Секрет моего начальника

      Первым, что увидел Лёня, открыв глаза, был высокий чужой потолок. Затем он услышал тихие, но навязчиво-весёлые звуки: электронное пиканье, знакомый мультяшный рингтон и быстрые щелчки. Лёня моргнул, пытаясь сосредоточиться на их источнике. В этот момент на большом экране телевизора вспыхнула резкая полоса цвета, от которой он непроизвольно поморщился и тихо выдохнул: — Ох... В углу дивана шевельнулось. Показалась рыжая макушка с торчащими в разные стороны волосами. Анжелика. Она сидела, поджав ноги, вся сосредоточенная на геймпаде в своих руках. На экране телевизора мультяшный персонаж прыгал по платформам. Девочка тут же оторвалась от игры и поставила её на паузу. Большие, чуть испуганные глаза уставились на Лёню. — Ой! Простите, я вас разбудила? — её голос прозвучал тихо и виновато. Лёня поспешно приподнялся на локте, пытаясь стряхнуть сон и нахлынувшую неловкость. Мышцы спины отозвались непритной, тянущей болью — напоминание о вчерашних бесконечных коробках. — Нет-нет, всё в порядке... Я просто... — он запнулся, не зная, что сказать. — А где...?       Видя, что он не сердится, Анжелика сразу успокоилась. — Папа сказал, можно поиграть, если тихо. Пока он завтрак готовит. — сообщила она доверительным шёпотом, словно делилась великой тайной, и кивнула в сторону кухни. Оттуда и вправду доносились приглушённые звуки. — Завтрак? — невольно переспросил Лёня. — Ага! — Лицо Анжелики озарилось солнечной улыбкой, и она с гордостью объявила, — Сегодня оладушная суббота! По её счастливому виду было ясно, что она считает это событие грандиозным. Лёня сел, и плед сполз с его плеч. Он огляделся. Гостиная в утреннем свете выглядела менее угрожающе, но по-прежнему стерильно и бездушно. Единственным ярким пятном был розовый детский плед, в который была закутана Анжелика. Девочка, не дождавшись продолжения беседы, уже вернулась к игре. Она лишь шевелила губами, беззвучно подбадривая героя. С кухни вышел Антон. На нём не было ни пижамы, ни костюма — лишь простые тёмные тренировочные брюки и серая свободная водолазка. — Проснулся уже? Доброе утро, — его голос звучал ровно, но приглушённо. — Надеюсь, она тебя не замучила? — Антон кивнул на дочь, а его взгляд скользнул по Лёне, быстро оценивая его состояние. — Папа, я тихо играла! Как ты и просил! — тут же отозвалась Анжелика, откладывая геймпад. — Ладно. Я закончил, пойдёмте завтракать. — произнёк вампир и так же бесшумно удалился. Девочка неловко выбралась из своего одеяла и поспешила вслед за блондином. Эхо босых ножек Анжелики, стучавших по паркету, быстро растворилось в глубине квартиры. Из-за двери кухни доносились приглушённые голоса. Анжелика что-то быстро и возбуждённо рассказывала, её звонкий голосок пробивался сквозь стены. Периодически ему отвечал низкий, спокойный голос Антона — короткие реплики, лишённые привычной офисной резкости. Сладковато-мучной запах становился всё явственнее. Оладушки. Самые настоящие оладьи. Мысль всё ещё казалась сюрреалистичной: Антон, вампир, каждую субботу жарит оладьи на кухне под весёлую болтовню дочери. Не выдержав, Лёня направился на кухню. Контраст с гостиной был разительным. Здесь царил тёплый, живой хаос, пропитанный сладким запахом оладий и детского шампуня. Анжелика уже сидела за столом, увлечённо уничтожая стопку золотисто-коричневых оладий на своей тарелке. Антон стоял рядом. В его позе не было и намёка на привычную безупречную выправку — сгорибшись, он опирался одной рукой на спинку стула дочери, а другой только что поставил перед ней чай. Его взгляд скользнул на Лёню, и в глазах мелькнуло что-то неуловимое: быстрая оценка, тень вчерашней усталости, а может, капля неловкости. В потоке утреннего света из окна его лицо казалось бледнее обычного, резче выделялись тени под глазами. — Чай или кофе? — голос вампира звучал ровно, но приглушённо. — Кофе... и два сахара. — автоматически ответил Лёня, обходя стол и опускаясь на стул напротив Анжелики. Его взгляд скользнул по тарелке в центре стола, где громоздилась целая пирамида из румяных, но слегка неидеальных оладий. Через минуту перед Лёней беззвучно опустилась кружка с чёрным кофе. Антон тем временем подошёл к дочери. Анжелика, увлечённая едой, уже разметала свои пышные рыжие кудри по лицу и тарелке. Вампир вздохнул — звук был почти неслышным. Он собрал в охапку непослушные пряди, и его длинные, наверняка ледяные пальцы с удивительной ловкостью и терпением начали заплетать их в лёгкое подобие косы. Движения были быстрыми, отработанными — явно часть привычного ритуала. Цель была проста: чтобы волосы не лезли в сироп и в рот. Анжелика даже не отвлеклась от еды, лишь слегка наклонила голову, покорно подчиняясь знакомым прикосновениям. Лёня заворожённо наблюдал. Этот жест — бытовой, интимный, лишённый всякой вампирской угрозы — казался невероятным зрелищем. Закончив, Антон нежно ткнул пальцем в затылок дочери: — Не размазывай сироп по щекам, — и направился к плите. Он налил ещё одну кружку кофе и сел во главе стола, между Лёней и Анжеликой. Антон отпил из своей кружки. Затем его рука потянулась к большой тарелке с оладьями. Движение было нарочито неспешным, почти ритуальным. Он взял одну небольшую оладийку — самую аккуратную, с ровным краем. Поднёс ко рту. Лёня замер, забыв дышать. «Он ест. При ней. Как обычный человек?» — вопрос грохотал в его голове. Антон положил кусочек в рот. Его челюсть медленно, неестественно ровно сдвинулась раз, другой. Выражение лица не изменилось — всё та же сосредоточенная маска. Он не поморщился, не выплюнул. Просто прожевал несколько раз с безупречной, почти механической точностью и проглотил. Затем снова отпил из кружки. Так он и продолжал пока недоел её до конца. Его взгляд скользнул к Анжелике. Контраст был разительным, почти болезненным. Девочка уминала оладьи, щедро политые сиропом, за обе щеки. Рыжие кудри, собранные отцом в небрежную косичку, прыгали в такт её оживлённым движениям. Щёки горели румянцем, губы блестели от сладкой липкости. Она причмокивала от удовольствия, болтая ногами под стулом, а её глаза сияли беззаботным счастьем. Каждое движение, каждый звук дышали жизнью, теплом, человечностью — всем тем, чего так катастрофически не хватало в безупречно-механическом действе её отца. Антон смотрел на неё, и в глубине его ледяных глаз на миг мелькнуло что-то неуловимое — тень то ли нежности, то ли недоумения перед этой бурлящей стихией жизни, которую он так старательно пытался имитировать ради неё. Затем его рука снова потянулась к тарелке с оладушками. На этот раз движение было менее осознанным, почти небрежным. Он слегка наклонился, длинные пальцы схватили первый попавшийся, чуть помятый оладий. Но в тот миг, когда он оказался у него в руке, его взгляд встретился с Лёниным. Вампир замер. Он втянул голову в плечи, будто пытаясь стать меньше. Его глаза, обычно такие пронзительные, резко отпрянули в сторону, уставившись в столешницу. В них не было ни вызова, ни ярости — только голая, неловкая растерянность, словно его поймали на чём-то глубоко личном и постыдном. Он съёжился, словно пытаясь спрятаться за спинкой стула, и поднёс оладушку ко рту робким, мелким движением. Откусил. Челюсть сработала с прежней механической точностью. Затем он схватил кружку, сделав глоток кофе — отчаянная попытка спрятать лицо, занять чем-то руки. Его взгляд упорно избегал Лёню, блуждая по столу, по стене, куда угодно — лишь бы не встречаться с глазами человека, который видел его в этом непривычно домашнем, уязвимом состоянии. Тишина звенела. И именно в этот момент мысль ударила Лёню с леденящей ясностью, разрезая гулкое молчание кухни: «Ему некомфортно? Из-за меня?» Но теперь понимание было глубже и горше. Антон корчился не от стыда за свою "игру". Ему было мучительно неловко от самого присутствия Лёни здесь, в этом святая святых — в их с Анжеликой доме, за их утренним столом. Он не знал, как себя вести, куда девать руки, как есть при постороннем, не выдавая всей искусственности процесса. Он привык к двоим — к дочери и к тишине. Лёня был нарушителем ритма, вторжением в хрупкий мирок, который Антон выстроил для Анжелики, где сам он был лишь неуклюжим актёром, играющим отца. Резкий, навязчивый рингтон ворвался в тишину. Громкая, современная, неуместно жизнерадостная мелодия резанула по напряжённой атмосфере. Антон вздрогнул всем телом, словно от удара током. Рука инстинктивно рванулась к карману треников. Он выхватил телефон, мельком взглянул на экран, и на его бледном лице проступила серая тень. Губы плотно сжались. Он тяжело, глубоко вздохнул, на мгновение прикрыв глаза. В этом вздохе было не просто раздражение — было смиренное, почти обречённое принятие очередного удара судьбы. Затем он медленно повернулся к дочери. Его взгляд, ещё секунду назад растерянный, стал плоским и неумолимым. Голос прозвучал тихо, но с ледяной, металлической твёрдостью, перекрывая весёлый рингтон: — Анжелика, — он произнёс имя чётко, разделяя слоги. — Почему мне звонит Татьяна Николаевна? Эффект был мгновенным. Анжелика замерла как вкопанная. Её щёки, ещё секунду назад надутые от оладьи, застыли в процессе жевания. Она непроизвольно ахнула, но звук заглушила еда, получилось лишь хриплое «Мпх!». — Не бебиии... — её голос сорвался в тонкий, визгливый крик. Она замахала липкими от сиропа ладошками перед лицом, словно отмахиваясь от самого звонка, от вопроса, от неминуемой кары. — Не я! Я ничего не делала! Антон не повысил голос. Он просто поднял руку в простом, но непререкаемом жесте «стоп». Его взгляд был прикован к дочери, не отпуская её ни на миг. — Маковка, — его голос смягчился, но оставался непреклонным. — Сначала прожуй. Потом расскажешь. Спокойно. — Он сделал паузу, наблюдая, как она судорожно сглотнула комок во рту. — И говори правду. Татьяна Николаевна не станет звонить родителям просто так на выходных. — Его палец замер над кнопкой «отклонить вызов» на экране телефона, давая ей последний шанс. Атмосфера на кухне снова переменилась. Давящая неловкость от его присутствия мгновенно испарилась, сменившись новым, куда более знакомым напряжением: Антон-родитель, столкнувшийся с детской провинностью. Девочка усердно прожевала, с трудом глотнула. — Я подралась с Никитой... — выпалила она одним духом, уткнувшись взглядом в остатки сиропа на тарелке. Антон не шелохнулся. Только пальцы, лежавшие на столе рядом с кружкой, едва заметно сжались. — Он снова тебя обзывал? — спросил он с подчёркнутой, опасно ровной интонацией. — Анжелика, я же говорил... — Я знаю! — Анжелика резко перебила его, подняв на отца глаза. — Я игнорировала его! Как ты и просил. Но он... — голос задрожал, — он начал дёргать меня за косу! Сильно! И тогда я... — она сделала глубокий вдох, выпрямившись, уперев взгляд прямо вампиру в глаза, — я его ударила. Как ты показывал. В нос. И... у него пошла кровь носом. Слово «кровь» повисло в воздухе тяжёлой, липкой каплей. — Кровь носом? — Антон произнёс это слишком тихо. Его брови медленно, словно подъёмные мосты, поползли вверх. Взгляд стал острым, сканирующим. Не гнев, а холодный, профессиональный интерес хирурга мелькнул в его глазах на миг. — Боже... Ты... — он резко оборвал себя, словно поймав на неуместной интонации. — Надеюсь, ты не сломала ему ничего? Перегородку? — Голос снова стал ровным, но натянутым, как струна. — Ты подошла? Спросила, как он? Помогла? Анжелика заёрзала. — Я хотела! Но он... он так закричал, схватился за нос и убежал! И потом весь день прятался от меня! — в её голосе прозвучала досада. — Но на уроке физкультуры он бегал... вроде нормально было. Нос... не кривой, — добавила она с детской прямотой. Наступила пауза. Антон медленно опустил взгляд на свои сжатые кулаки, потом разжал пальцы с видимым усилием. Когда он снова поднял глаза на дочь, в них не было ни гнева, ни паники. Была только усталая, глубокая серьёзность. — Хорошо. — Одно слово. Короткое. Веское. — Я тебя услышал. — Он кивнул один раз, как генерал, принимающий доклад. — Кушай. Потом позвоним Татьяне Николаевне вместе. Ты сама всё расскажешь. И извинишься. За удар. Не за то, что защищалась. За кровь. Поняла? Девочка в ответ чётко кивнула. Лёня сидел, словно парализованный. Этот бытовой конфликт — детская драка, звонок учительницы — вдруг обнажил перед ним пугающую глубину пропасти между Антоном и миром людей. Он знал, как ударить, чтобы пошла кровь. Мгновенно оценил риск перелома. Потребовал извиниться именно за кровь. Где-то в глубине, под слоем отцовской заботы, дремал хищник, для которого кровь — не трагедия, а факт, переменная в уравнении выживания. «Хорошо, я тебя услышал» — прозвучало не как фраза родителя, а как приговор стратега, уже просчитывающего следующий ход в игре под названием «нормальная жизнь дочери». Вспоминая вчерашние тексты о буднях Анжелики в дневнике Антона, слова вырвались у него сами, тихо, почти шёпотом, обращённые к девочке: — Анжелика... а этот мальчик... Никита... — он запнулся, ища безопасную формулировку. — Он... он часто так делает? Дёргает за косу? Обзывает? Эффект был электрическим. Анжелика вздрогнула, словно разбуженная, и оживилась, увидев выход из ледяного круга молчания отца. — Да! — выдохнула она с детской страстью к жалобам. — Постоянно! Он придурок! Говорит, рыжая как... — она резко замолкла, бросив быстрый, испуганный взгляд на отца. Она чуть не сорвалась, чуть не сказала обидное слово тут, при чужом. Антон поднял голову. Движение было медленным, как подъём тяжёлого шлагбаума. Прядь волос упала ему на лоб. Его глаза встретились со взглядом Лёни. В них не было ярости. Была ледяная, всепроникающая тяжесть. Глубокое, утомлённое недоумение. И едва уловимая искра чего-то иного — интереса? Оценки? Под этим гипнотическим, давящим взглядом Лёня покраснел до корней волос. Он чувствовал себя глупцом, сунувшим палку в осиное гнездо. Но отступать было поздно. Он сглотнул ком и продолжил, стараясь говорить ровно, глядя больше на Анжелику, чем на Антона: — А ты... — его голос дрогнул, — ...правильно сделала, что защитилась. Но... — он почти виновато взглянул на Антона, — ...но папа прав. Насчёт крови. Это... — он подбирал слово, понятное и девочке, и вампиру, — ...это уже слишком. Серьёзно. Надо было... позвать учителя. — Эта последняя фраза прозвучала как жалкая попытка найти компромисс.       Телефон наконец-то замолчал. То ли звонок прервался, то ли Антон, наконец, отклонил его одним точным движением большого пальца, не отрывая взгляда от Лёни. Воцарившаяся тишина показалась оглушительной. — «Серьёзно»... — тихо, с металлическим холодом в голосе, повторил Антон слова Лёни. Это была не насмешка, а странная, тяжёлая задумчивость. Он медленно перевёл взгляд с Лёни на дочь. — Ты слышала, Маковка? Даже... — он сделал крошечную паузу, — ...Лёня так считает. Что кровь — это «уже слишком». Что это «серьёзно». — В его словах сквозила горечь — не злоба, а горькое признание чужой правоты, которая больно ранила его собственную логику выживания. — Да знаю я, — надув губки, девочка сложила руки на груди замком. — Я же не специально так сильно его ударила. Да и Татьяна Николаевна опять бы сказала, что я ему нравлюсь и он так привлекает моё внимание. — Анжелика ещё мгновение смотрела в тарелку, а затем исподлобья бросила взгляд на вампира. — Ты ведь не злишься? — Нет. — А можно я тогда пойду ещё поиграю? — Уроки сделала? — Проверить надо. — рыжая макушка утвердительно кивнула. — Ладно, иди. Я позже проверю, а потом позвоним учительнице. Девочка тут же встрепенулась, спрыгнула со стула, на ходу схватила с тарелки оладушек и, бросив быстрое «Спасибо, пап!», чмокнула вампира в щёку. — Не ешь в зале! — автоматически сказал ей вслед Антон, но та уже ничего не слышала, пулей вылетая в гостиную к приставке. Он лишь махнул рукой и обречённо вздохнул. Тишина, наступившая на кухне, была густой и неловкой. Под тяжёлым взглядом Антона по спине побежали мурашки. Лёня упрямо смотрел в свою кружку, ощущая вину за неуместное вмешательство. — Знаешь, — его голос прозвучал тихо, без прежней металлической твёрдости, скорее обречённо. — Я потратил полгода, чтобы убедить её, что дать сдачи — это не стыдно. Что её границы имеют значение. Что она имеет право защищаться. Один твой вопрос — и она уже сомневается. Ищет оправдания. Говорит, что сделала это «не специально». Как будто защищать себя — это что-то, за что нужно извиняться. Лёня поднял глаза, готовый к упрёку, но увидел лишь усталость. — Я не хотел... Я просто спросил, — тихо сказал он. — Я знаю, что не хотел, — Антон вздохнул. — Ты хотел помочь. По-своему. Но твой подход не работает. Учительница говорит, что он так «привлекает внимание». — Он с горькой усмешкой повторил слова дочери. — А тем временем мою дочь дёргают за волосы и обзывают. Он помолчал, его взгляд снова стал отрешённым. — Я не учу её быть жестокой. Я учу её говорить на том языке, который единственный понятен таким, как он. Языке силы. Языке чётких границ. Чтобы один раз понял — и отстал. Навсегда. — Но этот язык... он такой грубый. Примитивный, — осторожно заметил Лёня. — Мир бывает грубым и примитивным, — мягко, но неумолимо парировал Антон. — Особенно в её возрасте. Можно, конечно, надеяться, что обидчик внезапно повзрослеет и поймёт все слова. А можно дать ему понять, что у её слов есть вес. В прямом смысле. — Лёня слушал, и ему вспомнились все школьные драки, где он старался отсидеться в стороне. Подход Антона был чудовищно эффективным и чудовищно чуждым ему. — Может мои методы и грубы, но они работают. Он сделал ей больно — она ответила. — Его взгляд скользнул по тарелке с остывающими оладьями, и на губах появилась лёгкая, почти бытовая гримаса. — Впрочем, оставим педагогические дебаты. Вампир поднялся из-за стола, собрав тарелки и кружки. — Тебя до дома подвести или такси вызвать? — отвернулся к раковине, включил воду. — А?.. — Лёня дёрнулся, — ...Я не знаю, я думал... — Шатен встал со стула и подошёл к моющему посуду вампиру, — ...Думал, что раз сегодня выходной, то ты... — Язык начал заплетаться, и Лёня не знал, куда себя деть. Глаза уставились в висящее полотенце, — ...В смысле, мы... — Он снял полотенце и жестом попросил отдать ему мокрую тарелку — хоть чем-то занять руки, — Эм... — Взгляд скользнул к холодильнику с детскими рисунками. Фраза «укусишь меня» казалась здесь слишком запретной, — Будешь... пить меня? — Пить? — Антон нахмурил брови, но через мгновение они взметнулись вверх, — Аа... Ты, ты ещё хочешь? — Он передал другую мокрую тарелку. — Да. Мне ещё нужна защита и уроки... — повторил Лёня, принимая тарелку и принимаясь яростно её вытирать, лишь бы скрыть смущение. Вампир молча кивнул, разглядывая покрытую пузырями кружку в своих руках, будто впервые видя её. — Но не сегодня, — буркнул он почти под нос, едва слышно, так что слова почти утонули в шуме воды. — Сегодня я хочу побыть дома... — Хорошо. Завтра? — В ответ вампир снова молча коротко кивнул. Тишина на кухне уже не была давящей. Её заполнил бытовой уют: шипение воды из-под крана и тихий звон посуды. Это молчание стало другим — не неловким, а почти мирным. Лёня украдкой наблюдал за руками вампира. Длинные, бледные пальцы с аккуратными, коротко остриженными ногтями ловко и методично смывали остатки сиропа и теста. Движения были экономными, точными, выверенными до миллиметра. Казалось, даже в таком простом деле, как мытьё посуды, в нём проявлялась та самая хищная, отработанная грация. Вампир молча коротко кивнул, ставя последнюю чистую тарелку на сушилку. Ритуал был завершён. — Спасибо за помощь, — Антон обернулся, взял тарелку с оставшимися оладьями и поставил её в холодильник. — Твоя одежда в зале, можешь переодеться в ванной. Как закончишь, постучись в мою комнату — я закажу тебе такси. — Хорошо, — успел ответить Лёня, прежде чем вампир скрылся в проходе. Он ещё раз медленно оглядел кухню: обычную, просторную, с холодильником, усеянным детскими рисунками. Затем вышел следом. В зале на диване, прямо как утром, закутавшись в плед, сидела Анжелика и увлечённо играла в приставку. Дверь в комнату Антона была закрыта. Вещи Лёни лежали аккуратно сложенными на кресле в углу. Он прошёл мимо девочки, взял свою одежду и уже собирался уйти, но, развернувшись, увидел, что рыжая девчушка оторвалась от экрана и смотрела на него прямо, настороженно-испытующе. — А вы знаете, что мой папа... — она запнулась, бросив взгляд на закрытую дверь, и закончила уже шёпотом, — ...не настоящий? Вопрос застал Лёню врасплох. Девочка говорила о том, что он вампир? Или о том, что он не родной отец? — Да, знаю... — Это ведь не смешно? — Нет, конечно нет, — Лёня почти машинально присел на край дивана рядом с ней. — Никита смеётся. Постоянно "брошенкой" и "сироткой" обзывает, — надув губы, выдохнула девочка. — Я папе такое не рассказываю. — Почему? — Лёня был искренне удивлён. Неужели у дочки вампира есть от него секреты? — Не знаю... — Анжелика уткнулась взглядом в геймпад в своих руках. — Мне кажется, его это обидит. Она замолчала. Не продолжала играть, просто сидела, словно сама загнала себя в тупик и теперь не знала, что делать дальше. — Слушай, а вы ведь в прошлый раз за платьем ездили, — вдруг вспомнил Лёня их прошлую встречу. — Ага, — кивнула девочка, хотя грусть всё ещё висела на ней тяжёлой тенью. — И папе костюм взяли... — А покажешь? — Пойдем-те, — оживившись, Анжелика выбралась из кокона пледа и махнула рукой в сторону своей комнаты. Кажется, тяжёлые мысли удалось отогнать. По крайней мере, на время. Лёня застыл на пороге, пока Анжелика прошла вглубь комнаты, взяла телефон и принялась листать галерею в поисках фотографии. Его взгляд скользнул по полке над столом, уставленной куклами. И там, с самого края, стояла она — кукла с голубой кожей и жёлтыми волосами. Та самая, которую он помог найти вампиру в той злополучной командировке. — Вот! — Девочка быстро подошла и протянула Лёне телефон. На экране была фотография, сделанная перед большим зеркалом. Первое, что бросилось в глаза, — ослепительно яркое красное пятно. Алый капюшон и плащик, платье с рюшами, рыжие кудри и даже красные колготки с чешками. «Красная Шапочка», — промелькнуло у него в голове. Под колени её бережно держал высокий Серый Волк. Его лицо скрывала рука с телефоном. А прямо под подбородком, резко контрастируя со всем бледно-серым образом Волка, алело ещё одно ярко-красное пятно, перечёркивающее его шею. Ошейник. Цепь от него опускалась и вновь поднималась, заканчиваясь в небольшом кулачке Анжелики. — Папа вообще не любит фотографиться, — с гордостью сообщила Анжелика, наблюдая за его реакцией. — Но я его уговорила! На память. — Очень красиво... — только и смог выдавить Лёня, чувствуя, как у него похолодели пальцы. — Круто, да? — Девочка закивала, широко улыбаясь. — Нам даже грамоту выдали за костюмы! Лёня молчал. Какая, к чёрту, грамота? Он видел на фото только ошейник. — Очень... оригинально получилось, — всё, что смог выдавить, возвращая телефон. Его улыбка стала напряжённой. — А почему он... в ошейнике? — всё же решился спросить Лёня. — Ну, вы в прошлый раз говорили, что злых собак держат на привязи и в наморднике. Но ведь и домашних тоже держат на ошейнике! Я спросила у папы, есть ли домашние волки. Он сказал, что не знает. И вот... у меня теперь есть домашний волк! — Девочка легонько хихикнула, прикрыв рот. — Он точно не скушает Красную Шапочку. — Это... очень умно, — неловкая улыбка вновь тронула его губы. — Ну ладно, мне пора собираться домой. — Угу, — Анжелика кивнула и застряла рядом в дверном проёме. — А вы к нам ещё будете заходить? — неловко выдохнула она, теребя красный кулончик в виде звёздочки. — Честно? Не знаю. — Приходите! — её глаза загорелись. — Из-за вас папа приготовил сегодня больше, чем обычно! — выпалила Анжелика и тут же умчалась в зал, где снова раздались звуки игры. «Приготовил больше, чем обычно...» А Лёня так и не решился съесть хотя бы один. Боялся нарушить хрупкий баланс этого странного завтрака, где один человек ел за троих, а двое других лишь изображали процесс. Он прошёл в ванную, сменил мягную домашнюю одежду на свою, пропахшую запахом архивной пыли. Разница была разительной, будто он надел обратно свою старую кожу. Аккуратно сложив вещи, вышел и замер у закрытой двери в комнату Антона. Сделал глубокий вдох и постучал. Дверь открылась почти мгновенно, словно Антон стоял за ней всё это время. — Сейчас закажу такси, — ровным, безэмоциональным голосом произнёс Антон, пропуская все формальности. Двинулся по коридору к выходу, чтобы проводить гостя, не глядя на него, уткнувшись в экран телефона. Лёня послушно последовал за ним, чувствуя себя нелепо в этой немой процессии. Антон замер у входной двери, его поза была прямой и отстранённой, взгляд устремлён в пустоту где-то над плечом Лёни. Тот потянулся было к ручке, но замер. — Антон, — тихо произнёс он, заставляя вампира наконец перевести на него взгляд. — Спасибо. За ночлег. И за завтрак. Это было... — он запнулся, подбирая слово, которое не звучало бы как насмешка, — ...очень мило с твоей стороны. Вампир застыл на мгновение. Его остекленевший взгляд дрогнул, в глубине глаз мелькнуло что-то сложное и неуловимое — может, усталая признательность, а может, облегчение от того, что гость наконец уходит и можно остаться в одиночестве. Он лишь молча, почти незаметно кивнул, и его пальцы снова сомкнулись на телефоне. Лёня вышел на площадку, и дверь закрылась за его спиной с тихим, но безжалостно окончательным щелчком замка. Спускаясь в лифте, он чувствовал, как напряжение постепенно отпускает, сменяясь гудящей пустотой. «Появится ли запись об этом в той кожаной книжке?» — пронеслось у него в голове, когда он вышел на улицу и глотнул холодного воздуха. «О моей ночёвке. Об оладьях. О том, как он пытался есть и как неловко ему было?» Почему-то Лёне отчаянно хотелось снова оказаться на её страницах. Быть зафиксированным в этом странном, двойном мире вампира, который учил дочь давать сдачи, но краснел от постороннего взгляда за утренним чаем.