мучение и милосердие

                    — так больше продолжаться не может.       вырываясь из дымки спутанного сна, беззвучно шепчет Люцифер и цепляется взглядом за россыпь солнечного света, проникшего в комнату. на белых стенах воспламеняются эти отпечатки лучей, касаются всего, до чего только могут дотянуться. и если бы не шепот смерти, повисшей над ним, блондин бы поверил в магию утра: в воздухе застыл опьяняющий запах чистоты, ароматный ладан тишины и спокойствия играл на натянутых нервах сбитую симфонию. и во всем этом дыму заблуждения по-прежнему спит Аластор: на лице его — ни капли страха, ни тени сомнения. сквозняк приятно щиплет босые ступни, Люцифер с печалью разглядывает то, как солнечный блеск освещает знакомое лицо. и улыбается... ему не хочется смотреть назад, не хочется вглядываться вперед, где все далекие перспективы уже давно смыло липкой волной преступления. однако слышится тихий стук.       вернее, не тихий, а заглушаемый слоями стен и растянувшимися квадратными метрами. он доносится из прихожей, отскакивает от металлической входной двери и вынуждает Люцифера спешно подняться с нагретой постели: ему хочется заглушить этот звук, чтобы не разбудить Аластора, ведь пока он находится в умиротворяющем сне, разве не может весь мир подождать? на холодном полу остаются едва заметные отпечатки его быстрых шагов. на полпути понимая, что нельзя выдавать своего присутствия, блондин замирает, и его взгляд окрашивается всеми оттенками ужаса: там, за этой дверью, стучит сама опасность, наказание, пришедшее свести с ним последние счеты. и разве может он позволить этому случиться, пока Аластор томится в неведении?       — Люцифер!       в знакомом женском голосе переливается страх, надежда и угроза. колючей проволокой обтягивает лёгкие то обращение, адресованное ему — замершему неподалеку от двери, с застрявшим в горле металлическим шаром страха и безмолвия. все его мысли только о чужом сне: лишь бы не услышал он этот голос, лишь бы не раздробило остатки облачной дрёмы это внешнее посягательство на зыбкую идиллию. стук повторяется снова, но уже угасает, будто не верит в то, что можно дождаться хоть какого-то ответа. медленно, стараясь не дышать, Люцифер подходит к двери и прислоняется к маленькой скважине замыленного глазка: удаляющаяся вниз по лестнице фигура, её неспокойный вид, заставляют его почувствовать, как напряжение толстой цепью спадает с плеч. но вместо него щелчок заведенных часов: слишком мало времени — нужно что-то придумать.       первым бездумным порывом возникает желание утонуть во сне, поддаться заветам детского способа побега от всех насущных проблем: лечь в теплую постель, отсрочить наказание хотя бы на несколько часов. Люцифер понимает, что самостоятельно, с расстроенными нервами, он вряд ли заснет. тянется к кухонному ящику сверху — там обычно стоят пластиковые банки с таблетками, которые высасывают из тела все остатки физических сил и плавят сознание. с ними всегда спалось так, будто сами облака служили ему периной. рука беспомощно шарит по полкам, выуживает оттуда наощупь знакомый бутылек, в котором зияет разочаровывающая пустота. со всевозможным отчаянием Люцифер закрывает дверцу и бредет обратно.       однако в коридоре он вновь замирает: душа его просит разделить ложе с Аластором, прилечь где-нибудь под боком и уткнуться носом в его ребра, но сознание шепчет детали иного маршрута, и ноги поддаются. осторожно он открывает дверь гостевой спальни и с подозрением осматривает силуэт, проглядывающий из-под испачканной простыни. ему начинает казаться, что прямо сейчас это тело начнет шевелиться, говорить с ним — в общем, всячески будет издеваться, но оно остается безмолвным, и, пожалуй, это пугает Люцифера ещё больше, чем возможное воскрешение. стоя в дверях, он улавливает смесь неприятных запахов, постепенно заполняющих эту комнату. не решается пройти вглубь, взглянуть хотя бы краем глаза на результат собственного безумия. стоит и смотрит на побуревшие пятна — с печалью, с сожалением и ненавистью, обращенной к самому себе.       — прости…       едва слышно шепчет он, опуская голову. слово оседает меж стен, зыбкая надежда крошится, поскольку в нем — признание неотвратимости последствий. слишком громко дышит смерть, лобызает перед Люцифером, расставляя свои гигантские конечности для примирительных объятий. человек, презирающий всё телесное, так смиренно принимает то, что было совершено его же руками: сгустки препротивной крови — их тепло воспроизводится в физической памяти, измываясь над хаосом проснувшихся эмоций. уже не остается никаких сил на поддержание самообмана: фигура, что приходила минутами ранее, украдет любую безмятежность, а дальше — будет ждать тюрьма, а, значит, и наказание.       осененный странной мыслью, Люцифер плотно закрывает дверь, спешит к ванной комнате, чтобы смыть с лица отпечаток ночного сна. его пальцы трясутся, роняя капли воды на плитку. физическое опережает ментальное: тело уже знает, что нужно сделать, чтобы этот кошмар не закончился трагедией. сознание же упрямо сопротивляется, пусть и понимает: если впереди тюрьма, то растянется на годы мучение — будет сжимать голову в металлических щипцах самоистязания, ненависти и вины. нужно прервать всё. но как?       этот вопрос падает на плечи непостижимым грузом. зимний глянец застывшего снега бьет его по глазам. бездумно Люцифер плетется по улицам, перебирает в голове зыбкие мысли, которые рассыпаются в пепел, стоит только покрепче за них ухватиться. прохожие сталкиваются с ним, бьют его по плечам, пока поникший взгляд осматривает трещины льда на тротуарных линиях. он не знает, куда идет, поскольку если этот ответ будет получен, ему станет тяжелее выносить вес принятого наспех решения. все окружающие звуки не пробиваются к нему через стеклянный купол исступления. исподлобья Люцифер глядит на безмятежные лица и покрывается ненавистью.       как смеют быть они столь безмятежно простыми? столь живыми и отягощенными будничными делами? как смеют они кривить губы в отвратительных улыбках, говорить липким полушепотом? дыхание рвется, в скулах перекатываются желваки. и если бы не перчатки на руках, то пальцы, впивающиеся в ладонь от всепоглощающей злобы, оставили бы на коже пару болезненных отметин. и когда временное помутнение его рассудка доходит до критической точки, возвеличивая желание наброситься на проходящих людей и закричать, наружу его вытягивает пункт назначения — небольшая аптека, в паре улиц от квартиры.       препротивным звоном приветствует его колокольчик, висящий на сгибе металлических петель. с огромным раздражением Люцифер смотрит на то, как трясутся маленькие звонкие трубочки, пока к нему не обращается фармацевт — вечно улыбчивая, кроткая девушка в овальных очках. каким ангельским кажется теперь её облик... а ведь раньше он и не обращал внимания на то, какие забавные у неё губы — как мило приподнимаются их уголки, как надуваются они в момент раздумий. теперь, в принципе, многое Люциферу начинает казаться излишне прекрасным и забавным: блеск стеклянных витрин, осевший меж стен химический запах и даже эти солнечные лучи, пробивающиеся в помещение, — всё такое необычное, такое ностальгическое. с невообразимой печалью он смотрит на разноцветные бутыли и коробки, сминает в руках потрепанный рецепт. видя его замешательство, девушка первой подает голос:       — снотворное закончилось?       то, как глядит она с веселым огоньком во взгляде, заставляет Люцифера грустно улыбнуться. дрожащими пальцами он трясет перед ней своей жалкой бумажкой и подходит ближе. дрожь волнения захватывает его тело — прямо как в первый раз, когда оказался здесь и боялся, что не продадут ему эти заветные таблетки, несмотря на подпись и печать лечащего врача, очевидно, подделанные. и снова её голос звучит:       — давно вас не было. я уж подумала, вы побороли свою бессонницу.       она замолкает, вместо её голоса гремят разноцветные баночки. Люцифер мнется у стойки, хочет поскорее уйти. и тогда девушка невпопад говорит:       — как хорошо, что вы не писатель и не актер. а то знаете..       — что?       — да неважно.       она толкает вперед несколько банок — наизусть знакомых, заветных, освещенных таинственным иллюзорным светом готового решения. Люцифер прикасается к ним, перебарывая желание одернуть руку, пока в голове нещадно циркулируют мысли: то, что сказала она, не просто так. это лишь подтверждает манящую возможность: "хорошо, что вы не писатель и не актер"... — сама ведь подсказала, не ведая об этом. странная улыбка перекашивает его лицо. с появившимся ориентиром, словно в руку вложили компас, Люцифер медленно кивает и покидает аптеку. вместо паники и набата тревоги теперь упоительный мандраж: пальцы сжимают в кармане пластиковые банки, цепляются за них, словно боятся потерять. ведь так хотелось спать... так хотелось закрыть свои тяжелые веки и раствориться в мягкой дрёме. пока идет он по знакомым улицам, сам не замечает, как несколько раз сворачивает не туда. безумный хохот периодически рвется наружу — блондин смеется через нос, лишь грудь и живот сотрясаются от судорожного смеха. и он не слышит ничего вокруг себя, пока надрывный вой органа не вырывает его из этого состояния, вновь погружая в тревогу.       тягучий металлический звук разбивает стеклянный купол, крошит осколки с каждым аккордом. с недоверием вглядываясь в утонченный шпиль, разрезающий собою небо, Люцифер тяжело дышит и сомневается. но мелодия тянет его за невидимую цепь, заставляя непослушные ноги покорно идти вперед — к церкви, чьи двери доверительно распахнуты. с притворной лаской впускают они в свою обитель грешное существо, одаривают продрогшее тело непозволительным теплом. там густо колосится ладан, обволакивая пальто и застревая в складках. и когда орган затихает, Люцифер слышит приглушенный плач и шепот. вся забытая им слабость вновь наполняет тело.       не доверяя своему слуху, он идет вперед. звук его спокойной ходьбы дополняет гнетущую атмосферу. взгляд прикован к платформе — на ней сияет лакированная крышка гроба. десятки настороженных глаз без перерыва ловят его движения, смотрят на то, как поднимается он по небольшой лестнице, словно заколдованный. ему хочется заглянуть внутрь, увидеть мертвеца, с хитрым прищуром оглядеть его землистую кожу. дрожащими от волнения пальцами, сглатывая колючий ком, Люцифер припадает к гробу, цепляется за края. взгляд, помутившийся от бессилия, размывает черты лежащего, после чего мгновенная вспышка головной боли разрезает его лоб на несколько частей. жмурясь и шипя, он склоняется ниже. и когда распахиваются его глаза, он видит самого себя — там, в этом гробу, чье дно обито белоснежным атласом.       безумный хохот вырывается из него, корежит повисшую тишину, меж которой периодически проскальзывают тихие всхлипы. как перед зеркалом, он видит это отражение, но не смеет к нему прикоснуться. бледные губы дрожат, а глаза, округлившиеся от ужаса, не могут отлипнуть от лица, на котором так к месту расположилась маска загробного умиротворения. во всю грудь вдыхая ладан, Люцифер распрямляет плечи и улыбается. безумно, дерганно, несуразно улыбается. но вновь к нему вторгается инородный звук, вырывая наружу из этой пленительной дымки бреда: плач дрожит меж стен, проникает в мысли и отравляет сознание своим присутствием. пронзительная боль расползается в районе солнечного сплетения, пульсирует под костями, заставляя согнуться. после этого облик мертвеца меняется на реальный. и через плечо, медленно развернувшись, Люцифер одаривает собравшихся злобным, пропитанным едкой ненавистью, взглядом.       — почему вы плачете?       полушепотом спрашивает он, видя, с каким ужасом недоумения глядят на него десятки чужих глаз, на поверхности которых мелькают кристаллы слёз. вновь смех рвется наружу — затравленный, истеричный хохот. они... эти люди взывают к остаткам рассудка, пытаются переубедить его и всадить клинок, отравленный ядом вины. какие безобразные у них лица — перекошенные от натужной скорби, от низменной печали и эгоистичной тоски. морщинистые, бледные, сухие... с сияющими от отвратительных слёз глазами, с влажными губами, беспорядочно двигающимися в бессмысленной молитве. и как смотрят они на него в этот миг — с ужасом, с жалостью, со страхом... и голос его начинает срываться на крик:       — почему вы плачете?! разве горе, что он умер?! разве мучение для него лежать в этом гробу?!       тяжело дыша, он оглядывает толпу, которая примерзла к деревянным скамьям от испуга. с презрением Люцифер осознает, что никто из них не способен понять его. он — единственный, кто в этот час может знать: смерть — не мучение, а освобождение. грош цена скорби, столь обращенной к самому себе, а не к покойнику. бессмысленны их страдания, покуда живут они дальше, а он — уже нет. это всё кажется ему притворным, фантасмагорией человеческой эгоистичности. хватаясь за шарф, он до хруста сжимает шерстяную ткань и снова скользит взглядом по толпе: безропотные, как овцы перед лицом своего пастуха, эти люди опускают головы и прячут глаза — то ли стыдятся они, то ли боятся его... боятся? его? бледные дрожащие губы искривляются, когда он говорит:       — проснитесь, наконец... и не тревожьтесь больше...       почти бегом он покидает церковь, оставляет после себя молву и смятый звук своей поступи. его тело бросает то в жар, то холод. ноги послушно ведут его назад — домой, по памяти ориентируясь в пространстве. в голове пульсирует органный плач, уже давно замолчавший. и, срываясь на быстрый бег, Люцифер вновь смеется — легко-легко, словно счастье проникло в его истерично бьющееся сердце. спотыкаясь, он продолжает двигаться вперед, пока есть в нем силы для движений. дыхание рвется, глотая пропитанный морозом воздух, горло раздирает от жажды. но чем дальше он от церкви, тем ближе к тому, что теперь является центром всего мира — квартира, в которой, он уверен, ждет его Аластор. безропотно живой и способный понять.       перепрыгивая ступени, мчится Люцифер в лоно закупоренного спокойствия. с каждым лестничным пролетом возвышается он над опошленной низостью тяжелых эмоций: что есть страх, что есть паника, покуда в карманах у него готовое решение? звонкие пилюли, избавляющие от необходимости быть там, где все эти люди пресмыкаются перед превратностью судьбы. пластиковые банки весело смеются, подрагивая от быстрого бега, и Люцифер отвечает им своим смехом — не затравленным, не вырываемым насильно наружу, а вполне естественным и крайне радостным. с размаху он открывает металлическую дверь, спешит вперед, чтобы оповестить Аластора о постигшем его озарении. и когда ботинки его беспорядочно падают на деревянный паркет, Люцифер на ходу сбрасывает с себя пальто и шарф, словно старую изношенную кожу, и его громкий топот начинает говорить за него — обо всем.       Аластор застывает в арке между коридором и гостиной, скептически складывает руки у груди и не без улыбки смотрит на вернувшегося Люцифера. по-домашнему уютный, брюнет не хочет омрачать его возбужденную радость рассказами о том, как страх обтянул его колючей проволокой при пробуждении, как выглядывал он бесчисленное количество раз из окна в надежде разглядеть его блуждающую фигуру. а Люцифер, тем временем, с разбегу заключает его в крепкие объятья, истерично оставляет череду быстрых беспорядочных поцелуев на лице, словно не виделись они целую вечность. мягкое касание ложится на его плечи, и когда с громким вздохом прижимается он носом в длинную шею, начинает говорить, задыхаясь от волнения:       — Аластор! помните, мы говорили перед сном о Боге? о Боге, что давно устал и спрятался от всех? я, наконец, всё понял!       — что же вы поняли, Люцифер?       — он не слеп и не жесток. он лишь.. безмятежно спит под сенью белоснежных облаков.       пусть улыбка мерцает на губах Аластора, но глаза его выдают лёгкое недоумение, скачущее в колечке темного лимба. но этот восторг — такой хрупкий, равно как драгоценный камень, — он выжигает сомнение, испепеляет любую громкую мысль. ласковым движением Люцифер обхватывает его длинные пальцы, с неподдельной нежностью рассматривает причудливые линии на смуглой коже, стараясь не напугать его своей сбивающей с ног идеей. и когда ослабевает и исчезает его хватка, Аластору вмиг становится так пусто на душе, словно весь солнечный свет стерся на полотне его только начавшегося дня. ему хочется пойти следом, видя, как Люцифер поднимает с пола свое пальто и копошится в карманах. но он лишь наблюдает за его движениями, стараясь не требовать лишних подробностей: Аластор по гремящим бутылям понял, что их ждет. и это, признаться, поселило в нем тягучую печаль.       жадно мечтающий о жизни, беспорядочно барахтающийся в попытках познать саму очаровательную суть существования — теперь он должен отречься от этого желания. за время, позволившее познать близость с Люцифером, Аластор обрел смазанный идеал того, как и ради чего ему хотелось продолжать дышать, смотреть на окружающий их мир, каруселью сменяющихся чувств проносящийся мимо. но как сложно отказаться от глупой мечты, даже если разум давно вколотил острое осознание: так больше продолжаться не может — не потому, что не хочется, а потому, что попросту невозможно. никаких далеких призрачных перспектив, лишь возможное мучение гноится на горизонте, расплескивая хаотичные мазки кроваво-красного цвета. и так ли плох акт самозабвенного отречения, предлагаемый Люцифером?       — должно быть, вы устали? пойдемте отдохнем.       Аластора до глубины души поражает та неподдельная легкость, с которой Люцифер принимает возможную смерть. как плавно перемещается его тело в пространстве комнаты, залитой густым солнечным сиянием, как буднично и спокойно его руки опускают изогнутый тонарм на бликующий диск виниловой пластинки. тишину разоряет мерное звучание симфонии Бетховена — номер семь, та самая, которую когда-то в ночи Люцифер играл на фортепиано. и вновь его слова проникают в сознание: "это марш освободительной надежды, Аластор, разве вы не слышите?" — тогда не слышал. а теперь в торжественной смеси голосов — гобоев, валторны и кларнетов — для него звучит спокойное утешение. не давая насладиться вступлением, холодные пальцы Люцифера вновь обхватывают тонкие запястья и мягко тянут за собой. и его рассудительный голос переливается с усиливающимися звуками музыки, пока он говорит:       — мир не простит нас за то, что мы совершили, но кто сказал, что нам не нужно прощать мир за то, что он такой.. безобразный и утомительный? Аластор, вы ведь понимаете, чего я прошу?       — принять свою смерть.. и вашу.       — да, разумеется, принять! нам больше не придется судить, и нас, в свою очередь, никто судить не будет. раз даже Богу позволено устать, так почему мы не можем?       в голубых глазах мелькает боязливый огонек, когда взгляд скользит по невозмутимому лицу напротив: согласен ли Аластор разделить с ним вечный покой? до замирания сердца Люцифер боится, что обманулся и поспешил в своих выводах, что прямо сейчас с остервенелым криком упорхнет от него вся вымученная безмятежность. так ли имеет он право злиться на возможный отказ? тем не менее болезненное осознание пронзает его мелкими иглами: всё бессмысленно, если в этот ускользающий момент подле него не окажется Аластора. и пока расстилается меж ними тревожное молчание, композиция, заполняющая пространство, вступает в свой траурный марш, вызволяя наружу голоса скрипок и контрабасов. торжественное звучание захлестывает своей громкостью, и через пелену к Люциферу прорываются слова:       — я ведь обещал вернуть вам спокойствие.       трубный гомон заглушает всю искреннюю радость. стремится она вырваться наружу в судорожных движениях руками — так сильно хотят утянуть тело Аластора в долгие объятья: в них трепет и благодарность, признательность и оттиск любви — тот, что ещё ни разу не был озвучен. но вместо этого Люцифер молчит, с застывшей влагой по краям глаз рассматривая чужую улыбку. из пучин спутанных эмоций выплывает наружу колючее сомнение: это ведь не так просто.. согласиться на подобное, зная, что завтрашнего дня уже никогда не будет — не будет более ничего: лишь безмолвная пустота, а за ней, возможно, покой — такой необходимый, желанный до мурашек на коже. никакой жажды, никакой утомительной борьбы — лишь треск оборвавшейся жизни и иссеченное полотно времени. Люцифер знает, что если не сделать это до вечера, второго шанса может и не быть.       уже не весело гремят пластиковые банки — в них, в каждой белой пилюле, пищит и вопрошает ускользающая надежда. ежедневное тлетворное ощущение — перманентная усталость от существования — на пороге смерти начинает ослаблять хватку. теперь, в это скомканное мгновение, так красиво — всё: покрывало пыли на эбеновых полках, потрепанный корешок старой книги, прилипший к ботинку желтый листочек… мерцающие глянцевым блеском дверцы кухонных шкафов, растрескавшийся в углу ванной комнаты кафель, пятно ржавчины на изогнутом плафоне… и всё это застывает — с тоской, с печалью глядит в ответ. эти глупости, неважные мелочи, ранее заполнявшие каждый день бесцельной жизни, теперь провожают в последний путь — не говоря ни слова, не пытаясь разубедить. они лишь смотрят и признают поражение — более никому не нужны. и сотрется со временем чужой след на них, возможно, достанутся они кому-то другому. словно надзиратель, Люцифер в последний раз обходит застывшие декорации, вслушивается в то, как гаснет звук его ходьбы. в это время Аластор, погрязнув в прострации, вяло мнет белую гладкую клавишу на фортепиано — жалобно стонет вырываемая наружу нота.       Аластор не понимает. каково это — умирать? добровольно, без капельки пролитой крови, уткнувшись в смятую простынь. каково это — сдаваться? не ради себя, не ради собственной безопасности, а ради человека, урезонившего хаос его эмоций. каково это — прощаться? с тем, что превратилось в привычку, что полюбилось со временем. в последний раз рассматривать с детским упоением мерцающий на заледеневших окнах свет, в последний раз — слышать фортепианный плач… позволить своим рукам забыть движения, увязнуть в бетоне неподвижности. более не вдыхать сигаретный дым, не чувствовать горечь испитого виски. но более того — не быть заложником пробуждающихся чувств, не требовать от этого мира ни понимания, ни участия… стать тенью, раствориться в дымчатом облаке, что укроет с ног до головы. и никогда не слышать его смех, не видеть блеска глаз, не чувствовать прикосновения сбитого дыхания к коже.       — я никогда не понимал, насколько я мог быть счастливым…       Люцифер странно улыбается, выпуская наружу эти слова, сквозящие кислотой сожаления и чувства вины. стеклянные стаканы — два одинаковых — наполняются холодной водой. и Аластор, подняв взгляд, видит, как беспомощно трясутся его руки: прозрачные капли, словно роса, застывают на его нежно-розовой коже. потом он смеется — так нервно, на выдохе, обнажает свои белоснежные клыки, пока затравленный взгляд скачет от одного предмета к другому. громкий треск — скользкий стакан падает на деревянный паркет. острые осколки градом разлетаются по кухне. и среди них стоит Люцифер — отчаявшийся, чувствующий, как медленно сгорает до пепла его самообладание. брюнет смотрит на осколки с небольшим удивлением, не может отвести взгляда, пока не слышит, как непозволительно громко дышит Люцифер.       — разве можно так?! разве мы заслужили это?!       сквозь смех, сквозь колючие слезы спрашивает он, повышая голос. Аластор, мотнув головой, сокращает расстояние и протягивает свои руки к его дрожащим плечам. и, как истосковавшийся по ласке зверек, блондин льнет к его груди, кончиками пальцев цепляясь за предплечья, и утыкается лбом в линию ключиц. весь дрожит, сотрясается неприятной мерзкой дрожью человека, который не может перешагнуть через финишную черту — считает, что не заслужил подобного.. нет, не наказания, а спасения — побега от вины в обитель снов. до костей прожигает — ему глубоко мерзко от себя, оправданно тошно от того, что может он выбирать, каким сильным будет его мучение — растянется ли оно с жалких минут до нескольких лет или нет. и Аластор понимает его вопрос, знает, что гнетет его не необходимость умирать, а сама возможность смерти — она есть, и к ней можно протянуть руки.       — основное наше наказание, Люцифер, в том, что, познав иную жизнь, нам так скоро придется с ней расстаться.       округлившие от слёз глаза — сверкающие небесно-голубые сапфиры — сквозь пелену минутной слабости смотрят на Аластора. задают вопросы переливающимися в склере бликами: неужели это — правда? самое ужасное в жизни — наказание не театрализованное, не наполненное ярким мучением или агонией ужаса, оно нередко не воспринимается всерьез. и если ранее Люцифер считал, что единственным наказанием в этом случае будет тюрьма, то теперь сотни клинков острого осознания вонзились в его плоть, говоря: вот оно — ваше наказание. и Аластор прав, говоря: познав иную жизнь, так скоро придется с ней расстаться. не существует смерти-освобождения — есть лишь избавление. расставание с тем, что сейчас кажется таким нужным: объятья эти — ядовито-терпкие; руки на плечах и лопатках, удерживающие от полураспада; тихое, осторожное придыхание. пустоту не заполнишь смертью — она сама порождение этой пустоты; пустоту не изгнать грехом — она всё равно нагонит и возьмет свое. темноту невозможно победить темнотой — лишь светом, что с каждой минутой промедления теряет свой блеск.       — мы и вправду устали, Люцифер, и нам пора отдохнуть.       с каждым проговоренным словом блондин явно ощущает, как расползается тяжесть в конечностях, заполняя венозные каналы. голову засыпает песком, как после долгих рыданий. и, шмыгая носом, он послушно бредет за Аластором, пока тот вновь предпринимает попытку взять контроль в свои руки — берет чистые стаканы, наполняет их холодной водой и гремит баночками, не так давно обладавшими сакральным смыслом. теперь же они — простые пилюли, острое лезвие топора, которым искусно орудует палач. Люцифер топчется в дверях, замирает, с печалью наблюдает за тем, как перемещается Аластор по кухне, закрывая глянцевые дверцы. и не может сказать ни слова в ответ, пока на фоне громко воет седьмая симфония — даже не воет в большей степени, а насмехается и сочувствует одновременно.       вместе они идут в спальню — там искрится дневное солнце, выплывая из-за пушистых облаков. садятся на смятые простыни и смотрят друг на друга: подбадривающе-нежный взгляд против сочувственно-печального. Люциферу так много хочется сказать, пока в горле перекатывается препротивный металлический ком. однако есть осознание: в этот раз он в большей степени будет уповать на свое тело — то самое, которое всегда его предавало. нестабильность разума не перекроет нестабильность физики — и сейчас этого просто нельзя допустить. пусть каждая шестеренка сработает по правилам, пусть двигатели внутренней системы заглохнут именно тогда, когда часы пробьют нужную минуту. вся его борьба за попытку стать чем-то выше телесного обернулась тем, что теперь он яростно умоляет собственное тело сдаться — не предавать снова, не бороться, а просто принять яд, впустить в горячую кровь и разнести по всем участкам. там со временем повиснут белые флаги, расползется окоченелость, затвердеют ранее мягкие пальцы. желая стать мыслью, идеей, философией, Люцифер по-прежнему выбирает остаться обычным человеком.       первым, всё же, действует Аластор — принимает горсть белых гладких таблеток, запивает водой, пытаясь не раскашляться. не до конца верит в эту возможность, в люциферову затею — она кажется ему слишком простой, лишенной какой-то привычной вычурности. ни света софитов, к которым так привыкли его глаза, ни табачной завесы — антураж в каждом завитке серого дыма. лишь простота будущей смерти — скромная кровать, на ней — простынь, испещренная линиями, что помнят тепло их безмятежных ночей. никаких издевающихся фанфар, никакого боя на окровавленных клинках — ни ярости, ни борьбы. лишь тягучее, как мед, принятие — янтарное, обволакивающее всю пустоту своим теплым касанием. когда свой ход делает Люцифер, брюнет смотрит и вылавливает каждое его движение: как наполняют розовую ладонь эти таблетки — приветливые и в то же время жестокие; как трясутся его нежные руки, пока тянутся к губам, готовым вкусить избавление — почувствовать эту горечь на кончике языка, что оскоминой поползет вниз. когда блондин с громким стуком ставит опустевший стакан на прикроватную тумбу, на него глядят карие глаза — с уважением, благодарностью и гордостью.       — вот и всё.       с легкой улыбкой говорит Аластор, спиной прислоняется к мягкому изголовью кровати. пока нет эффекта от принятого решения, всё кажется ему притворным — сам акт их самоотречения. он ведь привык к предсмертной агонии — пусть и чужой, но такой красноречивой и правдоподобной. а тут лишь тишина, спокойствие, позволяющие ему принять в объятья Люцифера, чья голова падает на его грудь, кончиками кудрявых волос щекоча подбородок.       — неужели это последнее, что вам хочется сказать в эту минуту?       тихо-тихо, словно им нельзя издавать лишних звуков, спрашивает Люцифер. едва смог сдержать рвущуюся наружу улыбку — так хочется ухватиться за ощущения тела: тепло объятий, крепкие тиски, размеренное биение сердца под кожей — у самого уха. он не знает, что конкретно хочет услышать от Аластора — ему достаточно звука его бархатистого голоса, смиряющий тревогу тон и говор сквозь расползающуюся ухмылку.       — я всегда знал, что хаос эмоций приведет меня к смерти, Люцифер, и мне больше нечего сказать.       — всё шутите?       будничный хохот заполняет тишину, и Люцифер приподнимается на локте, чтобы поймать взглядом его улыбку. несказанно счастлив — неожиданно это состояние окутывает его на долю секунды, искривляет темные густые брови. и тогда Аластор, видя, как скачет его настроение от одной точки к прямо противоположной, сильнее прижимает его тело к себе — обвивает руками, пальцами играет с колосьями его мягких волос и утыкается подбородком в макушку. ему страшно признавать, что последний свой час он проводит здесь — в этих объятьях, с багажом этих ощущений, ранее непозволительных. при этом ни капли стыда за то, что так можно проявить себя — в заботе, в ласке, в нежной привязанности. ведь Люцифер говорил: теперь никто их судить не будет — и это приятно успокаивает расстроенные нервы.       молчание наполняет комнату, гноится меж белых стен, за которыми противно шипит виниловый проигрыватель: игла плавно скользит по пластинке — мелодия уже давно закончилась, оставив после себя легкий треск. и тогда Люцифер привстает, чтобы отправиться в гостиную и передвинуть тонарм на изначальную позицию — сон ещё не наступил на него со всей своей необузданной мощью. в отличие от Аластора — ему с каждой минутой всё сложнее было сопротивляться силе всепоглощающей дремы: сознание спутывалось — мысли сматывались в тугой разноцветный клубок; в руках — то бетонная тяжесть, то перьевая легкость; но меж тем всё одно — лишь меньше возможности удержать себя даже в этой постели, всего себя — цельного, не раздробленного, не поддающегося бессилию. легкие скоротечно заполнялись камнями — острыми, объемными. когда Люцифер пошел в гостиную, брюнет ещё был в сознании.       игла парит над черным глянцевым кругом — грозно пролетает над ним изогнутый тонарм. с огромным усилием Люцифер повторно воспроизводит седьмую симфонию и замирает на месте. глаза наливаются весом, словно ладони прижимаются к ним, с остервенением заставляют их спешно закрыться. воздушный звук — исходит точно от скрипок — скользит вперед, обволакивая его непослушное тело. и с каждым раскатом духовых инструментов сердце лихорадочно бьется — отстукивает в груди вровень с трагическим маршем. пальцы без команды тянутся к ребристой катушке и выкручивают её — пусть музыка своей громкостью облачит их тела в белоснежные саваны, пусть укроет с головой на пороге золотого сна. медленно, теряя опору в движениях, Люцифер возвращается в спальню и ползет к изголовью — там оставлена вся его сила.       льнет он к груди, беспомощно обтирается щекой — в ответ его уже не притягивают властные руки. лишь слабо прикасаются, оставляя жгучий невесомый отпечаток на прощание. его тело тоже начинает сдаваться, подводит к финишной прямой, и тогда в голове начинает пульсировать животный страх: руки — словно не свои, чужие, наспех пришитые к телу. там не успели отладить механизм, и теперь они не реагируют на его команды. ему хочется обратиться к Аластору, позвать его, но язык вязнет, пришитый невидимыми нитями к нёбу — лишь в спутанных мыслях он может обратиться к нему. всё вокруг трепыхается и дрожит, обтягиваясь мутной пеленой, пока где-то вдали так торжественно кричат валторны и трубы: издеваются иль провожают — всё одно, ведь заставляет Люцифера дотянуться.       еле стиснув зубы, превозмогая всякую быстро развивающуюся слабость, он обхватывает Аластора за предплечья и тянет к себе — тот неподвижен, но по-прежнему жив. лишь неглубокое медленное дыхание отзывается в нем. сон теперь не кажется наградой. и даже через тяжесть налитых свинцом век Люцифер может разглядеть его лик — прелестный, опасно-холодный, как острая льдина, свисающая с козырька крыши. и в такой час, когда застывает на пороге смерть, медленно утягивает Аластора к себе, Люциферу хочется завопить от ужаса, зарыдать от боли, но… его наказание — свойство принятых им препаратов: пилюли заглушают тревогу, вселяют искусственное спокойствие. и пока сознание понимает, что рядом с ним, в его объятьях, умирает человек, запертые в железной клетке чувства не дают проронить ни слезы — и в этом таится его ядовитая мука.       вместо этого смотрит он замыленными глазами на улыбку — блаженную, застывшую на губах, понимает разумом, насколько болезненной должна быть для него эта картина — отчаянно воет внутри самого себя. в пальцах вместо костей и сухожилий — липкая вата, кожа не ощущает уже ни тепла, ни холода, ни твердости, ни мягкости. всё — одно: безжизненное, ускользающее, умирающее вместе с ним. размывается громкий плач седьмой симфонии — долетает безобразным отголоском до розовых ушей. и стенает блондин в это мгновение: нет-нет-нет, тело, остановись… прекрати свое затухание, перестань сдаваться. нет-нет-нет, пожалуйста, дай волю слезам, дай вдоволь оплакать потерю — пусть нальется склера соленой влагой, пусть вонзается сотня игл в поверхность радужки, после чего утонет в кольце темного зрачка. пусть пронзит адская боль — сдвинет ребра, вцепится в органы и начнет терзать когтями, позволяя захлебнуться. не дай ему права переживать чужую смерть не так, как ему нужно прямо сейчас — с этой глупой кривизной бледнеющих губ, с непослушанием тонких рук, с отсутствием хорошо знакомой тревоги… пожалуйста…       но разбухший набат виолончели и французского рога обволакивает, словно из-под толщи воды пробирается на поверхность. нежным одеялом укрывает невесомость, неестественное спокойствие — так жутко хочется спать, так сильно обтягивает ребра невидимым ремнем крепкого забытья. и тело вязнет в темной тени, липкой и прохладной — мазутными кляксами захватывающей каждый сантиметр, изгиб, выступ. рука Аластора медленно ползет по линии плеч, в последний раз сгребает Люцифера в объятья, но блондин с каждой минутой всё меньше ощущает это прикосновение, застывшее на его коже, — всё лишено смысла, тепла, нежности... лишь осторожно всё смещается внутри, вырывая дух из немощного тела. и всё вокруг смешивается в водовороте яркого света, громкой музыки и уничижительного спокойствия, однако слышится тихий стук...        вернее, не тихий, а заглушаемый слоями стен и растянувшимися квадратными метрами. за ним следует канонада стуков — самых разных: от наполненных мольбой до агрессивно-отчаянных. дрожат несмазанные петли, вопит дверной замок — всполох искр разлетается во все стороны. вместе с ним визжит металл, скрипит круглый бриллиантовый диск, пока играет музыка — как символ погибшей надежды. именно она замирает на границе двух миров: в спальне уже давно вырвалось два предсмертных вздоха, так и застыли тела — прижатые друг к другу, цепляющиеся кончиками пальцев за плечи и спину, лишь бы не разлучила их смерть — хотя бы физически; в коридоре — вторжение, хаос окружающего, что не погибло в этот час, а продолжает жить и требовать наказания. и лишь музыка, этот плач и хохот инструментов, останется невольным свидетелем произошедшего. она расскажет всё за них — во всех красках, во всех смазанных штрихах и деталях. только — послушайте