Демонические оковы привязанности

Светлые лепестки цветущих мандариновых деревьев походили на крылья бабочек, изящно порхающих в воздухе. Цитрусовый аромат окутывал всю обширную рощу, а солнечный свет светлой вуалью бросал на выложенную драгоценными камнями тропинку свои лучи.  Персиковые глаза любовались этим райским пейзажем, однако в глубине их вермильонного оттенка уже когда-то давно умерла та радость, которая могла бы сейчас окутать сердце. Она лежала среди обсохших и скрюченных останков былых чувств спокойствия и счастья, постепенно разлагаясь до основания и распространяя отвратительное зловоние.  Прямо как от зияющей дыры у него на груди, кровоточащей и гноящейся, оставшейся мерзким клеймом, напоминающим о том, что он совершил. Была показателем его беспомощности, немощности и отсутствия предрасположенности к духовному развитию, но даже с оторванными крыльями он был готов лететь к вершине и спасти всех, кого собирался.  Темные ресницы, словно два веера опустили на бледные, практически белые, щеки резные тени, походившие на узор на драгоценном фарфоре. За спиной послышались тяжелые шаги и треск веток. Хуа Бинань вздохнул.  А вот и причина, по которой он обречен оставшийся кусочек своей жизни носить эту рану на груди и ощущать нестерпимую обычному человеку боль от разложения собственного тела заживо.  Впрочем, он сам выбрал такой путь. Некоторое время тянулось молчание, которое никто не намерен был нарушать, пока глубокий и тягучий, словно нуга голос с ноткой раздражения не бросил: — Ты снова сломал посаженные мной олеандры. Скажи, мне действительно так необходимо отрывать тебе голову? — Этому достопочтенному нет дела до жалких сорняков, которые ты там выращиваешь. И посмотрим, кто кому первый голову оторвет.  — Зачем ты пришел? — не стал продолжать эту бессмысленную перепалку Хуа Бинань после тяжелого вздоха.  — Дай мне увидеть Чу Ваньнина. Хуа Бинань нахмурился и медленно повернулся к Мо Жаню лицом. Они долго смерили друг друга взглядами, меж которых напряжение готово было проецировать яркие молнии, прежде чем уголки тонких губ целителя приподнялись, изображая ироничную ухмылку: — А если я скажу тебе, что он уже мертв? И ты больше никогда не сможешь навестить его? Тасянь-цзюнь угрожающе сощурил фиалковые глаза, складывая руки на груди: — Ты бы не стал дурить этого достопочтенного, если бы это было так.  Хуа Бинань шире улыбнулся, чувствуя подступающее раздражение и тошноту от стоящего перед ним человека. Мо Жань с самого начала был невыносимым. Его излишнее подхалимство к Чу Ваньнину выводило из себя. Он крутился у ног их учителя как неприкаянный пес, ищущий ласки и заботы. И зоркий глаз Ши Мэя видел, как Чу Ваньнин на самом деле относился к Мо Жаню и что все маневры и методы последнего положительно влияли на их отношения учителя и ученика.  Гнев все сильнее овладевал Хуа Бинанем по мере того, как шло время. Однако он не был добрым и открытым на самом деле. Он считал, что не имеет права испытывать эти чувства после того, что пережила его мама. Она страдала и он должен был страдать. У Ши Мэя была цель, и он не смел и на шаг отступить от нее ради доброты какого-то мерзкого проходимца, которому просто повезло оказаться на Пике Сышэн.  — Что ж, ты угадал. Неплохая проницательность для тупой псины.  Мо Жань ядовито улыбнулся и ответил с тем же раздражением, в мыслях размазывая по лицу собеседника грязь: — Тухлые угрозы ободранного лиса. Наконец-то начал себе соответствовать. Так где Чу Ваньнин? Хуа Бинань потерял всякое терпение: — Проваливай. — Этот достопочтенный не уйдет, пока ты не дашь ему доступ к покоям Чу Ваньнина.  Ши Мэй сжал кулаки под тканью ханьфу настолько сильно, что почувствовал тупую боль и хруст в костяшках. Злость в груди походила на кипящее масло, которое он мог выплеснуть только на стоящего перед ним живого мертвеца, которого он собственноручно воскресил и теперь жалел о том, что вообще притронулся к грязным останкам этого гнусного императора предыдущего мира.  Хозяевами которого остались теперь только они вдвоем.  Хуа Бинань развернулся, а рукава его одеяний всколыхнулись крыльями утонченного черного лебедя, собирающегося улететь подальше от этого неприятного разговора.  Стоило его руки коснуться цепким ледяным пальцам, заставляя его остановится, как из под ханьфу выползла маленькая змея и, громко зашипев, вонзила острые ядовитые клыки в мертвую плоть, с целью защитить своего хозяина и убить недоброжелателя. Однако стоило ей понять, что человек, которого она укусила, оказался уже не первый день мертвым и даже не пошатнулся от ее смертоносного яда, как рептилия тут же юркнула обратно в рукав Хуа Бинаня, обиженно шикнув раздвоенным языком. Целитель попытался высвободить руку из хватки Тасянь-цзюня, но это было так же тщетно, как если бы он решился в одиночку сдвинуть гору. Выразительно закатив глаза, Хуа Бинань в упор посмотрел на своего бывшего шиди и едва заметно цыкнул: — Отпусти меня сейчас же. Холодом его голоса можно было бы заморозить лаву, превратив в кусок камня сердца, которым довелось бы услышать такой тон мастера Ханьлиня. Глаза Мо Жаня заволокло темной дымкой убийственного намерения, от чего Хуа Бинань неосознанно напрягся. В конце концов, их навыки в боевых искусствах были в сравнении неба и земли. Если бы не факт контроля разума демоническим цветком вечного сожаления восьми страданий бытия, то голова первоклассного лекаря Гуюэе уже давно была бы раздавлена сапогом Мо Жаня, а кровь забрызгала сверкающие драгоценные камни, инкрустированные в дорожку.  — Я требую увидеть Чу Ваньнина. Хуа Бинань уже чувствовал боль между бровей от усилия извечно их хмурить всего лишь за несколько минут их разговора. Он поддался вперед и безапелляционно с его губ сорвалось: — Я приказываю тебе. — Это приказ.  Оба голоса прозвучали одновременно, из-за чего на несколько секунд оба пребывали в легком замешательстве, прежде чем снова одновременно не произнесли: — Да кто ты такой, чтобы мне приказывать?! Хуа Бинань злобно усмехнулся и покачал головой. Казалось, будто все его слова и поведение было пропитано ядом настолько, что можно было отравиться лишь от одного взгляда: — Ты глянь: ну почему ты не можешь вести себя послушно, как милый маленький пес и просто не убрать свою вонючую лапу? Даже после смерти ты все такой же невыносимый смутьян, который не желает никого слушать!  Его запястье издало неприятный хруст, от чего кисть несколько ослабла и безвольно повисла, не в силах больше сопротивляться чужому напору. — Пошел ты к матери своей в утробу. Этот достопочтенный будет ломать тебе- Не успел он договорить, как молниеносное прикосновение заставило его замолчать и потерять в глазах фокус.  Хуа Бинань медленно выпрямился, безразличным взглядом осмотрев чужое умиротворенное лицо, прежде чем здоровой рукой нанести Мо Жаню удар кулаком по лицу. Мужчина пошатнулся, а Ши Мэй в это время тщательно обтер руку о свое ханьфу, достав из-за пазухи флакон с обеззараживающим средством, обильно облив им собственную ладонь, которой ему пришлось касаться этого мертвеца.  — Будет тебе Чу Ваньнин, конечно. Ублюдок. Я не позволю тебе оскорблять мою мать.  Желание оторвать чужое достоинство было сильнее всех посторонних потребностей и мечт Хуа Бинаня в текущую секунду, но он сделал над собой усилие и рассудил, что рациональнее просто уйти и побыть одному.  Сначала он развернулся, молча удаляясь с места происшествия, но затем вспомнил, что оставлять свое смертоносное оружие без присмотра - опрометчиво, поэтому щелкнул пальцами здоровой руки, побуждая Мо Жаня к действию послушно следовать за своим хозяином.  И все-таки физическая сила этого сукиного сына была просто поразительна, несмотря на то, что тот лишен духовного ядра. Нужно было срочно выпить средство приостанавливающее кровотечение и перевязать руку. 

***

Хуа Бинань привык жить в одиночестве. Сколько он себя помнил, после произошедшего с его мамой, ему приходилось выживать самостоятельно, не от кого не завися.  И только когда ему повстречался Сюэ Чженъюн, мальчик нашел в этом некую надежду на продолжение своей жизни. Потому что он не имел права умереть до того, как свершит возмездие за всех страждущих костяных бабочек и не вернет их обратно домой.  С самого начала он познакомился с Сюэ Мэном. Избалованным и высокомерным уже в юном возрасте сыне феникса, раскрывающего свой неотразимый хвост при любой удобной возможности. Однако он был с добрым и чистым сердцем, поэтому отдал Ши Мэю часть своих засахаренных фруктов. Ши Мэй терпеть их не мог и еле сделал над собой усилие сказать слова благодарности. Но так и не осмелился вернуть или выкинуть этот подарок.  Но Сюэ Мэн никогда не придавал тихоне-Мэю огромного значения. И если говорить о Сюэ Мэне, то и другие ученики Пика Сышэн не обращали внимания на вечно молчащего и сидящего в тени мальчика с красивыми глазами.  Поэтому каждый раз он ел один, занимался один и гулял один.  По прошествии времени одиночество стало для него вторым «я», поэтому он спокойно сносил это умиротворение и мертвое спокойствие вокруг себя.  До появления Мо Жаня.  Мо Жань с самого первого своего визита на Пик Сышэн был крайне тихим и скромным, как Ши Мэю удалось выяснить из слов Сюэ Мэна, поэтому у мальчика даже зародилось желание познакомиться с ним, в силу родственного характера.  И о как же он споткнулся об истинного Мо Жаня.  Его характер вызывал отвращение у Ши Мэя по началу. В конце концов он сам не мог так себя вести, ведь привлечение излишнего количества внимания являлось претящим его плану. До одного разговора у реки Найхэ, которая протекала рядом с Пиком Сышэн, Ши Мэй, возможно, так бы и остался отстраненным и безразличным по отношению к Мо Жаню.  Хотя ученикам строго запрещалось посещать это место, тем не менее оно изобиловало флорой и фауной, которой так интересовался Ши Мэй.  Пока он записывал в блокнот некоторую информацию о различных растениях, сзади него внезапно раздался звонкий мальчишеский голос: — Ого, Ши Мэй, а что ты пишешь? Хуа Бинань подпрыгнул и развернулся, встречаясь с большими и блестящими наивным интересом глазами Мо Жаня. Ши Мэй взял себя в руки, хотя внутри он бы саркастично задал риторический вопрос: «С отсутствием мозгов разве сюда можно попасть?», однако сейчас он должен был играть милого тихоню, поэтому мягко улыбнулся, всем своим видом демонстрируя святого ангела: — Ничего особенного. А ты что здесь делаешь, А-Жань?  «Фу, и как только мне это в голову пришло?» Мо Жань просветлел и подсел ближе, не замечая, как его шисюн дернулся, едва машинально не отсев от него подальше.  — Тебя учитель искал, вот я и вызвался помочь! На самом деле у моих ровесников еще идут занятия, но, представляешь, у меня недавно появилось золотое ядро, поэтому я- — Что?   Мо Жань глупо моргнул, будучи перебитым шокированным Ши Мэем. Тогда последний еще был ребенком и не умел в полной мере держать себя в руках, хотя делал положительные успехи на актерском поприще. Мальчик поспешил кашлянуть в кулак, одарив своего шиди радостным и теплым взглядом: — Прости, просто я удивился, что ты так рано сумел сформировать духовное ядро. Я очень за тебя рад.  «Удачливый щенок. Мне до сих пор не удалось.» Мо Жань счастливо улыбнулся и закивал головой: — Ты тоже так считаешь? Вот и учитель сказал, что это удивительно! А я думал примерно у всех оно рано сформи…сфор-… Ай, какое сложное слово. Чужой безудержный лепет постепенно канул в вакууме разума, точно Ши Мэя погружали все глубже и глубже под воду, сдавливая грудь такой новостью.  Так быстро сформировать духовное ядро под силу только одаренному талантом к боевым искусствам заклинателю. Причем не просто талантом, а скорее фонтанирующим и безудержным запасом духовной энергии. И в будущем его сила будет только расти. Нужно будет использовать это. «От него все-таки может быть польза…» — Мама говорила, что я стану очень сильным, когда вырасту. Поэтому я хочу таким и быть, чтобы она смотрела на меня и гордилась! Мо Жань уверенно подбоченился и улыбнулся, хотя его глаза тоскливо заблестели.  Услышав это, Ши Мэя точно рывком вытащили из этого душного кома из негативных мыслей о возможной стратегии достижения своего плана путем применения Мо Жаня как оружия. Персиковые глаза взглянули на мальчика, который силился не заплакать, вспоминая маму.  «Слабак.» Первое о чем подумал Ши Мэй, прежде чем улыбка постепенно сходила с его лица.  Он хотел промолчать, потому что это было не его дело, но губы и язык сделали все без его ведома, поэтому спустя секунду он услышал от себя тихое: — Конечно станешь. Я думаю, она обрадуется.  Мо Жань посмотрел на Ши Мэя, и сморгнул пару предательски упавших слезинок.  — Ши Мэй, а у тебя… Где твоя мама?  Ши Мэй почувствовал, как его сердце замерло, и готов был поклясться, что на секунду точно умер. Перед его глазами пронеслись все пугающие и отвратительные воспоминания, а в ушах зазвучал отчаянный крик умирающей женщины: «Беги!!! Скорее убегай!» Мальчик вздрогнул, когда до его плеча дотронулась чужая рука.  — Ши Мэй, ты в порядке? Прости, если спросил не то. Мо Жань убрал руку, а Хуа Бинань пару раз моргнул, возвращая на свое лицо краски, однако внутри готов был вывернуться наизнанку и закричать так громко, чтобы больше никогда не быть в силах произнести ни звука. Он натянуто улыбнулся и погладил сидящего рядом с ним обеспокоенного мальчика по голове: — Не волнуйся. Просто задумался. Я не помню свою маму.  Внезапно Ши Мэй пошатнулся и почувствовал запах мыльного корня с перемешанными нотками аромата куриных ребрышек из зала Мэнпо, исходящие от черных волос, заплетенных в высокий хвост, а на талии у него сомкнулась пара тонких детских рук, крепко обнимая.  Ши Мэй даже не успел что-либо предпринять. Он уже сбился со счета, сколько раз за все время знакомства с Мо Жанем чувствовал этот ступор и шок.  В другой ситуации он бы аккуратно оттолкнул тактильного доброжелателя, с дергающейся улыбкой извиняясь и говоря, что с ним все нормально и не стоит его успокаивать. Но сейчас почему-то он замер, будто превратился в нефритовое изваяние, не в силах пошевелиться.  Наверное, это его первые объятия с кем-то за прошедшие пять лет после того кошмара.  Тишину разрушало размеренное течение реки неподалеку и чириканье затаившихся в кустах птиц. Хуа Бинань чувствовал, как его сорвавшееся только что на безостановочный бег сердце спустя пару секунд начинает замедляться, выравнивая дыхание.  Оглянувшись по разным сторонам, его взгляд остановился на макушке Мо Жаня, по которой ему впервые не хотелось ударить. Он вздохнул и спросил: — Ты чего?  Приглушенный голос обнимающего его мальчика раздался где-то на уровне его груди: — Я подумал, что тебе стало грустно, поэтому решил обнять. Моя мама всегда так делала, когда мне было плохо, и на сердце сразу становилось спокойнее. Вот и ты теперь ощутишь то же, что и я когда-то, шисюн. Что-то внутри Ши Мэя с громким треском начало рушится. Однако он успел судорожно залепить свою развалившуюся маску спокойствия и доброты, не выказав и тени боли или раздражения.  — Эм… — он высвободился из чужих цепких рук и, отвернувшись, начал собирать фолианты и листы, на которых он недавно делал записи, прежде чем выходнул — Спасибо, А-Жань.  Мо Жань тепло улыбнулся, демонстрируя свои очаровательные ямочки на щеках: — Тебе лучше? Ши Мэй прижал к себе письменные принадлежности и едва вытянул из себя обрывистое: — Да. 

***

Сердце готово было разорваться на части, когда он видел перед собой сжавшегося в болезненных конвульсиях подростка, который продолжал, несмотря ни на что, бороться с темной сущностью, постепенно занимающую его душу и сердце. Он отчаянно протягивал руку к сидящему перед ним Чу Ваньнину, ища помощи с его стороны.  Но он не сможет помочь. Уже никогда.  Ши Мэй неподвижно сидел и смотрел на скрючившуюся фигуру своего шиди, не демонстрируя и намека на сострадание.  Когда-то он думал использовать его как сосуд для демонического цветка, однако тогда он не был уверен, что готов был испытывать на себе обожание этого мокрого и грязного щенка с подворотни, а уж тем более видеть его практически постоянно. Но тот случай около реки заставил его колебаться. Ведь Мо Жань никогда не причинял ему реального зла и не был враждебно к нему настроен.  Но также был до жути силен. Ши Мэю давно пришлось признать, что они были чем-то похожи. Точнее, их судьба. Оба брошенные на улице жестокой судьбой, без родных и близких, с постоянной потребностью в выживании каждый день и с минимальными на то возможностями.  Ши Мэй соврал бы, если бы сказал, что был абсолютно равнодушен к этому человеку.  Но он дал сам себе зарок больше никогда не испытывать к кому бы то ни было жалость и руководствоваться исключительно своим планом по возвращению костяных бабочек домой, читая его как мантру перед сном. Ни к кому не привязываться, не влюбляться и тем более не плакать по людям, из-за которых в душе все же зародилась привязанность.  Это просто глупые чувства. Их можно сдерживать. То чувство, которое он испытал к Чу Ваньнину, Ши Мэй предпочел назвать влюбленностью, чтобы хотя бы немного походить на живого человека и не сойти с ума от репродуктивности демонстрируемых им фальшивых эмоций каждый день.  Но к Мо Жаню он почему-то не мог быть столь же снисходительным. Признаться, на самом деле ему не было дела до того, что тот бегал вокруг Чу Ваньнина на протяжении каждых занятий, однако его духовная мощь была слишком очевидна.  Если этому бродяге удастся раскрыть тайный замысел Ши Мэя через причинение вреда Чу Ваньнину, тогда он первым же делом пойдет докладывать главе школы. Также не стоит забывать и о Сюэ Мэне, души не чаявшем в собственном учителе. А это проблема.  Чу Ваньнину же было в общем-то все равно на странное поведение своих учеников, поэтому обнародование истины сразу же с его стороны было бы маловероятно. И после этого Ши Мэй пришел к выводу, что было бы неплохо узурпировать сначала самого опасного, но способного, а уже потом решить, что делать дальше. Он догадывался, что Мо Жань придет помешать ему. Вот только никак не ожидал, что станет практически на коленях просить добровольно использовать его, вместо Чу Ваньнина.  Хуа Бинань всегда думал, что то тупое и, казалось бы, прозаичное чувство, которое он испытал в тот день было совокупностью всех им пережитых страданий, с характером перекрывшей тогда павильон Алого Лотоса густой пеленой дождя и его неопытности в отношении всех факторов и людей, потенциально являющимися ступенями к достижению его цели.  Но рассуждая об этом сейчас и смотря на «человека», который являлся единственным, кто был в состоянии с ним разговаривать в этом одиноком логове демонического дракона, даже несмотря на то, что коллизии преследовали каждый их диалог, а сам Мо Жань с каждым днем все яростнее отказывался подчиняться, Хуа Бинань сомневался. Сомневался в собственной ненависти к этому инструменту.  Он рвал на себе волосы и стискивал зубы до боли, но не мог не признать, что будучи отвергнутым и презираемым всем миром злодеем, он так и не добился любви ни от кого, кроме контролируемого цветком вечного сожаления восьми страданий бытия Мо Жаня. Это было фальшью. Просто побочным эффектом подчинения. Но после стольких дней одиночества, когда даже его копия отвернулась от него, это казалось чем-то, о чем можно задуматься.  И чем-то, что можно сохранить. Каждый раз, когда он вспоминал Чу Ваньнина, он не испытывал ничего, кроме усталости и тупого раздражения. Они никогда не смогут понять друг друга. И Хуа Бинань прекрасно осознавал, что даже если он на коленях будет демонстрировать и рассказывать, что в мире творят и сотворили с костяными бабочками, Чу Ваньнин не встанет на его сторону. Старейшина Юйхэн был охотником за спасением всего людского, а старейшина Ханьлинь - демонического.  Это априори не могло идти параллельно друг другу.  Стоя в темном зале, где было разбросано множество свитков, Хуа Бинань смотрел на стоящего перед ним мертвеца, который снова отказывался его слушать. Интересно, найдется ли человек, который согласится его выслушать и выполнить его просьбы в этой несчастной, полной прогнившей цикличности, жизни?  Тяжкий вздох сорвался с губ старейшины Ханьлиня, и он облокотился о рядом стоящий столб, потирая точку между бровей. — Ты серьезно убил его?! Отвечай!  Хуа Бинань нахмурился сильнее. — Если ты не ответишь этому достопочтенному сейчас же, я- — А-Жань. Тихий и нежный голос обрушил на комнату тяжелый и душащий исполинский валун в виде гробовой тишины. Хуа Бинань все еще смотрел себе под ноги, в то время как Мо Жань замер на расстоянии от него, не в силах поверить услышанному.  — Ты…  Спустя мгновение Тасянь-цзюнь оказался прямо перед Хуа Бинанем и, вцепившись в нефритовые щеки, поднял его голову, подставляя практически такое же мертвенно бледное лицо целителя под тусклый свет свечей. Мо Жань просто не мог поверить, что этот мерзкий лжец мог оказаться Ши Мэем, поэтому сквозь зубы процедил: — Не смей осквернять собой образ Ши Мэя, притворяясь им, блядское отродье. По комнате прокатился заливистый смех, содержащий в себе всю ту иронию вперемешку с ненавистью, что готовы были заставить людей корчится от отвращения в диссонансе глубины таких противоречивых эмоций.  Хуа Бинань схватился рукой за запястье Мо Жаня, не в силах оторвать от своего лица его руку: — Осквернять? Ха-ха-ха, да ты хотя бы осознаешь, насколько твой Ши Мэй прогнивший и черствый человек, гребанный ты болван! Потянувшись другой рукой, чтобы снова попытаться взять под контроль непослушную марионетку, та была остановлена и отброшена, оказавшись вновь сломанной. Старейшина Ханьлинь цыкнул и зашипел от боли, но изломанная улыбка на его лице внезапно стала самой нежной и мягкой, а взгляд обратился на стоящего перед ним мужчину с таким обожанием и снисходительностью, что даже Тасянь-цзюнь отшатнулся, убирая от него руки подальше, словно только что дотронулся до полчища опарышей.  Но Хуа Бинань продолжил насмехаться над ним, сделав интонацию голоса как можно более похожей на ту, которая была у него когда-то, будучи учеником Пика Сышэн: — Что такое, А-Жань? Тебе плохо? — он сделал шаг навстречу своему бывшему шиди, в то время как тот слегка отступил на шаг назад, — Может быть, ты все еще скучаешь по этому? — он указал на свое очаровательное, излучающее доброту и божественное сияние лицо, прежде чем грустно приложить пальцы здоровой ладони к губам и притворно изумленно предположить, — А может быть, тебе хочется вернуть Ши Мэя, чтобы пользоваться его присутствием в угоду собственному самолюбию? Он бы как слуга таскал тебе приготовленные ненаглядным Чу Ваньнином пельмени, а Его Величество наступающий на бессмертных император бы в это время занимал свои мысли способами подчинения своего ненавистно-любимого учителя, питая к нему невесть какие чувства. Как же трогательно! Постепенно он подходил все ближе, пока не оказался совсем вплотную к Мо Жаню, уже в ответ собираясь схватить его за лицо, но чужая рука предотвратила этот маневр, поэтому Хуа Бинань пересилил боль и, пока хриплые смешки плавно перетекли в заливистый приступ смеха, зацепился за ворот черных одеяний Тасянь-цзюня, притягивая его ближе к себе и шипя, точно умирающая на солнце от жажды и голода змея: — Так вот знай, что ты никогда не был, не являешься и не будешь достойным получить ту любовь, которую желаешь! Как ты сказал? Отродье? — смешок зайчиком отскочил от стены, прежде чем вернуться к своему хозяину в виде заискивающего шепота — Кого же Ваше Императорское Величество считает отродьем? Неужели меня? О, какое очаровательное интеллектуальное умозаключение моей личности с точки зрения моих моральных качеств, я сейчас зааплодирую, да только наш всеми обожаемый, заслуживающий внимания и жалости Мо Жань сломал мне руку в который раз! — голос резко стал громче на последних словах, ледяной стрелой вонзившись в горло собеседника, а персиковый взгляд резанул по лицу остро наточенным клинком.  —… —…А-Жань.  Спустя долгое молчание, во время которого они смотрели друг на друга, Хуа Бинань снова произнес это ненавистное прозвище, от которого ему так и хотелось помыть рот, вот только это единственное, что могло предотвратить неистовство Тасянь-цзюня хотя бы коротким замешательством.  Металлический привкус крови от переизбытка духовной мощи Мо Жаня, которого Хуа Бинань все еще пытался контролировать, ощущался горечью на языке. Руки Тасянь-цзюня безвольно опустились воль тела, когда целитель дотронулся до его ледяного лица тонкими пальцами и, смиренным взглядом встретившись с потемневшим фиалковым, демонстрирующим отказывающийся подчиниться мертвый разум Мо Жаня, украдкой улыбнулся одними уголками губ: — Ты никому не нужен. Чу Ваньнину нет дела до такого тебя, просто потому что у него есть кое-кто получше. До меня никому нет дела только потому что я проявил свою доброту и заботу по отношению к самому себе из этого мира и не позволил увидеть и прочувствовать все то, что я испытал за две этих жизни, однако же он возомнил из себя праведника и решил отвернуться от меня, разгуливая по миру… Хотя бы без глаз. А все считают, что он вернулся на путь исправления.  Тасянь-цзюнь молча смотрел на него, однако казалось, что в его взгляде что-то изменилось. — Тебя же это бесит. Ты ненавидишь того себя, которому просто повезло переродиться здесь и начать все заново. Моему второму «я» просто повезло, что он остался в неведении и ему удалось начать все заново.  Улыбка стала походить на приклеенную маску на лице Хуа Бинаня, а в груди все сильнее и сильнее разгоралось пламя боли.  — По природе же своей они ничем не отличаются от нас… Пошатнувшись, он уткнулся в вынужденного неподвижно стоять Мо Жаня. Ему уже было все равно, потому что боль была невыносимая и заглушала все другие мысли и желания.  Старейшина Ханьлинь отпустил чужие парадные одеяния, скользнув рукой по груди Тасянь-цзюня, остановившись в том месте, где у последнего должно было быть сердце.  Стука там уже давно не было, как и тепла.  Все вокруг пропиталось холодом и морозом от царившей за стенами дворца зимы.  Они уже долгое время находятся в заточении собственного одиночества не в силах выбраться из этой остановившейся временной петли, внутри которой невозможно было ни умереть, ни переродиться.  Один, в глубине души мечтающий умереть, уже навсегда останется живым, а другой, мечтающий стать живым, уже навсегда останется мертвым.  К горлу постепенно подступала кровь, окрашивая губы в алый, тонкими струйками стекая вниз на ледяную плитку. Голова Хуа Бинаня была поднята чужой ладонью, но его расфокусированный от иссякнувших духовных сил взгляд мог различить только размытую картинку бледного лица перед собой.  Хуа Бинаню показалось, что он уже умер и находится во владениях дьявола, а эта холодная рука постепенно, капля за каплей, вытягивает из него жизненные силы земной души, не давая ему переродиться в новом теле.  Его кровь осталась на нефритово-белых кончиках пальцев Мо Жаня, но едва ли это взволновало их обоих, так как за столько лет они умылись и людской и демонической кровью несколько сотен раз, что какая-то жалкая капля не представляла собой ничего особенного.  Алые лепестки сладкой горячей жидкости на сухих губах целителя постепенно стыли под ледяными губами уже давно отдавшего свою душу другой версии себя императора, в своем мире ни на секунду не освободившегося от крепко связавших его эфемерных нитей демона, который использовал его в своих целях с того момента и до сих пор.  Хуа Бинань из последних сил сумел подчинить разум Тасянь-цзюня цветку, соединяющего их души в одно целое, от чего старейшине Ханьлиню всегда становилось тошно и от самого себя и от человека, с которым он согласился разделить эту ношу.  Но, как принято считать, долгая жизнь в одиночестве может оказаться тяжелее смерти, а Хуа Бинань не мог умереть.  Пусть даже этот пустой сосуд, которому он отдал, наверное, самый постыдный и бессмысленный приказ, был ему противен и ненавистен, однако это растение, которое выращивала своими потом и кровью еще при жизни его мать, позволило этой кукле быть единственной, кто мог любить впитавшего в себя все грехи бренного мира Хуа Бинаня, которому уже никогда не отмыться от этой грязи, заслуживающего только умереть в муках.  Внезапно он почувствовал, как упал на пол, будучи откинутым мощным всплеском духовной энергии.  Хуа Бинань не видел перед собой ничего, кроме мгновением взметнувшейся мантии и быстро удаляющейся фигуры. Он сидел на ледяном полу, излитом собственной кровью, пока потоки холодного ветра проникали под его одежду, облепив каждую клеточку его тела, вызывая неконтролируемую дрожь.  Он машинально прикоснулся к своим губам, начиная неистово их тереть, пока собственная кровь на его щеках увядшими лозами исчезала под потоком золотых слез, неконтролируемо хлынувшими из глаз. Этот поцелуй ощущался едкой горечью и тошнотой в желудке, но в то же время, даже несмотря на холод, царивший здесь уже не первые месяцы, обжигал теплом первого живого проявления к нему, пусть и фальшивой, но любви.  «Я сошел с ума, ну и пусть. Я никогда не отрицал этого.» «Все равно в этом всем уже давно пропал всякий смысл.» «Как и в нас самих, не принадлежащих этому светлому миру демонах.»