Hooked

Район Сугинами. 28 октября ~00:07 Домой идти не имело смысла. Там его никто не ждал, не звал, и вряд ли вспоминал. Да и думать особо не пришлось — ноги сами повели его туда, куда он возвращался всегда, как бы далеко ни уходил. В единственное место, где его пускали без вопросов, без условий. Где его принимали абсолютно в любом состоянии. Где его, возможно, даже любили — по-своему, грубо, болезненно, но всё же. Пусть хоть так. Квартал в Сугинами, куда он свернул, давно засыпал, погружённый в тишину и вязкий мрак. Здесь почти не горели окна, дома стояли притихшие и выцветшие, как старые снимки. Дом Изаны выделялся только своей отстранённостью — серая громада с облупленными стенами и металлической лестницей, которая дрожала при каждом шаге. Здесь не чувствовалось жизни. Ни времени, ни тепла, ни чьих-то следов. Всё вокруг словно застыло. Время здесь будто остановилось пару десятков лет назад. Такемитчи толкнул дверь — она привычно скрипнула, впуская внутрь. Её давно никто не запирал, точно не для него. Она будто сама распахивалась, зная, кого ждёт. Сквозняк тут же захлопнул её за спиной, и хлопок разнёсся по пустой квартире, но внутри всё осталось так же недвижимо. Изана не шелохнулся. Он сидел у окна в кресле, с электрогитарой на коленях, беззвучно подбирая аккорды, играя что-то только ему ведомое. Пальцы двигались точно, хищно, будто резали струны. Свет из уличного фонаря бил в его волосы, придавая лицу выражение почти потустороннее. Он не обернулся сразу — ему не нужно было, он все итак понял. Он узнавал его по ритму шагов, по дыханию, по тому, как тот снимал кроссовки у порога. Только спустя минуту он перевёл взгляд, и в этом взгляде была мгновенная вспышка — не эмоции, а нечто первичное: ревность, злость, желание свернуть кому-то шею. — От тебя несёт, — процедил Изана, откладывая гитару в сторону. Голос был тихим, но не нуждался в громкости — в нём была тяжесть, от которой хотелось застыть. — Ты снова шатался с ним. — это был не вопрос, он концертировал факт. Такемитчи не ответил. Не потому, что не знал, что сказать — а потому что знал, что лгать бессмысленно. Изана всегда чувствовал. Он знал, когда кто-то прикасался к его собственности. Он ощущал на чужой коже отпечатки постороннего — липкие, ненужные. Он знал, с кем был Такемитчи, не по словам, а по запаху, по взгляду, по тому, как тот дышал. — Ты стал странно задумчив в последнее время, — медленно произнёс Изана, прищурив глаза, наблюдая, как тот теряется в ответе. — Жалеешь его? — Нет, — ответ был сухим, жёстким, без заминки. Такемитчи не отвёл взгляда, наоборот — столкнулся с ним, намеренно, до упора. — Я просто выполняю наш план. Строго и без сбоев. Всё по расчёту. Все как мы и придумали. Изана молчал, смотрел в упор, как будто копал вглубь, пока не дошёл до чего-то, что заставило его губы изогнуться в медленной, очень опасной полуулыбке. — Ты врёшь. Твоя кожа всё равно дрожит. Не от страха — от мысли о нём. Он поднялся с кресла, медленно, словно большой хищник, расправляющий лапы. — А твоя дрожь принадлежит мне. Ты принадлежишь мне. Изана подошёл к нему в два шага. Без слов. Ладонь легла на горло, не сдавливая, а ощущая. Его прикосновения не были грубыми — но в них была власть, которую невозможно было не признать. Он наклонился ближе, почти касаясь губами уха: — Разденься. Такемитчи подчинился. Без слов, без пауз, медленно, привычно. Он знал этот ритуал, и тело слушалось быстрее, чем разум. Здесь не было стыда, не было смущения. Только тишина комнаты, дыхание, и взгляд, прожигающий насквозь. Изана касался его так, как будто хотел стереть с его кожи чужие прикосновения. Как будто вырывал из него всё, что не принадлежало ему. Его движения были резкими, резкими настолько, насколько позволяла тонкая грань между жестокостью и зависимостью. Такемитчи не сопротивлялся. Он никогда не сопротивлялся. Не потому что боялся — потому что не мог иначе. Потому что тело привыкло к боли, к силе, к доминированию. Потому что только через это он чувствовал, что принадлежит. Что существует. Изана держал его крепко, без нежности, но с неистовой уверенностью. И когда мир вокруг начал исчезать, и всё слилось в хаотичное движение, в дыхание, в тяжёлые удары сердца, — Такемитчи всё равно думал о нём. Не о нём, кто был рядом. О другом. Он хватает Такемитчи за запястье и резко тянет его за собой вглубь квартиры. Идёт быстро, молча, не оборачиваясь. Такемитчи послушно следует, будто ведомый, будто сдался этому уже много лет назад. Спальня встречает их тишиной. Изана захлопывает за ними дверь, не включая свет. Он не теряет времени. Его ладони грубо хватают Такемитчи за талию, разворачивают, толкают спиной к кровати. — Ты ведь помнишь, кому принадлежишь, а? — прошипел Изана, впиваясь в его шею, оставляя резкие, болезненные следы зубов. Такемитчи молчит. Не потому что нечего сказать — просто не нужно. Тело давно знает, как отвечать на эту грубость. Оно дрожит, но не от страха. Скорее от знакомого возбуждения. Изана срывает с него одежду быстро, без пауз, без замедления, будто ненавидит то, что так долго ждал. — Сядь, — рявкает он. Таки опускается на край кровати. Изана раздевается не торопясь. Его движения уверенные, точные. Он не говорит ничего лишнего. Потом резко толкает Такемитчи на спину, поднимает его бедро вверх, и входит в него грубо, без подготовки, без слов. Он издаёт глухой выдох, едва слышный, голова откинута назад, пальцы сжимаются в простынях. Такемитчи не сопротивляется. Он привык. Он хотел этого. Боль — привычная. Он даже не морщится. — Смотри на меня, — рычит Изана, нависая сверху, удерживая его бёдра крепко, с силой. Такемитчи открывает глаза, смотрит. Не с вызовом. Не с любовью. С покорностью. Его тело подстраивается под каждый толчок, будто создано только для этого. Спина выгибается, губы приоткрыты. Ни одного слова. Только звуки тел, удары по коже, дыхание и напряжение. И всё равно где-то внутри — пусто, только крик, который не звучит наружу. Изана двигается быстро, резко. Без ритма — с яростью. Будто наказывает его. Будто вбивает в него одно: "ты — мой. не его. не Майки. только мой." Он кончает, не замедляя. Плотно, резко. Потом выдыхает и откидывается назад. Больше не касается Такемитчи. Встаёт, уходит в ванную. Всё, как всегда. "А Майки бы поступил со мной так?.. Он смог бы удержать меня? Так же — до боли, до конца?" Внезапная мысль зарылась в нем. Он закрыл глаза. Мысль осела внутри — тяжёлая, неподъёмная. Слишком поздно, чтобы бороться, и слишком рано, чтобы забыть. Такемитчи лежит в темноте, грудь вздымается, пот на висках. Несколько минут — тишина. Потом он все же медленно поднимается. Идёт в ванную, включает тусклый свет. Смотрит на своё отражение. На шею, в синяках. На ссадины на бёдрах. На пятна на теле. Находит в себе силы принять душ. Не торопится — он все равно не ждет. Наконец выходит. Возвращается в кровать. Изана уже спит, отвернувшись спиной к нему. Такемитчи ложится рядом. Не обнимает его. Просто поворачивается спиной и прижимается. К спине. Чуть-чуть. Едва. Просто чтобы чувствовать тепло. Сейчас домой идти бессмысленно. Потом..ранним утром, когда Изана уйдет.