Круг

Бакуго не знал, куда он бежит. От кого или зачем. Но осознать, что всю жизнь ты занимался именно этим — как будто получить круциатус и не иметь при этом возможности пошевелиться. Бакуго знает, каково это. — Да брось! — Киришима хлопает его широко растопыренной рукой между лопаток, тело впечатывается в край обеденного стола. Тыквенный сок, который Бакуго ненавидел все свое обучение, выплескивается из бокала и заливает джемпер, манжеты его рубашки, частично — стол и брюки. Отвратительное оранжево-желтое пятно разводами расплывается по белой ткани. Киришима издает какой-то виноватый звук, но не выглядит так, будто ему жаль. Бакуго даже не шипит — достает палочку и исправляет беспорядок. — Мужик, что значит "не буду"? Ты нужен команде! — он не улыбается, не смеется, не подбадривает. Бакуго не помнит, когда в последний раз лицо Киришимы было хоть сколько-то счастливым. Или хотя бы спокойным. Киришима до сих пор будто сидел на пороховой бочке, которая могла подорваться в любую секунду. Отказ Бакуго от игры в квиддич в этом году словно поджег фитиль. — Где, по-твоему, мы сможем найти загонщика так быстро перед началом сезона? — Киришима склоняется ниже, вляпываясь рукой в лужицу на скамейке. Его несвежее дыхание с запахом лука и жареного яйца заставляет сморщиться и попытаться отодвинуться как можно дальше. Он был прав. Все, кто приходит на пробы в команду, собираются стать ловцами или охотниками, чуть реже — вратарями. Загонщиков сейчас мало, хороших — еще меньше, потому что не все горят желанием получать мячом по лицу вместо кого-то. Но максимум, что испытывал от этого решения Бакуго, это слегка зудящую под кожей слабую вину за то, что он подводит команду, не более. — Тебе же нравился квиддич, — Киришима продолжает давить, вытирая ладонь и скамейку одной салфеткой. Он больше не смотрит в его сторону, но Бакуго от этого не легче. — Ты всегда говорил, что хочешь связать свою жизнь с ним! — Киришима давит на него психологически и пытается воззвать к вине, чтобы вынудить Бакуго отыграть хотя бы последний сезон. Потому что тогда, может, он и следующий отыграет с ними, а там выпуск. Бакуго не винит его за это. Киришиме тяжело справляться со всем дерьмом, через которое они прошли, ему нужна поддержка — он должен чувствовать, что у него есть напарник, который прикроет. Который поможет защитить команду и тех, кто дорог. Они с Киришимой были загонщиками с середины третьего курса. Их из запаса поставили в основу только из-за того, что основных игроков выгнали из команды за пьянство и преступление. Тогда, прямо в середине сезона, это была такая замечательная новость, что они чуть ли не на крови поклялись довести команду целыми до конца обучения. А теперь Бакуго уходит. Сбегает, как трус, оставляя Киришиму одного справляться со всем этим дерьмом. Теперь любое свое действие Бакуго рассматривает, как побег, как устоявшуюся привычку у дворовой псины, которая драпает, едва завидев человека.  — Не ной, — он не говорит, что сожалеет, потому что это не так. Бакуго воспитывался так, чтобы поступать по совести и не испытывать вину за свои поступки. Но сейчас он не может отделаться от мысли, что некоторые его действия в прошлом следует пересмотреть. — Вы справитесь. Иида найдет достойную замену. Киришима весь грустнеет. Его плечи опускаются, будто его только что изо всех сил ударили битой прямо по позвоночнику, брови заламываются домиком. Глаза становятся блестящими, как у олененка. — Найдет, — эхом отзывается Киришима и опускает взгляд вниз, на правую руку Бакуго, а затем закусывает губу. Загнанный звериный взгляд возвращается на его лицо, и Бакуго переворачивает ладонь внутренней стороной вверх, потому что он прекрасно понимает. — И ловца нового тоже. Они синхронно поворачивают голову. Мидория сидит на противоположной от них стороне метрах в трех, с глупым выражением лица делает вид, будто вовлечен в разговор, но тяжелый и отрешенный взгляд выдает его с головой. У Мидории теперь выбриты виски, чтобы не было заметно проплешин, потому что его череп восстанавливали по кускам, а от правого глаза вниз по щеке ползет шрам. Мидория врет всем, что был уже без сознания, когда получил его, и они с Бакуго старательно не смотрят друг на друга. — Он сказал, что с его зрением все в порядке, — Бакуго почему-то хрипит, когда произносит это вслух, хотя изначально он не собирался ничего говорить. Он почувствовал, что обязан был. Киришима немного светлеет и возвращается к еде. Учебный год начинается медленно. Время ползет, как настороженная змея, аккуратно и боязливо, будто любой шорох способен убить или вызвать пожар. Бакуго смотрит на то, как все ходят на цыпочках, чтобы не способствовать надвигающемуся взрыву, и не может понять, что чувствует. Большинство учеников остались на второй год — из тех, кто еще жив или остался в стране. Хогвартс теперь был душным и переполненным, как консервная банка, которая вот-вот лопнет. Некоторые чистокровные и полукровки смогли сдать экзамены летом. Бакуго было все равно на них, хотя он испытывал что-то вроде тоски по некоторым выпустившимся. Он мог бы наступить себе на горло, лишь бы не признаваться в том, что ему не хватало их постоянных перебранок с Мономой из Хаффлпаффа, с которым они ругались также часто, как и объединялись против хулиганов и мудаков. Бакуго не так повезло, и вот он здесь. Прошла целая неделя с начала учебы, прежде чем его сова вернулась с ответным письмом. Серо-бурая пестрая птица с белой грудкой кружила над столом Гриффиндора уже во время ужина, прямо под свечами, и Бакуго, как и все, поднял голову. Фукубаку заметила его сразу, сделала еще один круг, чтобы дождаться, пока он встанет из-за стола, и бесшумно спикировала на его вытянутую левую руку. Она переминулась с одной лапы на другую, невнятно ухнула и поддалась навстречу пальцам его правой руки, когда Бакуго потянулся, чтобы погладить ее. Мягкое нежное оперение приятно касалось кожи, когда птица довольно прикрывала глаза и ластилась. Мина тут же подскочила следом и проползла прямо под столом, накинула на предплечье мантию Бакуго, обернув ее вокруг конечности, и вытянула руку с восторженным лицом. Каминари, рядом с которым она сидела до этого, боязливо поежился, прижал правую руку к груди и чуть отклонился назад. Когда-то на четвертом курсе, как раз когда он начал подглядывать за девчонками, Фукубаку вцепилась когтями в его руку и отказывалась отпускать плоть. Кровищи тогда натекло больше, чем с резаной свиньи. Птица подбоченилась, выпятив вперед грудь, и снова ухнула. Бакуго слегка потряс вытянутую руку, и сова, сверкнув глазами, медленно переползла на предплечье Мины. Он вытянул из ее клюва письмо, и они оба сели рядом, заставив Киришиму потесниться с какими-то третьекурсниками. — Твоя мама ответила? — Мидория, который сидела напротив, понимающе улыбнулся и с сочувствием посмотрел на конверт — его мать когда-то давно специально купила набор, чтобы ставить сургучные печати. Бакуго ожидаемо фыркнул и скривил губы, но не послал его. Они оба уезжали тайком. Прямо перед отъездом собрали вещи, поздней ночью выбрались через окна на улицу и вместе отправились на станцию. Мать Мидории простила его быстро, но Мицуки была слишком гордой и вспыльчивой. Бакуго не хотел, чтобы она чувствовала себя ужасно, и понимал, как именно поступил с ней. Понимал, что она испытывала весь прошлый год, но он просто не мог больше там находиться. Бакуго был заперт в четырех стенах и похоронен в мире, где все хорошо, когда в его голове гноились кошмары и копошились, словно опарыши, ужасные воспоминания. Он понимал, что там было безопаснее, и как бы ему ни хотелось ощутить комфорт, Бакуго знал, что обязан был вернуться. Неважно, понимает ли его мать, или нет. Ужин подходил к концу, и в Большом Зале почти не осталось людей. За столом Слизерина и Когтеврана сидело всего по шесть-семь человек, за столом Хаффлпаффа — трое, сокурсники Мономы, за их столом оставалась только половина от команды по квиддичу, Каминари и еще двое с третьего курса. За столом профессоров до сих пор оставались Айзава и Влад, которые переговаривались с их директором, маленьким и невзрачным мужчиной со шрамом на лице и серебряными волосами. Бакуго помнит, как старшекурсники раньше по какой-то нелепой традиции пускали слухи среди младших курсов, будто их директор уменьшился и поседел из-за опытов над ним. Каминари и Минета со Слизерина неизменно каждый год принимали участие в распространении этих слухов последние несколько лет, с каждым разом все сильнее их приукрашивая, но сейчас даже не вспомнили об этом. Директор казался немного расстроенным тем, что в этом году обошлось без этой шутки. Бакуго осторожно сдирает печать и раскрывает конверт. Письмо было от отца. Он проводит большим пальцем по его инициалам, тщательно выведенным синей пастой шариковой ручки. Что-то отвратительно теплое свернулось внутри преданной кошкой, в груди защемило. Он сглотнул и осторожно свернул письмо, дважды сложив его, а затем сунул в карман штанов. Фукубаку на руке Мины, до этого перебиравшая клювом перья на груди, вытянулась, пошевелила крыльями и по-прежнему бесшумно перелетела на его левое предплечье, стоило ему свистнуть. Бакуго просто развернулся и пошел прочь — он мог слышать, как ребята стараются окрикнуть его, но он знал, что Мидория все уладит. Даже принесет его мантию обратно в гостиную. До отбоя оставалось время, но старосты уже постепенно выползали в коридоры. Сова перебралась на его плечо, как попугай, и время от времени хлопала крыльями, когда теряла равновесие. Совятня находилась отдаленно, до нее можно было добраться только через улицу, потому что иначе по замку бы гулял запах птичьего помета и мышиных трупов. Ему необязательно было идти туда, чтобы убедиться, что Фукубаку добралась до помещения, и она вполне могла остаться в башне Гриффиндора, но он чувствовал, что обязан был пройтись. Письмо в кармане брюк жгло кожу бедра. Казалось, будто он положил туда лаву, и она с минуты на минуту расплескается и прожжет его плоть и кости. Когти Фукубаку плавно сжимались на его плече в такт с шагами, а привычное ощущение палочки, спрятанной в рукаве рубашки с правой стороны, грело кожу. Бакуго вспоминает, как в начале третьего курса их соперничество с Мидорией достигло апогея. Их спор резво перерос в настоящую дуэль прямо посреди коридора. Все ученики неподалеку прятались за углами и колоннами, выглядывали из-за доспехов и жадно следили за тем, как разворачивается битва. Профессор Влад, некогда преподававший в Дурмстранге изучение древних рун, разнял их до того, как кто-то пострадал, а в качестве наказания заставил их каждую ночь в течение двух недель отрабатывать весь этикет дуэли. Бакуго с содроганием вспоминает, как они с остервенением сжимали челюсти и абсолютно молча по несколько часов ходили туда-сюда, бесконечно кланялись друг другу и вытаскивали палочки, не применяя заклинаний. Влад научил их тогда, как правильно хранить палочку в рукаве, чтобы не сломать и не потерять, и как можно быстро ее вытащить, не уронив. Это, пожалуй, спасало ему жизнь несколько раз. В совятне был жуткий сквозняк, но по какой-то причине запах птичьего помета и сгнивших мышиных тушек все еще был сильным. Бакуго взглянул на разбросанное по полу сено и понял, что до Рождества его менять не собираются. Тошнота плотным липким комком перекрыла горло, когда он посмотрел на Фукубаку, которая перелетела с его плеча на подоконник и медленно моргнула сначала одним глазом, затем другим. Он вдруг представил, что ей, возможно, будет холодно здесь. Шаги за спиной послышались еще в тот момент, когда Бакуго протянул правую руку к птице. Фукубаку, своенравная и бойкая, обычно любила кусаться, хотя и не слишком сильно, но сегодня она казалась достаточно усталой, чтобы не проявлять свой характер. Кто-то за его спиной шел торопливо, явно не скрываясь и не осторожничая, но Бакуго все равно позволил палочке выскользнуть из рукава. Он привычно сжал ее в ладони и развернулся, готовый в любой момент направить ее на противника. Тодороки Шото был занозой в его заднице со второго курса, пока на пятом году обучения внезапно не попал в команду в качестве охотника. Он не нравился Бакуго и не вызывал доверия, и даже подслушанный в раздевалке разговор между ним Мидорией не поспособствовал улучшению их отношений. На самом деле, Бакуго не подслушивал. Они должны были понимать, что изливать душу кому-то в общественном месте чревато последствиями. Но однажды в середине пятого курса Бакуго подрался с Мономой за подлый прием во время матча, из-за которого Тодороки пришлось сращивать четыре ребра, ключицу, плечевую кость и все кости пальцев, а еще — лечить тяжелейшее сотрясение. До конца сезона Монома просидел в качестве запасного. — О, — лицо Тодороки немного вытягивается. Он крепче сжимает в руках письма, словно Бакуго мог их отобрать, и замирает до тех пор, пока палочка не исчезает в рукаве. В его взгляде мелькает отвратительное понимание, которое почти мгновенно злит. — Не знал, что тут кто-то есть, — Тодороки сует письма в карман мантии, как что-то совершенно неважное, и подходит ближе. — Можно? Фукубаку вжимает голову и как-то недовольно косится на Тодороки, будто старая жаба на любопытного ребенка. Это странно, потому что раньше они ладили, несмотря на то, что его однокурсник был хозяином злобного трехцветного полужмыра, с которым Фукубаку частенько дралась. Бакуго помнит, как ей лечили крыло, а вредному коту — ободранные ухо и морду. Сова позволяет погладить себя, и Бакуго борется с побуждением облокотиться бедром о подоконник — на нем все еще слишком много налета от застывшего дерьма. Тодороки заканчивает эти ласки практически сразу, и удовлетворенная птица, взмахнув крыльями, перелетает на свободную жердь прямо под потолком. Сам Тодороки направляется туда, где ночуют школьные совы, и вежливо просит одну из них доставить письма в больницу Святого Мунго, где, как он знает, лежат его родители. Бакуго не говорит о своих догадках вслух и просто дожидается его, чтобы они вместе вернулись в гостиную. — Ты изменился, — тихий голос Тодороки кажется практически неслышимым из-за ветра, когда они проходят по внутреннему двору. Бакуго запрещает себе реагировать на это, но его тело все равно едва ли не содрогается от тяжести этих слов. — Ты поэтому больше не хочешь играть в квиддич? — Тодороки не поворачивает в его сторону голову, и несмотря на то, что Бакуго немного рад этому, становится интересно, почему никто не смотрит ему в глаза, когда говорит что-то тяжелое. — В конце четвертого курса ты тоже пропустил игру, — Бакуго борется с желанием кинуться на ублюдка и придушить его обеими руками за то, что он вообще поднимает эту тему. — После похищения, — зачем-то добавляет Тодороки. Бакуго прошибает электрическим током от макушки до кончиков пальцев. В пищеводе опухолью надувается большой пузырь, и он забывает, как дышать. Бакуго пытается сглотнуть вязкую слюну, которая, казалось, приклеила его язык к верхнему небу и сплавила между собой зубы. Белое пятно перед глазами исчезает только тогда, когда чересчур равнодушное лицо Тодороки оказывается близко к его собственному. Бакуго не понял, когда успел схватить его за грудки и подтащить к себе, но он чувствовал собственную осклабившуюся морду. Как будто кто-то вставил ему в рот рыболовные крючки и зацепил их за щеки, а затем потащил в разные стороны, как рыбу. Он внезапно вспоминает старшего брата Тодороки, покрытого шрамами и скобами с магическими рунами, с отвратительной меткой на предплечье. Это странным образом остужает его пыл. — Ты все еще не знаешь, когда надо заткнуться, — Бакуго морщится и выпускает из рук дорогую на ощупь ткань мантии. Глаза однокурсника чуть расширяются, взгляд быстро и порывисто перескакивает по разным точкам лица Бакуго.  Он знал, что Тодороки сказал это специально. С целью вывести на эмоции, достаточно сильные, чтобы Бакуго рассказал правду — сейчас он пытался понять, почему это не сработало. Бакуго считает, что они с Мидорией общались слишком часто. Или что они сговорились. Одно другому не мешает.  Он не согласен с людьми, которые утверждают, что Тодороки безэмоционален. Это полная чушь. Когда Тодороки злится, его плечи неосознанно расправляются, руки напрягаются, и его лицо становится до того свирепым, что Бакуго заранее чувствует азарт. Когда разбит и подавлен — уголки рта опущены, губы поджаты; когда любопытен — приподнимаются брови, и взгляд становится внимательным, как у кошки, следящей за птицей. Люди привыкли видеть то спокойствие и безразличие, которое Тодороки проявляет к незнакомцам и к тем, кто ничего не значит. Бакуго думает, что они все идиоты. — Не знал, что нам это нужно, — буднично добавляет Тодороки и снова внимательно вглядывается в его лицо. Бакуго почти улыбается, но заставляет себя остыть, едва чувствует, как мышцы дергаются. Явный намек в голосе Тодороки зудит в мозгу и сверлит череп, как при лоботомии. — Если ты понимаешь, о чем я, — он старается выглядеть крутым — Бакуго видит в этом нахальном лице гонор Мины и сарказм Джиро со Слизерина, рядом с которой всегда крутится Каминари и которая вечно краснеет под взглядом Яойрозу. — Если речь о том, как я надрал тебе зад, когда ты бросил мне вызов, то да, — Бакуго ухмыляется, наблюдая за тем, как Тодороки негодующе хмурится и немного кривит губы, прежде чем толкнуть его рукой в плечо. Бакуго позволил себе короткий смешок, прежде чем уставился куда-то за спину Тодороки. Без причины, на самом деле. В начале пятого курса, когда Министерству Магии не удалось замять историю с Турниром и его похищением, Тодороки, который помог его спасти, вступил в их команду в качестве охотника без особых проблем. Мину тогда отстранили от игры на один сезон за неспортивное поведение, когда она попалась на безобидной шалости. Бакуго был зол, но Мина, казалось, была только в выигрыше от этого — хотя она все еще была запасным игроком, у нее появилось больше времени для своих бесконечных хобби. Яойрозу и Сэро, как охотники, не имели ничего против, и Киришима с остальными тоже сразу приняли Тодороки в команду, но все, разумеется, чувствовали ярость и злость, повисшую над головами занесенной секирой. В конце концов они устали без конца терпеть его ядовитые слова. Позже он узнал, что это Мидория посоветовал бросить ему вызов. Было приятно наблюдать, как в его глазах плещется бесконечный ужас при взгляде на выбитые зубы и сломанные кости, на окровавленные оскалы и россыпь синяков по всему телу. Иида, как староста, помог им похоронить уродливую истину и подтвердил, что они упали с метел. Старенькая медсестра лишь устало взглянула на них, но повторила официальную версию профессорам и директору о том, как они столкнулись и упали с большой высоты. Они тогда не выяснили, кто был прав, но, отбывая совместное наказание в Запретном Лесу за несанкционированные полеты, им пришлось разговаривать. Внезапно появившаяся негласная традиция помогала им обоим разгрузить голову. Те тихие, тяжелые разговоры впечатывались в массивные стволы деревьев, покрытые паутиной; впитывались в рыхлую землю, усеянную гнилыми листьями. Растворялись в воздухе. Тодороки никогда не говорил об этом на людях, и, несмотря на общую социальную неадаптированность, в этом он был довольно проницательным. Он замечает, что Тодороки смотрит на него. Не в глаза, не на волосы, не куда-то внутрь — взгляд прикован к правой части его лица, прямо под глазом. Бакуго прикладывает усилия, чтобы не положить туда руку и не провести пальцами по уродливой рельефной отметине. Шрам Тодороки тоже был ужасен, но он не делал ужасным его самого. Тодороки, в отличие от него, был маленьким ребенком, который не способен защитить себя. Тодороки не мог ничего сделать с этим, потому что не ожидал такого. У Бакуго оправданий не было. — Почему ты отказываешься играть? — голос у Тодороки тихий, какой-то весь ломаный и сиплый. Он не знает, сколько длилось их молчание, но, кажется, достаточно долго. Его раздражает, что все вокруг так зациклились на этом. Иида, как капитан, по три раза на дню напоминал, что еще есть время передумать, Сэро с Яойрозу без конца повторяли, что не стоит принимать поспешных решений. Киришима каждый раз смотрел на него взглядом побитой собаки, а Мидория только понимающе улыбался, чем невероятно раздражал. У Мидории больше вообще никаких других взглядов в его сторону не было. Ни азарта, ни воодушевления, ни злости. Только бесконечная вина и понимание, как разбросанные повсюду зыбучие пески. — Это из-за… — Тодороки медлит. Бакуго может видеть, как он напрягается, как его губы чуть поджимаются. Они оба никогда не славились деликатностью или чувством такта, так что это заставляет нахмуриться и приготовиться к неприятному. — Из-за того, что случилось? Из-за шрамов? Чего-то такого Бакуго и ожидал, но это не значит, что слова не ошарашили его. Отвращение разлилось в его организме растопленной древесной смолой, обожгло внутренности. Ему была ненавистна мысль, что кто-то считал, будто произошедшее сломало его. Он был жив, в конце концов. Он не сбегал, как подстреленная дичь, когда на них открыли охоту. Что-то из этого определенно отразилось на его лице, потому что Тодороки вытянул вперед руку и постарался положить свою ладонь ему на плечо. Бакуго отскочил от него, как ошпаренный, и его сокурсник терерь выглядел так, будто кто-то только что пнул его в живот. Бакуго мог бы наговорить ему многое прямо сейчас. Мог бы ударить, наорать, вытащить палочку, чтобы засранец действительно научился следить за своим языком, но что-то ему мешало. Что-то клейкое и масляное, омерзительно пахучее забралось в его черепную коробку, развесило паучьи сети. Бакуго чувствовал, как его мышцы невольно подрагивают от напряжения, но не потому что он сдерживался, а потому что похороненной энергии вдруг стало так много, что ей нужно было куда-то выплеснуться. Тодороки в очередной раз вздохнул и опустил руку. — Ты только усугубляешь проблему, — он выглядел так, будто знал, о чем говорил, будто когда-то был в такой ситуации. — То, что ты делаешь… тебе может казаться, что это решение, но это не так. Ты не прерываешь этот круг, ты начинаешь новый, — Бакуго хмурится. Как и в прошлый раз, он чувствует в этой фразе чужие слова и мысли. Тодороки не из тех, кто будет играть на словах и на чувствах, не в его стиле вот так обходиться с людьми. Ему, как и Бакуго, доступен лишь один язык, на этом строилось их взаимодействие большую часть времени. Они, вероятно, обсуждали все это коллективно. Обсуждали то, насколько его изменил предыдущий год и как они могут вить из него веревки. Подослали Тодороки, как человека, с которым Бакуго будет разговаривать, раз Киришиме не удалось достучаться до него. Бакуго был уверен в своем решении и своих чувствах — квиддич, где он мог безнаказанно использовать свою ярость, как оружие, был только способом уйти от проблем. Бакуго ненавидел саму мысль о том, чтобы снова начать бегать, прятаться за мнимой дозволенностью и укладываться в рамки, которые кто-то ему навязывал всю его жизнь. Может, если бы ему дали время обдумать свои мысли, он бы действительно принял идею о том, что квиддич поможет ему принять нынешние реалии, но теперь это было делом принципа. Просто потому что он не позволит манипулировать собой в чужих интересах. — Приходи, когда обзаведешься собственным мнением, — Бакуго морщится и перебарывает желание просто плюнуть Тодороки под ноги. В башню Гриффиндора он возвращается один.