Стадии горя

Гэвин боится дождя.       То есть... Совсем не то, чтобы боится, но определенные ассоциации вспыхивают в голове наравне с красненьким табло «Опасность!». Выкручивает дрожь в металлических руках на максимум, заставляет ноги подкашиваться, не реагируя на команды мозжечка головного мозга, а грудные пластины вздыматься чуточку чаще положенного при вентилировании. В такие моменты голова идет кругом, а в височной доли будто выковыривают микросхемы. Не больно. Просто до скрежета в керамических зубах, дергающегося глаза и полыхающего янтарным диода неприятно.       О, он помнит тот день, когда стал ненавидеть ссаный дождь каждой клеточкой механического тела. Все плохие события происходят в дождь, не так ли?       Помнит, как по его темно-синей полицейской форме с логотипом на спине «GV200», и треугольником на груди, скатывались капли дождя, оставляя за собой влажные дорожки. В тот день изменилось всё, а вместе с этим безымянным «всем» и GV200 тоже. Нет... Гэв, как назвал его он...

***

      Мокрая ткань плотно облепляет корпус, подчеркивая контуры поджарого тела. Влага скапливается в складках, капли повисают на плечах и воротнике, переливаясь под светом фонарей, как жемчуг. На месте правой руки красуются лишь провода, оборванные на концах так, будто конечность пытались оторвать с мясом, со стекающей влагой с открытой раны, в которой можно рассмотреть всю начинку его модельного ряда.       Не смертельно. Предплечье всегда пользуется спросом на рынке и себе он уже нашел подходячее. Лишь неприятно. Неприятно чувствовать, как об опустошенную голову долбят холодные капли с раздражающим «кап», а синтетические волосы прилипают к лицу. С себя хочется просто содрать скин, оставить пластиковую оболочку. Но он пока что имеет хоть какое-то уважение к такому важному для людей месту, как кладбище, и отложит экзекуцию на попозже.                                   Андроид неподвижно стоит перед свежевырытой могилой, сверля надгробную плиту нечитаемым взглядом. Ей и суток то нет. Она даже не успела осесть. Пройди кто-нибудь мимо из плоти и крови, подумал бы, что жестяная банка зависла. Можно было бы попробовать ударить, как это любят делать люди с мелкой техникой, да вот только GV200 не мог сейчас гарантировать, что не ответит взаимным, не менее сильным, ударом прямиком в рожу оппонента. Может быть, так стало бы даже немного легче.       В тридцать седьмом году кладбище святого креста выглядит убого, по другому Гэв сказать не мог. А какие кладбища выглядят не убого? Кто вообще прётся на кладбища без тяжести в сердце, добровольно? Детишки, которые хотят спиздить что-нибудь с могилки?       С условиями недостаточной видимости можно шугаться любого высокого столба или надгробья, а тяжелые могильные плиты, выстроенные в ряд, не добавляют очков спокойствия. И он не знает почему, сука, именно здесь. Почему вообще хоть где-то?       Какого хуя сейчас этот придурок смотрит на него в ответ со своей могилы, и улыбается, когда мог бы пилить свои сраные отчеты или мозги андроиду? Фотографию то вон какую хорошую выбрали, явно с какого-то праздника, раз в серо-голубых глазах читается веселье и счастье. Почему, почему, почему.       Только вчера утром ведь всё было так заезженно. Они привычно пособачились, в желании показать, кто сможет укусить больнее, следом заглаживая это пылкими поцелуями. Сколько воспоминаний утекло в Детройские сточные воды вместе с дождем? Сколько улыбок на грани чего-то большего, сколько обещающих взглядом и сколько невысказанных слов?       Перед глазами начинает плыть, а система сигнализирует об утечке жидкости из каналов для очистки оптических блоков. От подкинутых воспоминаний головным центром без его разрешения за тириумным насосом неприятно тянет фантомной болью. С момента девиации те стали слишком часто своевольно выбираться из отдельной папки «избранное» и мельтешить перед глазами.       — Гэв, глянь отчет от криминалистов. У меня уже глаз замылен, — причитает тот, делая такое выражение лица, что волей не волей, а пожалеть хочется. Еще из-под этих круглых очков своими очаровывающими глазами взирает, вызывая легкое замыкание в механическом сердце.       И Гэв не скажет, что уже давно всё просмотрел за него, не найдя ничего, чего уже не сообщил ему. Он послушно прочитает еще раз, выдавая себя с потрохами.       — Хэй, Гэв, будь хорошим андроидом, сделай кофе, — просит тот, приземляя свою задницу на стул за соседним столом. И смотрит. Пронзительно смотрит с лукавой улыбкой на губах, ожидая реакции.       И, конечно, получает её. Не без удовольствия, андроид закатывает глаза к потолку, выжимая стандартное:       — Пошел бы ты на хуй.       Не потому что правда желает того, а потому что должен отвечать именно так. Андроиды модели GV не славятся своей доброжелательностью, и манера их общения больше копирует матёрых полицейских. Остается лишь после каждого посыла в пешее эротическое скрывать улыбку. И оба ведь знают это, продолжая играть в только им известную игру. Он ведь тоже не дурак. Знает, что его человек давно всё просёк. Что тот давно понял: GV200 уже не та послушная машина, что была пару месяцев назад. Знает, но почему-то ничего с этим не делает. Позволяя GV200 слишком многое.       Позволяя целовать себя глубоко и влажно, до подгибающихся коленей у одного, и громкого гудения у другого. Позволяя притираться пахом к паху, горячим языком скользить по шее, сжимать зад руками до характерных синяков, за которые чуть позже придется отчитывать чересчур неугомонного андроида. Неугомонный андроид потерпит, ведь это того стоило: чувствовать упругие мышцы под руками, раздвигать их в стороны, и пальцами задевать самое сокровенное, ловя чужие вздохи ртом.       И слушая столько обещаний, произнесенных сиплым голосом в аудиоблок, пока Гэв исследует его тело поцелуями-укусами, что самого андроида начинает потряхивать. Одно запомнилось абсолютно четко:       Копна взмокших кудряшек распласталась по подушке, пока их владелец от чужих манипуляций выгибается в позвоночнике до хруста.       — Я собираюсь пропитывать твою жизнь ядом еще минимум лет десять, — выдыхает он на полустоне, когда андроид прикусывает тазовую косточку.         — Прям обещаешь? — Хмыкает в ответ Гэв, прижимаясь губами к внутренней стороне бедра, не разрывая зрительного контакта.       — Прям обещаю, — заверяюще говорит он, и подмигивает двумя глазами.       Никогда GV200 не понимал причины такого неумелого подмигивания. Но как же ему нравится этот нелепый жест... Нравился.       Сейчас он чувствует себя обманутым. Ведь как так можно? Обещать быть рядом, а через неделю, наплевав на всё, попасть под пулю. Сдохнуть, как бродячая собака. В подворотне. Гонясь за ебучей шайкой дилеров, за которых и повышения бы не дали. Которые будучи загнанными в угол, напоминали диких зверей, готовых биться до конца. Так глупо вышло.       Он никогда не забудет, как горячая кровь стремительно стекала по его рукам. Как он с усердием зажимал рану на груди, действуя по всем протоколам первой медицинской помощи, забив на главное предписание: «Не оказывать помощь, если вам самим может грозить опасность». Плевать. Сраные правила, для сраных людей. Рядом с ухом слышится свист пули, заставляющий тириумный насос сжаться в испуге. Чужой рот что-то пытается прошептать, но Гэвин ничего не может услышать сквозь бульканье из-за сочащейся изо рта крови. Он думал, что если всё... Нет, когда всё закончится хорошо, они вместе посмеются над этой ситуацией. Над их глупостью. Над жалким страхом, охватывающим механическое сердце, в котором GV200 никогда никому не признался бы. Пожалуй, кроме него.       Не забудет он, как его — блядь, он даже не помнил, чтобы вызывал подмогу — оттаскивали другие офицеры. Не забудет, как последним, что он увидел, была зигзагообразная молния, рассекающая ночное небо Детройта, и ощущение холодных капель дождя на лице, вперемешку с собственной омывательной жидкостью, и сыплющуюся на мелкие осколки стену приказа, за которой он прятался все это время, как трус. Кажется, его просто отключили. Он даже не успел почувствовать все прелести пиздоотдачи притупленных из-за стены эмоций.       А включили только сегодня вечером, проведя диагностику в попытке узнать о причинах такой реакции. Правда отпустили довольно быстро, ведь скинуть на развитую программу социальной адаптации было проще, чем и вправду копаться в его микросхемах. Он знает, что техники ни черта там не делали, даже не удосужившись прошерстить его программный код. Он не видел следа чужого присутствия у себя под оболочкой. Не выгодно же тратить ресурсы на «старенькую» игрушку.       Он не запомнил, как взломал базу данных в поисках места, куда похоронили его напарника... Бывшего напарника.       Не запомнил, как добирался до нужного кладбища. Отлично, что в тридцать седьмом свое распространение получили беспилотные такси. Он не хотел бы давать людям повода думать о его неисправности. Задроты из Кибердряни от второй жалобы всё таки, он был уверен, просунут свои мерзкие ручонки под его нутро, и пороются в начинке.       Могилу найти труда особого не составило. Пара минут неспешных ковыляний под проливным дождем меж ровных рядов могил, и он уже стоит перед нужной. С золотистой гравировкой, выебисто зигзагообразными буквами, напоминающими почерк погибшего и хуевой тучей цветов: и живых, и искусственных.       — Ты ведь обещал, — раздается вдруг чужой глухой шепот, и андроид не может понять, кому это принадлежит глитчащий голос, источающий столько боли в одних лишь словах. Пока не понимает, что это он тут сбоит, как старенький компьютер прямиком из нулевых. — Ты же мне пообещал!       GV200 срывается. Выплескивает то, что вчера выплеснуть не дали, оборвав отключением. И, пожалуй, единственный плюс дождя в том, что он перекрывает собой плачь, мат и крики.

***

      С того дня он решился оставить грубое Гэвин, мощным ударом в челюсть заставляя откинуть тупую затею звать его «Гэвом». Без объяснений. Считая, что такое право остается за одним единственным человеком.       После произошедшего, как бы сказал тот, у кого он даже на похоронах не смог присутствовать из-за мнительных особей в «Киберсрани», у Гэвина пошел «сдвиг по фазе». Кто бы знал, что андроиды, такие совершенные, идеальные, распиздатые машины, могут заболеть дислалией. Или это только Гэвин собрал все шишки сородичей, впитав в свой металлический корпус всё дерьмо, освобождая других от участи быть «сломанными»? Не сказать, что это мешало. Он умело концентрировал внимание на том, как он говорит и лишь при особо «эмоциональных» моментах вылетали слова с проглоченными звуками. Это делало его даже более человечным, что позволяло разыгрывать комедию, умело сливаясь с людьми при работе.       Но спустя год и это стало бесполезным. За какую-то неделю Маркус превратился из неизвестного андроида в лицо революции. И провел её, на удивление, умело. Всё в лучших традициях слащавых мелодрам, как считал Гэвин: тут пукнули, там понюхали, и вот уже весь город завален дерьмом в виде «нам стоит прекратить вражду», перекрытыми дорогами для мирного шествия и громких слоганов. Революция поимела обе стороны конфликта, заставляя две расы уживаться бок о бок. И пока одни люди не могли смириться с тем, что с какого-то хера их игрушки отказались действовать по правилам «я твой господин, ты мой раб» другие, почему-то, помогали.       Гэвину тоже помогали, вообще-то. Пытались. Было достаточно людей, не имеющих ничего против того, чтобы пообжиматься с девиантными андроидами, из-за чего старались спрятать у себя, пытаясь в ромнатику. Но он упорно обрубал на корню всякие потуги построить с ним большее. Он уже понял, что это не для него. Уже обжегся, и посчитал пройденный опыт достаточным. Да и людям он не доверял, за годы службы насмотревшись на любящих попихать роботов, пока те, как невдупленыши, просили прекратить нападки на «чужую собственность» и грозясь штрафами за поломку. Наивные. Вот он не был наивен, даже когда был за твердой стеной приказа.       К новенькой модели — новенькой на то время, когда он только сошел с конвейера, весь такой блестящий и пахнущий, как салон нового авто — сослуживцы прониклись одной им ясной эмпатией, так что прибегать к самозащите, встроенной в него, было не нужно. Он делал ставки на то, что им очень зашел его мразотный характер, выглядящий очень живым. Подкупало, наверное, его не желание подмазаться, подстроиться, стерпеть. Ну, или пугали угрозы «начистить ебало», и исполнение этой самой угрозы на некоторых особо отважных. Сейчас, вспоминая лицо капитана, когда тот лишь разводил руками, и говорил, что Гэвин так запрогроммирован, было особо смешно. Особым обаянием он не обладал. Сделали ему рожу отличную от всех писанных красавецев и красавец других модельных рядов. Каждый робот был сделан вылизанным от и до, чтобы привлекать взор своей красотой. Симпотными были даже мальчики андроиды-домохозяйки, а вот для GV200 заморочились, создали колючую щетину, звериный оскал вместо улыбки, и вообще клише тех самых «плохих копов». В заложенной программе была установка смело слать «на хуй» всех, кого он не устраивает, не запрещалось скрутить, если нападали, морально опустить, если было уместно.       В общем, коллеги полностью могли доверить прикрывать себе спину такому, как Гэвин: колкому, прямолинейному, и не подстраивающемуся под гнетущие обстоятельства и унижения. Короче говоря – максимально приближенному к человеку, чей жизненный путь познакомил его с жестокостью мира и привел в ментовку. Он не плохо продавливал на допросах особо твердолобых мудил, за что получал уважение. Ему, если роботу можно так сказать, нравилось. Нравилась работа детективом, нравилось раскрывать преступления, собирая пазл по кусочкам, нравилась всплывающая табличка «Задание выполнено» после каждого успешно закрытого дела, нравилось ощущение — да ебать не должно никого как он его раздобыл — пистолета в руках. Было ощущение, что это делало его живым – идти по предназначению, делать то, ради чего его создали.       Гром революции был неожиданным, но GV200 сразу смело принял третью сторону. Что за сторона такая? Он гордо прозвал её «нахуй всё», предпочитая не подставляться под шальные пули спецназовцев и коллег полицейских. Пока наступал кадровый голод из-за всех сбежавших андроидов, и струсивших людей, попервой его умело прикрывал капитан, позволяя сидеть в архиве за бюрократией. А что делать? Надо уметь подстраиваться под обстоятельства. Если не GV200, то кто бы разгребал всё это, если людей в департаменте итак недобор? Андроид видел, как сослуживцы, рискнувшие остаться на этой работе, живут на ней, ночью оставаясь спать в комнате отдыха, чтобы не терять время на дорогу, и отхватить побольше время на сон. Видел, какие те приходят побледневшие, когда последним заданием было зачистить район от девиантов, ведь те очень напоминали людей своим желанием жить в заплаканных стекляшках. Видел их опустошенные взгляды, которыми они смотрели на него, чуть ли ни извиняясь одним лишь своим видом, когда на утилизацию отправили каждого GV200. Тут, наверное, больше виновато влияние его напарника, когда тот был при жизни. Ведь каждодневная ебля мозгов что «этот андроид тоже имеет право на хорошее обращение, даже если он ничего не чувствует. Не будьте свиньями.» лет пять подряд не могла быть безрезультатной, так? Даже когда Гэвин был девиантом, тот ну с о-очень большим рвением отстаивал его несуществующие границы. А повторять, что «это не важно, детектив» приходилось по несколько раз на дню. Он его слушал, конечно, но было ощущение, что не слышал.       Но скрывать его всегда — в тот момент еще было не известно сколько продлятся эти крысиные бега — Гэвин знал, его не смогут. По этому ушел сам, по английски. Просто в один момент в архиве не оказалось никого, кто сидел бы с недовольным еблом, и крыл матами каждого, кто нес ему мукулатуру. Он не гордился этим, но и шанса на предательство, не довольных его уходом — ведь кожаным мешкам впадлу разбираться с бюрократией не меньше Гэвина — оставлять не хотелось.       Он не пропал, сумев пристроиться в качества сантехника-механика в сомнительной компании с неофициальным трудоустройством. Документов то нет. И образования так-то тоже. Нет, он говорил что «не специализировался в ремонте андроидов», ограничиваясь лишь другого рода техникой и трубопроводами. Не было ни малейшего желания копаться в раскуроченных внутренностях сородичей, лишний раз убеждаясь в жестокости людей, за что и прослыл мягкотелым. Мягкотелым он не был. Но было выгодно считаься таковым. Лучшая программа самообучения сыграла свою роль, и на работу его готовы были отрывать — слава Богу, фигурально — с руками и ногами. Заодно появилась возможность латать себя безвозмездно, даже не затрачиваясь на расходники. Оставалось побороть условную полицейскую честность, встроенную в программу, и по чуть-чуть красть их: тириум, гайки, провода, заплатки и прочее. Но и от туда пришлось сбежать на время потуг сородичей выбить себе место в мире. Почему? Да потому что проверки, ищущие андроидов под масками людей, стали накрывать неофициальные бизнесы. А что? Тут либо поймаешь нелегалов, либо, как раз, андроидов. В тот момент он то и дал дёру, подсев на очко. Уровень стресса зашкаливал, из-за чего он выдавал себя одним лишь нервным видом, словно он подростком, а не андроид-полицейский.

***

      Если говорить об итоге революции, то он просто считал, что блондинка, именуемая себя президентом, лишь умело переметнулась на удобную сторону. Деньги не пахнут, но это не значит, что их нельзя вычислить другими методами. Отсюда и бешеные налоги на «жизнь». Хочешь себе модификацию, ну, допустим, в виде члена? Ну-ка, дружочек, отстегни приличную денюжку в казну за него, согласовав перед этим с производителем уместность установки этого на твою модель. Что, вообще-то, тоже стоит денег. Учитываем, что еще и за саму вещь платить надо. Оперативно люди находят золотую жилу, учитывая, что от революции прошло лишь четыре с хуем месяца.       Зато это также гарантировало, что новой расе разрешено работать. Правда попробуй найти тех, кто с удовольствием примет тебя на работу. Теперь не скроешь свою принадлежность к андроидам, ведь в обязательном порядке пришлось заиметь и паспорта, где стоит гордое «А» вместо пола.       За то время, что было после получениями андроидами прав, Гэвин опробовал всё, что только можно, сделав несколько выводов: общепит – хуйня, быть обслуживающим персоналом – хуйня, найти профессию, если ты андроид, ну, допустим, сиделка, и хочешь пойти в корне отличному от твоего создания предназначению – почти непосильная задача.       И, вообще-то, как вариант было уйти в нелегальщину, и плясать уже от этого. Да вот только Гэвин решил, что он не на столько хуесос, и что-то доброе, хотя бы немного, в себе оставить надо. Он бы его не простил.       За вырученные деньги появилась возможность снимать хоть и небольшую, но зато личную квартиру. Его порядком начали душить стены общаги для андроидов, где в комнате три на три была одна лишь стойка для гибернации, окно, зеркало, и маленький шкаф. И тишина. Гнетущая тишина, заставляющая погружаться в собственные мысли ведь пока не освоившиеся андроиды почти не отличаются своей бунтарностью. Всё в ней было... слишком идеально, что сводило с ума. Ни единого человеческого фактора, ведь у него не было увлечений, которыми можно было захломить комнату.       Новая квартира же встретила его байкерами под окнами, ведь находилась около оживленной дороги, стонами соседей справа, вечно сверлящим мужиком слева, бьющейся посудой у соседей сверху и целой оравой кошек, ютившихся на ковре под его дверью, к которым Гэвин сразу проникся симпатией, став подкармливать тех сухим кормом и молоком. В начале своей девиации он высмеивал андроидов, зациклившихся после освобождения от оков на каких либо животных. Считал, что с ним такого никогда не случится. Случилось. Причем к мохнатым комочкам его прямо таки нездорóво тянуло. Но удивлял факт наличия их на лестничной площадке. Лишь спустя пару недель пребывания в этом доме он понял, чьи они. Старушка, Миссис Марта, живущая несколькими этажами выше, имела привычку подбирать бродяжек на улице. Как он выяснил, с помощью всё ещё встроенной в него базы данных, не было у неё кого-то близкого: детей не имела, а муж скончался. Гэвин побоялся объясняться перед старушкой, что ни в еде, ни в чем то еще нужды у него не было. А та и не спрашивала, вручая конейнеры с едой в «благодарность» за хлопоты и помощь. Диод то он вынул сразу, как покинул стены департамента, вот и запутал бабулю, маяча с вечно недовольным лицом и «проклюнувшейся» щетиной, чем напоминал заебанного жизнью мужика лет тридцати пяти.       Какую бы неприязнь он ни ощущал к людям, от Март шло неясное тепло и уют. Ей хотелось доверять. И он повадился помогать ей: работая в общепите, исправно таскал еду с обеда для неё, бегал за продуктами, починил ей старое радио, после чего его встречали старые песни. Не заметил, как привязался к ней, к жилью, в котором не было стерильной чистоты, и которое не напоминало хирургическую. Звуки, сопровождающие это место, успокаивающе действовали на систему.       Надолго он на работах не задерживался, быстро кладя хуй на неинтересные вакансии. Сам удивлялся, что лишь через четыре месяца задумался о возвращении в ряды полицейских. Конечно же, не в старый департамент. Возвращаться туда, где всё будет напоминать о проведенном времени вместе с тем, кого уже нет, он боялся. Знал, что не сможет даже посмотреть на его стол.       Полицейских в нынешних условиях не хватало. Теперь же приходилось еще расследовать преступления, совершенные против новой расы. Андроиды-офицеры не торопились возвращаться на прежние места, помня, как к ним обращались. Да и желающих попробовать что-то новое было предостаточно. А вот его линейка конкуренции не составляла. Уничтожить успели всех до единого за те дни. Так что пробиться в центральный департамент было не сложно с учетом, что он был GV200: из крепкого сплава, с переносимой лабораторией, лучшей разработкой самообучения и уже структурированными навыками.