◟⌗♱ Eli, Eli, lama sabachthani?.. —

Nondum intellexi, quis sis:

Finis initii mei,

An forsitan initium finis?

14.09. 5:13 Из крана твой смех, И в зеркале — ты. Господи, покарай. Если я грешен — накажи. Но не забирай.

***

Церковь оживает и просыпается медленно, будто после глубокого сна. Пыль в воздухе сияет в солнечных потоках, пробивающихся сквозь узорчатые витражи. Он играют на каменных стенах и освещают ряды уже не пустых скамей. Звон колокола уже отзвучал, в притворе появляется первая толпа людей, для которой входные двери широко открыты. Кто-то проходит, крестясь на входе, кто-то уже садится в дальних рядах и бесшумно раскрывает карманный молитвенник. Месса ещё не началась — Фёдор стоит сбоку, ближе к алтарю, в альбе, без верхнего облачения. Цинктура уже завязана вокруг талии, а белая ткань строгими складками опускается до самых щиколоток. Узкая фиолетовая стола свисает с плеч, заканчиваясь где-то чуть ниже колен. Его движения аккуратны, почти машинальны: в одно мгновение поправить кадильницу, поджечь ещё одну свечу, переложить служебник с края престола чуть левее — туда, где ему будет удобнее взять его позже. Тихий, ребяческий смех доносится где-то у входа, и Фёдор поворачивает голову на звук — это смеются дети, когда Осаму шутливо всплескивает святой водой из чаши над их головами, пока те крестятся, подражая своим родителям. Каменный пол впитывает капли, стекающие с его рук. Он появился, как и всегда — тихо, вежливо, будто заполняя собой воздух, который без него Фёдору кажется слишком пустым. Осаму уже полностью облачённый: зелёный часубль ложится на плечи широким полотном, ткань мягко переливается в утреннем свете. На груди — золотая вышивка, неяркая, изысканная: виноградная лоза. Он не смотрит в сторону алтаря, не смотрит на Фёдора. Только на людей. И каждому из этих людей он отвечает лёгкой улыбкой — настолько спокойной и благостной, что казалось, она соткана из латыни самой литургии. С его появлением Фёдору кажется, что церковь на секунду становится светлее, полностью очищаясь от следов густого полумрака прошлой ночи. Но этот свет — не солнце над головами мирян, и вовсе не звезды, указывающие путь. Свет кажется искусственным, будто огромный прожектор, ослепляющий настолько, что смотреть на него почти болезненно. И всё же, Фёдор не сводит глаз. Нежный упрёк материнского голоса отгоняет детей от священника, и те ступают вдоль стен, с интересом рассматривая давно не новые статуи, тыкая пальцами в иконы и узорчатые потолки. Вскоре люди рассаживаются по скамьям, освобождая путь священнику — и тот идёт медленно, легко, без малейшего колебания, точно к алтарю. Неторопливо поднимается по ступенькам к престолу, и только в этот момент он впервые обращает внимание на Фёдора. Но обращает его не словом, и даже не жестом — всего одним коротким взглядом. Через алтарь. Фёдор стоит с одной стороны, Осаму останавливается с другой. «Altare inter nos». Фёдор отворачивается, уже по привычке туго сжимая нательный крест в пальцах. Он сжимает так сильно, будто хочет сорвать его с шеи или надеется, что тяжесть серебра удержит его в этой реальности. Или хотя бы его мысли.

***

Служба окончена. Церковь снова почти пуста. Почти, потому что два священника всё ещё делят друг с другом алтарь — только теперь уже в исповедальне. Зелёный часубль был снят сразу по окончанию Мессы, поэтому теперь белая альба Осаму украшена лишь фиолетовой столой, свободно свисающей с его шеи. И тёмная сутана Фёдора, сливаясь с окружающей его тенью, создаёт заметный контраст между их одеяниями. В нём выделяется лишь белый воротник — и сегодня он кажется непривычно тугим. — "Сколько раз ты пытался изгнать меня молитвой?" — Фёдор видит, как при этих словах улыбка на лице Осаму меняется. Вместо миролюбивых прощений на его губах грязь, которую нельзя стереть. Яд, от которого нет спасения. И в его тёплых, карих глазах — холодная насмешка, от которой невозможно сбежать. Он стоит на коленях, упирается ими в деревянную поверхность и опускает голову — прямо как вчера, только обстоятельства уже совсем не те. Он сглатывает, как ему кажется, слишком громко. Громче лёгкого смеха прямо перед лицом и тише собственного сердца. — "..Много." Дадзай задумчиво хмыкает, и сквозь деревянную решётку Фёдор ловит взглядом лёгкое движение — шевеление белой ткани, сопровождающийся тихим вздохом, будто священник желал поскорее всё закончить. — "Выколи себе глаза, если слабы они пред искушением." Фёдор замирает. Кажется, что даже перестаёт дышать. — "И вырви себе язык, если не способен им читать молитвы." На этот раз вздыхает Фёдор, и обессиленно зарывается лицом в собственные ладони. В них его голос сводится к мычанию. — "Я сжигаю страницы с твоим именем, и на следующий день пишу снова. Я молюсь, но в ответ тишина. И в этой тишине я слышу твой голос.." И после этих слов Фёдор должен был продолжить со всей искренностью, на которую только способен, не скрывая ничего ни от Осаму, ни от Бога, ни от самого себя. Но слова оседают на сомкнутых губах, прилипают к языку, остаются гнить в горле. И всё, что вырывается из него снова, — "Если Он всевидящий — значит, всё видел. А если видел — знал. И если знал.. То позволил." Тишина. Даже дыхание Осаму, которое он всегда чувствовал где-то на затылке, каждое утро и каждую ночь — перманентной фантазией и смутным присутствием — на секунду глохнет. Или просто замирает в унисон с дыханием Фёдора. Он поднимает голову, так медленно и тяжело, будто на его плечи вдруг свалился вес всего мира, но этим миром оказывается бесконечный список его грехов, где в каждом пункте повторяется одно имя. — "А если Он позволил из-за того," — Наконец произносит Осаму, и вновь заполняет собой всю исповедальню. Настолько, что Фёдор чувствует себя поглощённым. — "что ты Ему больше не интересен?" С самого первого дня в церкви Фёдору казалось, что слова подобные этим — единственное, что может действительно его сломать. Но сейчас, услышав их из тех самых уст, что снились ему ночами, он не чувствует ничего. Ни своего падения, ни отвержения благодати. – "Пусть так. Я давно не слышу Бога." Он поднимает взгляд на решётку и видит, как в самом низу к дереву тянутся чьи-то тонкие пальцы. Он видит и белый рукав, слегка сползший к локтю, и даже удовлетворенную улыбку Дадзая в этой полутьме. — "Теперь на его месте — Ты." 14.09. 00:06. Оставаться в живых — моя епитимья. Оставаться с тобой — моё благословение. Оставаться собой — моё грехопадение.