мучение и милосердие

                    — так больше продолжаться не может.       вырываясь из дымки спокойного сна, беззвучно шепчет Аластор и цепляется взглядом за россыпь солнечного света. сейчас этот свет кажется ему издевательством: лучше б небо заволокло хмурыми тучами, обтянуло темной пеленой, чем эти искрящиеся лучи, падающие на безжизненные стены, меж которых давно уже обосновалась смерть. её мерзкое дыхание гуляет сквозняком, ощупывает босые ступни, и Аластор невольно дергается — хочет согнать этот осязаемый дух, что лижет кончики пальцев. но за резким движением — последствие: Люцифер, жмурясь, просыпается и привстает на локте.       такой помятый, по-будничному очаровательный — с взъерошенными колосьями светлых волос, покрасневшей склерой в уголках глаз... он — такой, что хочется утянуть его в объятья, зацеловать его, пока не закончится воздух в лёгких — и так тягостно станет на душе, когда придется отпрянуть. и только-только пальцы тянутся навстречу, только-только скользят они вперед — там заветная мечта, с каждой секундой становящаяся более невозможной и непозволительной, чем раньше, однако слышится тихий стук.       вернее, не тихий, а заглушаемый слоями стен и растянувшимися квадратными метрами. легкая улыбка на лице Аластора быстро перетекает в хмурость, во взгляде Люцифера — дрожит влажная тревога. стук доносится из прихожей, отскакивает от металлической двери и вынуждает Аластора спешно подняться с нагретой постели: если есть возможность оставить Люцифера в сладком неведении, тогда он готов пожертвовать многим. тихо, стараясь не выдавать своего присутствия и осведомленности, он бредет к входной двери, застывает напротив круглого глазка — в нём мелькает размытый силуэт. снова стучит, пытается вторгнуться в святое пространство, где блуждает иллюзия, и Аластор невольно сжимает руки в кулаки — готовый напасть первым, с остервенением прекратить это вторжение.       — Люцифер!       в знакомом женском голосе переливается страх, надежда и угроза — из-за этой смеси эмоций Аластор понимает: слишком мало времени — нужно что-то придумать. мир не подождет их — неспешных, медлительных, опоенных живительным самообманом. он будет требовать — крови, истязания, наказания... брюнет хорошо помнит, как именно это происходит, и от воспоминаний машинально содрогается: представить, как подобное случится и с Люцифером — столь верящим в то, что ещё можно спастись —, как Аластора тут же застилает пелена жгучей ненависти. даже после всего произошедшего он — свят, неприкосновенен. дать чужим рукам опошлить его, низвергнуть, размозжить остатки его утонченности — это невыносимо, удушающе. согнувшись пополам, брюнет цепляется за стену и вслушивается, как гаснет звук шагов за дверью и прорывается к нему иная поступь.       — Аластор?       Люцифер замирает посреди коридора, натягивает на тело белоснежную простынь — мантия, стыдливо скрывающая мраморную белизну его кожи. в его круглых глазах скачет блик тревоги — всматривается в приступ минутного помутнения разума, в то, как Аластор сквозь боль выпрямляется и натягивает на лицо дежурную улыбку. уголок губ дрожит, заставляя глянцевую маску безмятежности трещать по швам. нет сил вытерпеть этот взгляд — такой участливый и заботливый.       — мне нужно кое-что уладить..       — но вы ведь вернетесь ко мне?       спешно выпаливая этот вопрос, Люцифер чуть ли не бежит навстречу Аластору. на ходу протягивает свои руки — пытается то ли задержать, то ли поддержать. его глаза говорят сами за себя: если Аластор не вернется, это его убьет. небесно-голубая радужка не верит в подобную возможность, но уже подсознательно боится, что такое может произойти. брюнет не хочет, чтобы тот шел за ним, отвлекая от тягучих раздумий. всем сердцем желает успокоить его тревогу: он не может не вернуться — намертво привязан металлической цепью к звуку его голоса, дрожащего и выдающего смятение; обмотан вокруг этих тонких музыкальных пальцев с нежно-розовым блеском на выпирающих костяшках; заточен в клетке, обтянутой ароматом его мягких волос... даже если захочет, не сможет. весь хаос его эмоций в этих руках, на которых медленно заживают маленькие раны.       — разумеется, Люцифер, я вернусь к вам до вечера. с готовым решением.       насколько правильно оставлять его тут — наедине с разлагающимся трупом, Аластор старается об этом не думать. вместо этого верит, что его обещание станет якорем, опорой, с помощью которой Люцифер уж точно сможет его дождаться, чем бы ни был занят его день. нужно разрешить всё, пока не стало слишком поздно, но мысли тлеют, рассыпаются, словно песчаный замок под воздействием липких морских волн. как сбежать из этой клетки, чьи прутья с каждым часом нагреваются и не дают подойти к выходу? как избавиться от вездесущего призрака возможной расплаты? Аластора терзает сам факт наличия подобных вопросов: никогда ранее не истязали его совершенные преступления — совесть, проснувшаяся внезапно, издевается над ним. предпочел бы и дальше не знать её мерзкого голоска, но это невозможно.       и когда брюнет стучит непослушными ногами по бетонным ступеням лестницы, в голове у него клокочет импульс. в висках прорастает сомнение и страх. металлическими гвоздями впивается вопрос — неужели он вновь способен его почувствовать? наливаются ядовитой кровью пальцы, тянутся сперва ко лбу — в попытке урезонить растущую боль, а после — в карман, где лежит холодное оружие. вспышка ужаса разгорается на горизонте сознания. полотно белоснежного снега слепит его глаза на выходе. и вновь выплывает наружу хорошо знакомая паника.       гладкая рукоять, в нем сложенное лезвие — вычищенное до блеска. зачем он носит его, даже после того, как познал разрушающую силу убийства? ведь раньше, до всех этих событий, убийства могли отчистить взор от мутных пятен, насытить пространство недоступными цветами и светом — таким искренним и великолепным, золотой пылью ниспадающим на всё окружающее, а сейчас... был ли в этом хоть какой-то сакральный смысл? под кожей зудит это тлетворное желание, и, сопротивляясь его непостижимому весу, Аластор бредет в неизвестном направлении. огибает проходящих мимо него людей — таких пустых, зараженных какими-то глупыми мыслями, — лишь бы не прикоснулись к нему, к его пальто, под которым в адском пламени бьется дрожащее тело.       громыхает неподалеку трамвай — трагично скрипит на путях, прорезая тонкими усиками зимнее небо. мерцает застывший на траве снег — такой непозволительно чистый на фоне всех искусственных зданий, обтянутых серой каменной облицовкой. трещат чужие голоса, вторгаясь в разум Аластора и заставляя его беспомощно закрывать уши руками. ему хочется отгородиться от них — этих людей, которые одним своим присутствием напоминают о неотвратимости последствий. они липко и неприятно хохочут, мерно щебечут друг другу, обтираясь предплечьями. звук их шагов стучит в висках, подгоняет импульс наверх, где застревает он в виде колючего комка. хочется сплюнуть на землю всю ту желчь, ядовитую жидкость, растекающуюся в желудке. брюнет вновь сгибается, тыльной стороной ладони стирает со лба кристаллы испарины. нервно озирается по сторонам, где так издевательски грохочет продолжающаяся жизнь.       с жгучей завистью думает: как стать столь же безмятежным, как эти люди? столь живым и отягощенным будничными делами? как так же легко кривить губы в искренних улыбках, говорить легким полушепотом? под трель пробуждающихся вопросов дыхание Аластора выравнивается. взгляд зацепляется за невзрачную фигуру в толпе — какой-то пьяница средь бела дня омрачает чужую умиротворенность, гаркая и высыпая наружу гроздья нецензурных выражений. "животное" — вертится на кончике острой мысли, но не произносится брюнетом вслух. абсолютно иррациональная мысль ударяет его по голове. сжимая в кармане гладкую рукоять ножа, он сощуривает глаза и хитро скалится — движется навстречу возможной жертве: пусть та насытит голодающий импульс, пусть его мерзкая кровь перебьет это тяжелое ощущение, свинцом застывающее в венах. и впервые за всю недолгую прогулку поступь Аластора приобретает четкость и уверенность в каждом неспешном движении.       он петляет за ним по оживленным улицам, где искрится солнечный свет. рефлекторно жмурится, словно пытается отогнать этот блеск, так страстно желающий стать свидетелем. никогда еще не приходилось убивать кого-то днем, когда солнце ласково треплет кожу, оставляет смазанные отпечатки своей заботы. даже стыдно за подобное желание — как бы в таком случае взглянуло на Аластора, обагренного чужой кровью, это, казалось бы, бездушное светило? вопрос меркнет, пока взгляд неотрывно наблюдает за кривыми шагами пьяницы, за тем, как валится он с ног и смеется — истерично, сквозь стиснутые зубы. не из инстинкта самосохранения же этот человек не сходит с оживленных троп. так почему же? Аластор чувствует, как бурлит в толстом чугунном котле его животная ярость. что за сомнительный перст провидения или ангел-хранитель с нежно трепыхающимися крыльями ведет за собой эту фигуру?       когда заворачивает он за угол, продвигаясь вглубь узкого пространства между монолитными зданиями, Аластор пытается наспех запомнить его размытый облик: светлые прилизанные волосы, кудри не закрывают немного выбритый затылок; засаленный плащ скрывает под собой худое, безобразное тело, истерзанное голодом и бедностью; лишь неестественно костлявые кисти рук обнажаются в липкой тени — высеченные из камня, с идеально пропорциональными пальцами. Аластор ухмыляется, останавливаясь — впереди тупик, позади же — он сам перекрывает выход. улица иронично пуста, мусорные контейнеры с облезшей краской заслоняют склонившуюся над грязным асфальтом фигуру: кажется, пьяница что-то уронил. и тогда-то брюнет решает подать голос, говоря столь приторно-вежливо, отчего самому становится мерзко:       — вам помочь?        мучительное эхо скачет между плотных стен — короткими шагами Аластор приближается к своей будущей жертве. сперва гноится тишина, за ней — надрывный смех, вынуждающий впасть в ступор. на мгновение его пронзает впрыск ледяного страха, расползающегося от горла к животу, вновь заставляет его согнуться. и там, в паре шагов от сидящего на коленях пьяницы, Аластор понимает, что этот смех уже давно смешался с жалкими всхлипами и рыданиями — столь привычными в подобной ситуации, но столько же странными для него в эту минуту. что-то отдаленно знакомое звучит в том, как хохочет эта сгорбившаяся фигура.       — мне-то? только смерть поможет.       безумно хохочет, издевается этот человек. от ярости, пульсирующей под ребрами, Аластор сжимает челюсть и быстро приближается к нему. грубо хватает за плечо и разворачивает к себе. мгновенная вспышка иллюзии заставляет его отшатнуться. чуть ли не падая назад, брюнет видит перед собой истерзанный лик Люцифера — в лице этого человека, в его впалом болезненном облике. он смотрит на него, ужасно кривя свои губы в странной ухмылке, но ни слова не прорезает натянувшуюся тишину. беспорядочно моргая и мотая головой, пытается согнать это ужасное видение и снова до него доносится глухой всхлип. вся злоба расщепляется, выпуская наружу жалость и участие:       — почему вы плачете?       шепчет Аластор, ослабляя хватку на гладкой рукояти. налитые кровью глаза смотрят на него с немым вопросом — уже не столь похожие на глаза Люцифера, они по-прежнему держат в тисках сильного ступора и не позволяют лишний раз шелохнуться. за мусорными контейнерами начинают блуждать прохожие. с опаской озирается брюнет по сторонам, но не может отойти в сторону, пока сидит этот человек на коленях, пачкая изодранные брюки в прилипчивой грязи. почему в нем он увидел Люцифера — так явно, так правдоподобно, что если бы не исчезла эта дымка прежде времени, то сгреб бы его тело в крепкие объятья?       пьяница не отвечает, отворачивается с отблеском обиды во взгляде. лишь губы его дрожат в молитве, проговариваемой язвительным полушепотом. импульс, ранее вопящий во всю глотку, теперь покорно молчит — не дает пальцам согнуться, обхватить покрепче рукоять ножа и выпустить лезвие наружу. всем телом и душой брюнет хочет сбежать: от безделия — к действию, от бессилия — к зримой боли. лишь бы что-то почувствовать — не то, что терзает его в данную минуту: нынешние эмоции заставляют лишь медлить, заламывают ему руки, не давая возможности притянуть пальцами поводья контроля — столь необходимого и желанного. кромсает плоть физическая немота. содрогаются мышцы лица, морща его — от неприязни, от ошибочности первоначального желания.       истерично обтирая ладонь, которой коснулся он плеч этого пьяницы, Аластор вырывается из затемненного закоулка. сильнее кутается в кроваво-красный шарф, беспомощно глядит на чистое небо, где размазаны пушистые облака, — там виднеется острый шпиль, стремящийся наверх, к жемчужным вратам. горечь невыраженной злобы оседает на языке, пульсация в висках усиливается с каждым шагом, отдаляющим его от трагичной фигуры, что застыла в переулке. это значит, требуется чужая кровь, раз в самый ответственный момент рука не поднялась с зажатым меж пальцев клинком. но чья — на этот раз? когда осознание нисходит до Аластора, его глаза округляются от ошеломления и жестокости ответа... тем временем ноги останавливают свой ход прямо перед распахнутыми дверьми старой церкви — над ним печально гудит заржавевший колокол, соглашаясь со страшной мыслью.       затуманенный взгляд апатично скользит вперед — там, в стенах этой молельни, пышная процессия. у деревянной кафедры с сияющим крестом мнется священнослужитель, и до Аластора с опозданием доносятся его слова: "его мучение на этом закончилось" — раздраженный, почти ехидный, смех рвется наружу. не смеет брюнет ворваться в эту изнеженную самообманом обитель, напомаженную густым ладаном, как туманом эфемерной надежды. там всё — слишком свято для его окровавленных рук, слишком чисто для его ботинок, увешанных комьями липкой грязи. и, стоя, словно прокаженный, у лестницы, Аластор перебирает хаотичные мысли, проскальзывающие яркими вспышками в голове.       смерть не мучение, если у человека не остается ни проблеска далеких жизненных перспектив, — с этим не может согласиться даже он, несмотря на то, что этот тезис толкает его к решению. дрожащий звук чужих рыданий находит Аластора на пороге оглушительной боли, пускающей корни в тихо бьющемся сердце. с неуместной для него самого жалостью его глаза оглядывают спины сидящих на лавочках людей. как на ладони — хаос чужих эмоций, разоружающий даже такого циничного человека, каким всегда был он. если ранее смерть в его глазах была наказанием для жертв — тех, кто по своей воле решил проживать свои дни в гнусном перезвоне низменных желаний, то теперь... ведь теперь смерть вполне могла стать милосердием? если всполох ярких красок больше не возносит на вершины самоочищения, если с выпущенной наружу кровью не приходит успокоение, если больше не мечется на горизонте звездочка далекой надежды... разве стоит продолжать жить?       в пространстве дрожит органный вой, тянет свои облезлые черные руки к лацкану на темном пальто — Аластор вновь отшатывается, как от огня, пытается отстраниться от столь мрачного звука. вновь пульсация забирается под кожу, проникает в линии фиолетово-синих вен и тянется по всему телу, отстукивая в гулком ритме лишь одно имя — Люцифер. злоба и печаль, ненависть и тоска, отвращение и нежность — всё это спутывается в шероховатый клубок чувств, исполосовавший внутренности и размазывающий остатки былых сомнений. когда послушно прикрывает брюнет свои веки, он видит перед собой его затравленный лик — изнывающий от невозможности ухватиться за ускользающие остатки нормальности, с безумным блеском в холодном взгляде и ужасающей улыбкой на бледных губах. и тогда Аластор, шатаясь и тяжело дыша, срывается на бег.       на заледеневших тротуарах мелькает его искаженное отражение — в нем брюнет больше не узнает самого себя. совсем иной, отягощенный безумным импульсом, в попытке сопротивления изнуряет свое тело быстрыми передвижениями. колея узких улочек не смеет задержать его на месте, лишь с тоской глядят вслед эти разноцветные стены и безликие кровельные крыши. встречный ветер агрессивно царапает кожу, разгоняя бриллианты снега, и ударяет по коже этот неприятный вихрь, щиплет жестко и безостановочно, а Аластор всё бежит вперед. в исступлении хочет уничтожить зачатки иррациональных мыслей, зов пленительного наваждения: пустить кровь! пустить кровь! запачкаться в ней с головы до ног! хватается за волосы, сжимает голову до вспышек физической боли. его поступь трещит несвязной песней — бездушно смеется над ним, говоря, что выхода больше нет. лишь желание. лишь необходимость.       мучимый отдышкой, Аластор замирает и сгибается, ладонями упирается в острые коленки горло дерет до крови, напитавшись затхлым ароматом чужих невзрачных жизней и морозного дня. колючий красный шарф липнет к вспотевшей коже. на него глядят глаза прохожих — местами недоумевающие, местами равнодушные. бьют по плечам чужие плечи, толкают вперед невидящие преграды люди. трясется его тело в этом мареве толпы, снующей взад-вперед, пока внутри него громко кричит голос приближающегося конца: "ты ведь всегда этого хотел" — с фальшивой лаской проносится это умозаключение. отчаянно Аластор обращает свой взор к небу — молчаливому, не дающему никаких подсказок и намеков. глаза слезятся от грубого солнечного света, и, закрывая их, он вновь видит перед собой Люцифера — того самого, оставленного им в четырех стенах в одиночестве, в глупой вере в то, что решение возможно. Аластор сотрясается от приступа неконтролируемого смеха — сама мысль о вере кажется ему до одури уморительной.       медленно сгущаются сумерки над снежным городом. помятый и изнуренный, Аластор останавливается напротив знакомого здания и сжимает рукоять ножа в кармане пальто. там же и пытается прислушаться к себе: язвами по телу расползается тлетворное желание, болезненным покалыванием проносится страх — всепоглощающий и заставляющий пальцы волнительно подрагивать. забираясь на широкую лестницу, понуро пересекая пролеты, брюнет упрочняет мысль: смерть может стать милосердием, если будет иметь хоть какой-то смысл, пропитанный не эгоистичным порывом, а актом заботы. импульс пытается заставить его убить Люцифера из наваждения, из желания плоти, но никак ни разума, отравленного необходимостью выбирать: мучиться ему дальше с ним или нет? он не хочет его смерти — он её всей душой боится. но что, если так дальше продолжаться не может?       подбираясь ближе к входной двери, Аластор вспоминает звук его дыхания, россыпь едва заметных веснушек на мягких щеках, нежную улыбку. следом вспоминает его упертость, невозможность принять решение самостоятельно и почти беспомощную мольбу в попытках ухватиться за скользкие обещания: ведь прошлой ночью Аластор сообщил ему — вернет покой, вернет всё, что теперь кажется хрупкой роскошью. в конце концов, разве Люцифер сам не хотел умереть? когда-то, в ту пору, где не ощущался на губах столь сладко и приятно привкус опьяняющих поцелуев. насколько жестоко — умереть от рук возлюбленного, озаренного мнимым светом проявленного милосердия? раз ждет их впереди лишь наказание, так почему же нельзя отгородить его от грядущего? пусть и таким ужасным способом.       стучит металлическая дверь, вторгается Аластор в пучину застывшего холода квартиры. в гостиной слабо мерцает свет настольной лампы. дрожат тени на белых стенах, сообщая о приближении Люцифера — и в арке, отделяющей комнату от коридора, он замирает. губы его приоткрываются в попытке вырвать наружу благодарное восклицание, темные брови дрожат от удивления и тревоги. продрогшими до костей руками Аластор сбрасывает с себя шарф, за ним — пальто. и как только виснет оно на изогнутой перекладине, он останавливается, апатичным взглядом впиваясь в выпуклый карман — там таится его орудие.       — вы вернулись.       констатация очевидного факта от Люцифера, и так много в ней трепетного волнения и выскользнувшей наружу нежности. блондин ждет не столько объяснений, сколько знакомых действий — теплой улыбки, осторожного прикосновения кончиками пальцев к коже. но между ними растягивается лишь пелена отравляющего молчания. Аластор в ответ лишь медленно кивает, не в силах взглянуть на него — не сейчас, пока в голове так хаотично прыгают мысли. и Люцифер, чувствующий этот холод, не может изнурять его — только что вернувшегося в лоно их зыбкого спокойствия и отрешенности — своим, пусть и молчаливым, присутствием. потому и уходит в гостиную, с печалью глядя на тьму, наползающую на супротивные здания.       оставшись без наблюдения, Аластор истеричным и резким движением перекладывает нож из пальто в карман брюк. громко выдыхает, борясь с колючим сомнением и физическим изнеможением. всем духом своим хочет припасть на колени и обвить руками худые ноги — уткнуться щекой в его бедра, заснуть подле него, пока ласковая рука Люцифера будет аккуратно трепать волнистые темные волосы. не зная, как ощущается желание зарыдать, он всё же маркирует свои чувства подобным описанием: пусть тело дрожит, пусть пальцы беспомощно и отчаянно цепляются за его локти и тянут вниз, в пучину эмоциональной бури. как заколдованный, брюнет вяло перемещается из коридора в гостиную, с каждым шагом всё больше утомляясь от повисших на плечах мыслей. но всё сильнее убеждается в правильности принятого решения: всё пустое, пока знаешь, что в завтрашнем дне не будет никакого везения и внешнего милосердия.       сегодняшним утром ведь уже пытались вторгнуться в их мир — оставались считанные часы до повторного вторжения. нутром Аластор чувствовал скорое приближение расплаты: все внутренности стягивались в тугой узел, подрагивали от животного ужаса. он не вынесет наказания Люцифера — сам готов хоть сто раз лечь под эту несущуюся лавину, лишь бы не дать ему увязнуть в снегах тлетворной вины и разоружающей безнадеги. какими серыми будут их будни, если не сделать сейчас то, что диктовал импульс. падая в кресло напротив, Аластор цепляется за это, как за единственный шанс обрести покой. хотя бы не для себя, а для человека, подарившего ему умирающее с треском минутной стрелки облегчение. ведь план до безумного простой: убить сперва его, после — себя.       Люцифер сидит в кресле, дежурно выпрямляет спину — старается даже в самый отчаянный час не терять лица, пока на нем зреет отпечаток сильнейшей усталости. она его не красит — странной складочкой залегает под глазами, неестественной насыщенностью синяков мелькает на бледной коже. Аластор пытается не смотреть на него, отводит взгляд, но всё бесполезно: разграбленная святыня — та, пред которой годы напролет преклоняли колени, теперь же, глядя на нее, заражаешься странным удушливым сожалением. у него уже есть решение — тлеет металлическим холодом в кармане. и никто, кроме него, не сможет помочь. но руки — трясущиеся и непослушные — выдают смятение. и тогда ему хочется на долю секунды впасть в умиротворение обыденного ритуала, отчего он осторожно просит:       — Люцифер, закурите, пожалуйста...       — могу просто дать вам сигарету, раз вам так хочется.       — нет, если уж травить себя, то только с вашей подачи.       бледное лицо искажается от ухмылки — слабой, выстраданной, вынужденной. щелкает крышка портсигара, за ней — колесико увесистой зажигалки. прыткий огонек целует кончик папиросы, табачный дым расползается серым облаком перед Люцифером. и в этот интимный момент, в котором так легко воспроизводится знакомый ритуал, взгляд карих глаз не может не запомнить каждую деталь и неосторожное движение: ловит всё, без какой-либо придирчивости, пожирает до последней крошки то, как небрежно меж пальцев лежит тлеющая сигарета. Люцифер прекрасен в жизни, где у Аластора перед глазами мелькает лишь одна цель: убить его, перекрыть навсегда его дыхание. и как бы ни страдалось ему в этот час, как бы ни истязало его больно отстукивающее в груди сердце, он не может отказаться от этой мысли, поэтому медленно встает, напитавшись дымом.       негнущиеся ноги ведут его вперед — Люцифер, делая последнюю затяжку, встает следом: хочет развеять тишину, выпытать ответы, успокоить расшатанные нервы — в поцелуе, в мольбе, в нелепых разговорах. длинные пальцы ложатся на его опущенные плечи, сминают под собой округлую кость, словно проверяя: живой ли ты стоишь передо мной? руки Люцифера ответно прикасаются к Аластору — стягивают его тело в крепких объятьях, ладони прижимаются к лопаткам. лбом блондин утыкается в его грудь, пульсация чужого сердца разгоняет накат головной боли. и так беззаботно скачут его кудрявые волосы. Аластор благодарен, что в этот момент на него не смотрят дивные голубые глаза, вобравшие в себя все краски весеннего неба. под тяжестью этого взгляда он бы не смог сделать то, что требует от него разум. по-прежнему сомневается: стоит ли что-то сказать, прежде чем совершить задуманное? вместо ответа обхватывает пальцами острый подбородок, смазано целует в румяные щеки, жмурясь от боли в солнечном сплетении. второй рукой шарит в карманах — пальцы нещадно дрожат.       — скажите мне, Аластор, какие мысли терзают вас в этот час?       вопрос — нежный, заботливый — опаляет сознание. кончиками пальцев чувствует расползающуюся тревогу Люцифера, отчего сильнее прижимает его к себе — послушно льнет его тело к груди, где остервенело пульсирует изнывающее сердце. блондин верит звуку его дыхания, этим прикосновениям — беззаветно доверяет, не требует преждевременного ответа. лишь ждет, когда его введут в курс дела. и когда Аластор вновь обхватывает пальцами его подбородок и заглядывает в глаза, Люцифер смотрит на него с неподдельным и искренним переживанием, слепым благоговением, переливающимся в темных зрачках. теплые дрожащие от волнения губы вырывают поцелуй — медлительный, тягучий, как мед. на мгновение Люциферу становится так безобразно спокойно — в этом поцелуе растворяется вся его дневная печаль, тоска и вселенская грусть. каждой клеточкой своего тела он благодарен за эти ощущения, но...       голубые глаза распахиваются. ужасный противный звук — металл прорезает плоть, меж костей втискивается и тянется к сердцу. липкая горячая кровь разъедает пальцы Аластора. его подбородок дрожит, пока на него смотрят эти глаза — с ужасом, с непониманием, с накатывающей паникой. тело Люцифера замирает — так странно, так несуразно, как никогда ранее. и удерживает его за предплечье чужая рука, пока вторая — сильнее сжимает рукоять ножа, слившегося в единое целое со спиной блондина. Аластор вновь, но уже беспорядочно и истерично, целует его подрагивающие губы. сталкивает их лбы, учащенно дыша, пока Люцифер теряет остатки физических сил, превозмогая любую боль — требует объяснения взглядом и выпущенной наружу кровью.       — я обещал вам... я ведь говорил, что верну.. верну вам спокойствие и тепло, Люцифер... Люцифер, вы слышите меня? посмотрите на меня, прошу вас, скажите хоть что-то...       застекленный от безумной боли взгляд смотрит вниз. вырывая из его плоти окровавленный нож, Аластор не думает о том, что тем самым причиняет ему ещё больше боли, заталкивая насильно в котел разгорающейся агонии. с глухим стуком лезвие скачет по полу. и тогда обеими руками брюнет обхватывает бледнеющее лицо Люцифера в попытке заставить его посмотреть в ответ — пусть и затравленно, пусть и с непониманием, гноящимся в глазной склере. тонкая полоска соленой слезы скатывается по щекам, и Аластор ловит её испачканным кровью пальцем, оставляя жгучий мазок на коже Люцифера. то, как пролегает меж ними это мучительное молчание, разгоняет в брюнете стенание страха, что дико пульсирует и рвет вены.       — прошу вас, не молчите!.. скажите хоть что-то, пожалуйста, Люцифер!..       он стискивает его тело в объятьях, бездумно прижимается ладонью к сочащейся ране. Люцифер хрипло дышит, теряет равновесие, и вместе с ним на колени падает и Аластор. беспокойно его руки блуждают по холодной коже, размазывают кровавый след осуществленного приговора. беззвучно из янтарных глаз вырываются наружу едкие слёзы — терзают глаза, столь жадно цепляющиеся за облик Люцифера, с зреющей тоской смотрящего вперед: на потолок, расшитый изумительной лепниной. слабеющей рукой он тянется к лицу Аластора — хочет в последний раз прикоснуться, кончиками пальцев запомнить его тепло, и брюнет ловит его за запястье, оставляя влажный поцелуй на выпуклых костяшках.       — вернитесь... ко мне...       шепчет Люцифер, слабо улыбаясь — замыленным взором Аластор цепляется за проскользнувшую в кривизне губ благодарность, непозволительную нежность к собственному убийце, так рьяно прижимающего его тело к груди.       — я вернусь.. я вернусь... обещаю вам, Люцифер, я вернусь за вами, где бы вы ни были... а пока... помните, я хотел сыграть вам? давайте.. давайте я вам сыграю?..       сквозь душащие слезы страстным полушепотом отвечает Аластор, не замечая, как пустеет взгляд — голубые глаза с каждой секундой твердеют, превращаясь в сияющие сапфиры, окаймленные серебром влажной склеры. с дрожью в коленях брюнет поднимается на ноги, утягивает за собой безвольное тело и аккуратно, как драгоценную статую, усаживает на излюбленное место — то самое кресло, ставшее свидетелем их умиротворения и привязанности. пружинистые светлые волосы скачут в сторону с наклоном головы. дрожащими пальцами Аластор смахивает со лба эти мягкие пряди, после — беспорядочно целует в щеки, на губах ощущая железный привкус крови.       — сейчас.. дайте мне минутку, и я вам.. я вам сыграю... что бы вы хотели услышать?.. Дебюсси, да?... я сыграю вам Clair de Lune, Люцифер...       Люцифер уже не отвечает ни кивком, ни взглядом, ни словом — не сможет, даже если захочет. Аластор истерично смеется, по-прежнему держа в ладонях его лицо. сталкивает их лбы, ластится, как зверек, в попытках урвать гаснущую нежность. деградировавший за мгновение разум не верит в его смерть — выталкивает наружу это наблюдение, заменяет его завесой самообмана. не отдавая никакого отчета в действиях, брюнет прикрывает его веки двумя пальцами — они замирают, чувствуя мягкость его кожи, бархатистый лоск, с которым он не хочет расставаться. так бы и провел полночи у его колен, обнимая худые ноги и рассказывая бессвязные вещи. но он ведь обещал впустить в их вечер музыку — столь умиротворяющую, ласкающую слух своим осторожным перезвоном. вернуться к нему — успеется. по крайней мере Аластор на это надеется.       наспех обтирая залитые слезами глаза, шмыгая носом и тяжело вздыхая от распирающих рыданий, брюнет слишком живо плетется к фортепиано. никогда еще волнение так сильно не обтягивало его тело — придирчивый слушатель неподвижно сидит в кресле, затемненный пеленой ночной тени. устало скачет на его бледном лице оранжевый блеск настольной лампы, освещает мерзким светом маску мучительного умиротворения. откидывая глянцевую крышку фортепиано, Аластор трясется от нервных судорог слезливого оцепенения, но упрямо тянет непослушные пальцы к клавишам, жалобно взирающим на него снизу-вверх.       в первой же вырываемой наружу ноте слышится фальшь — там зияет рассыпающаяся иллюзия. с горьким раздражением Аластор одергивает руки от инструмента, будто там пылают огнем эти обычно холодные клавиши. извиняюще смотрит на Люцифера, улыбается ему — столь нежно и ободряюще, желая получить ответную улыбку. после чего спешно отворачивается и вновь глядит на собственные пальцы, игнорируя то, как отвратительно лежит на них пятно чужой крови.       — сейчас.. прошу прощения, сейчас я начну...       вновь смеется — странно, дерганно, рвано. встряхивает пальцы, впрыскивая этим движением остатки сил. громким перезвоном воспроизводится "лунный свет" Дебюсси — с непозволительными остановками, с грубыми осечками и повторяющимся из раза в раз началом. и когда всё же у Аластора выходит поймать нужный лад и вернуть контроль над собственными руками, его лицо озаряется горделивой улыбкой. ужас потери ещё не успел обосноваться под кожей.       — вы, должно быть, смеетесь от моих неумелых попыток и думаете, что я разучился играть?       если бы не мелодичный плач клавишных, Аластора задушила бы протянувшаяся ржавой цепью тишина. в умиротворяющей музыке он пытается воссоздать зыбкие декорации прежнего мира — уже не вспоминает далекое прошлое, их с матерью часы упоительного музицирования и все эти пространные возгласы о разрушающей силе чужих эмоций. теперь, перемещаясь по черно-белому полотну, он возвеличивает то, что ещё не успело отсыреть в этот час: шелест белоснежной рубашки, мерцающий румянец на бледных щеках, ночные забавные разговоры... периодически бросает взгляд на Люцифера и боится, что тот разразится аплодисментами — это стало бы самым ужасным способом, чтобы сообщить ему о том, что его игра фривольна и полна несовершенств. со всем старанием Аластор возводит мелодию к утонченным образам залитой лунным светом спальни, к белоснежным простыням, смятых под легкостью пережитой близости. и на середине своей попытки воскресить воспоминания, он чувствует непомерное восхищение и разъедающую плоть боль.       оседает меж стен эхо последней ноты. с огромным нежеланием пальцы закрывают гладкую крышку. на дне своего спасительного самообмана Аластор чувствует, как всполох рациональности медленно и жестоко прорывает оградительную цепь. опустошенный, он встает с банкетки и негнущимися ногами возвращается к телу, что непозволительно спокойно реагирует на всё происходящее — не шелохнется, не дрогнет даже, несмотря на все старания. у кресла брюнет падает на колени — так неприятно встречает его дощатый пол, даруя кратковременную боль в костях и жжение на коже. как провинившийся, он опускает голову перед сидящим и утыкается лбом в острое колено — ожидает с замершим сердцем, когда же ласковая рука прикоснется к его волосам и нежно-нежно начнет трепать, играясь с завитками волнистых локонов. но вместо этого жеста — мертвое безмолвие. оттиск наступившего наказания, набат прогрызающей сердце тоски.       — Люцифер, закурите, пожалуйста.       требование остается без ответа — ни щелчка крышки портсигара, ни знакомого табачного дыма. издевается над ним это тело — избегает прикосновений, не вырывает наружу ни звука. закрывая глаза, Аластор начинает злиться на Люцифера. за то, что позволил ему остаться. за то, что тот не смеет теперь подарить ему необходимую опору одним своим присутствием. и только он поднимает голову, чтобы взглянуть на него — на того, кто так непозволительно равнодушен в этот тревожный момент, как слышится тихий стук за дверью.       — Люцифер, вы слышите?       полушепотом спрашивает Аластор, смотря то на затемненный коридор, то на безмолвного Люцифера. медленно он поднимается на ноги и замирает, надеясь, что ему просто послышалось. но стук повторяется — гремит сначала с мольбой и стоном надежды, затем с агрессивным отчаянием. сердце начинает остервенело перенимать характер этого ритма, разгоняясь и норовясь выпрыгнуть из плотных прутьев грудной клетки. все вмиг становится таким незначительным, таким пустым и безжизненным — то, как мерцает странный отблеск этой лампы, как клокочет за окном язвительный ветер, как тянется вдоль комнаты морозный дух сквозняка. от безмолвия блондина разгорается паника — выкручивает наизнанку, цепляясь за солнечное сплетение.       — Люцифер, пора подниматься, вы слышите?.. нужно что-то сделать!       хрустит под пальцами белоснежная рубашка, сотрясается обмякшее тело в попытках вырвать Люцифера из тяжелого сна. Аластор беспорядочно тормошит его, не зная, куда податься, пока возня за дверью лишь усиливается. тишина, пролегавшая меж ними ранее, уже не кажется столь мучительной: дрожат несмазанные петли, вопит дверной замок — всполох искр разлетается во все стороны. вместе с ним визжит металл, скрипит круглый бриллиантовый диск. и яркое осознание пронзает Аластора вместе с этими искрами вторгающегося мира — с ужасом он отшатывается от Люцифера и округлившимися глазами всматривается в его слишком спокойное лицо.       и пока лезвие диска кромсает металл закрытого дверного замка, Аластор озирается в поисках ножа, но никак не может в этом полумраке зацепиться взглядом за его обычно приветливый блеск. считанные минуты остаются до мгновения, когда застигнет его врасплох этот мир, что продолжает жить и требовать расплаты, — брюнет понимает, что уже не успеет завершить свой план, подарив и самому себе смертельный удар. и со всем отчаянием, со всей иррациональной надеждой, он стягивает тело Люцифера с его любимого кресла, сгребает в крепкие объятья, повторяющимися из раза в раз движениями поглаживая по волосам, и просто смотрит на то, как крошится перед ним картина воздвигнутой когда-то иллюзии.       расплываются её очертания в зареве враждебных искр, глушится её мелодичный перезвон в скрежете железа. лишь тело — безвольное, опустошенное — дарит ему хоть какую-то надежду. замыкается над их головами стеклянный купол, с любовью Аластор смотрит на веер темных длинных ресниц и оставляет осторожный поцелуй на щеке, испачканной кровью. проходит всего мгновение перед тем, как слетает с петель входная дверь. и тогда с грубыми шагами людей в служебных формах вторгается в стены опустевшего храма столь ожидаемое наказание, пока в Аласторе бесконечно прокручивается последняя просьба: "вернитесь... ко мне".       он сопротивляется лишь в моменте, когда чужие властные руки пытаются разлучить их — непозволительно живого и мертвого, украденного в сумраке этого вечера. как разъяренный хищник, брюнет не ослабляет хватку, сильнее вцепляется в ледяные руки Люцифера и покрасневшими от слез глазами глядит на него, безумно веря, что тот восстанет и остановит эту жестокость своей улыбкой, убаюкивающим перезвоном спокойного голоса. но тот — молчит, бездействует, хранит в себе всё пережитое ранее, что теперь приобретает ядовитый блеск сумасшествия.       и когда насильно расцепляют их руки, Аластор рвется вперед — взгляд его застывает на огромном кровавом пятне, расползающемся на белоснежной рубашке. до одури бьет его болезненное осознание: в самом деле... он его убил... вместо громких рыданий и металлического ужаса — радостный смех: это ли не милосердие? теперь не познает Люцифер горечь наказания. лишь когда руки Аластора неистово заламывают, впечатывают лицом в дощатый пол, что-то щелкает внутри — в голове грохочут фейерверки странных спутанных мыслей. но главный вопрос терзает, кромсая былую уверенность: так почему же не наступило после этого столь необходимое облегчение? осознание прорывается сквозь ураган окружающих звуков: оно и не должно было наступить... затихший импульс грязно смеется над Аластором. но нет в нем сил, чтобы корить себя за то, как глупо и самозабвенно он ухватился за саму идею о проявленном милосердии. ведь всё, что хочется сейчас, — вновь утонуть в иллюзии, позволить ей захватить сознание, истерзать его в клочья. без нее так страшен хаос собственных эмоций... так оглушительно громок его истеричный всплеск. только — послушайте