Солнце с запада бьёт под дых

      Руки у Галактиона прохладные, но ловкие и удивительно чуткие. Впрочем, разве могут быть иными руки ткача, создающего настоящие шедевры и помогающего сестре-близнецу удерживать мир воедино, защищая и оберегая согласно пророчеству? Фаэнон тянется к нему, как робкий росток — к далекому теплому солнцу, греющему и окружающему ласковыми лучами, пока обнимает за шею, жадно и отчаянно целуя.       Галактион высокий и стройный, однако силы в нем немерено; такому, как он, сидеть бы за ткацким станком, перебирая шелковые нити длинными, как у музыканта, пальцами, а не выступать на передовой, орудуя длинным тонким клинком, похожим скорее на спицу, чем на настоящее оружие. Каждый раз, когда Фаэнон видит Галактиона, стирающего с лица золотые разводы, и улавливает равнодушную пустоту в тусклом взгляде, ему становится страшно.       Он должен спасти этот мир. Должен. Обязан. Должен сделать хоть что-то, чтобы руки Галактиона впредь держали лишь тончайшие нити шерсти и шелка, но никак не клинок-спицу, которая прорезает чужие тела так же легко, как нож — масло.       Фаэнон — Спаситель. Хотя таковым он себя, конечно же, не считает. Вес чужих ожиданий давит на грудную клетку могильным камнем, утягивающим ко дну.       — Ты встревожен, — тихо замечает Галактион, облизнувшись. Ловкое движение юркого языка Фаэнон прослеживает завороженным взглядом, тяжело сглотнув. Галактион дергает уголком рта в подобии усмешки — совершенно безобидной, даже, скорее, преисполненной ласки. — Волнуешься?       — Немного, — не отрицает Фаэнон, чуть улыбнувшись и надеясь тем самым размягчить тактичную чуткость, однако травянисто-зеленые глаза остаются серьезными и попытки «задобрить» пропадают втуне. Фаэнон, конечно, любит поговорить, однако момент определенно не самый подходящий. — Все-таки завтра важный день. Очень важный… и мне отведена слишком большая роль.       «Я боюсь, что я не справлюсь». «Я этого не достоин, у меня не получится». «Я боюсь всех подвести, в то время как на меня возложено столько надежд».       «Я не хочу, чтобы прошлое повторилось».       «Я не имею права оступиться».       Все это Фаэнон проглатывает, забивая в глотку вместе с колючим комом, который старательно прячет за ласковым взглядом и безмятежным выражением лица. Если Галактион будет продолжать давить, он вряд ли продержится долго. Не дави, не дави, не дави, пожалуйста, не надо, судорожно думает Фаэнон, разглядывая по-божественному красивое лицо, обрамленное не кудрями, а жидким золотом, облаченным в солнечные лучи.       Галактион вздыхает — тяжело-тяжело, так, будто на его плечи легла вся тяжесть Амфореуса, катящегося с горы вниз навстречу пророчеству, но Фаэнон-то знает, что на деле он печалится по его, фаэноновому, бестолковому упрямству. Собственные чувства скрывать слишком сложно, он такому не научен, и потому для каждого — даже для Мидея, кремносца, который по всем стереотипам охемцев должен знать лишь язык войны, — Фаэнон как открытая книга.       Особенно для такого проницательного и эмпатичного человека, как Галактион, который, снова вздохнув, обхватывает его щеки ладонями и склоняется за следующим поцелуем.       Он целуется нарочито неторопливо, спокойно, будто у них есть все время этого мира, и не дает перехватить инициативу. Фаэнон сжимает крепкие плечи, оглаживает между лопаток, обводя скрытые под тонкой тканью позвонки, и лишь сильнее притискивается к Галактиону, подталкивая к ложу.       С тихим вздохом Галактион падает спиной на кровать, а Фаэнон, вклинившись коленом между его бедер, нависает сверху. И замирает, жадным взглядом, полным безмолвного восторга, обгладывая открывающийся вид; он видел многих жрецов Мнестии, но среди них Галактион по праву самый прекрасный. Фаэнон тяжело сглатывает, проталкивая в легкие ставший неожиданно вязким голос, и касается теплой, мягкой щеки.       Галактион — мертвый пустой взгляд, кровь на мраморной коже, пальцы, сжимающие острую спицу, — смотрит с растапливающей встревоженное сердце теплотой в лучистых глазах. Похож на свою сестру и вместе с тем нет: безо льдистого спокойствия, без выверенных жестов, без железной хватки, которая сжимает власть в Охеме цепкими женскими пальцами, урвав ту даже у Совета, который рвет и мечет от негодования. Как можно не понимать, что миссия Преследующих пламя во их же благо?       Фаэнон не трус, однако под прямым вопрошающим взглядом у него из головы начисто выбивает все мысли и те чувства, которые вертятся на языке прыткой юлой уже давным-давно. Он далеко не актер и не притворщик, по его лицу можно прочитать многое, особенно в присутствии одного высокого златиуса, воздействующего на него настолько сильно, как самое выдержанное крепкое вино, но…       Галактион ведет теплыми шершавыми пальцами по предплечью, позволяет себе коснуться полосы кожи под закатанным рукавом, а следом едва-едва сжимает локоть, пока перемещает ладонь выше, к плечу. Он слегка давит, пока Фаэнон зачарованным взглядом пожирает его лицо, вынуждая склониться.       Их губы соприкасаются. Внутри взрывается целый фейерверк чувств, и от переизбытка эмоций Фаэнон крепко-крепко жмурится, ощущая, как предательски печет глаза. Галактион целуется с чувством, с толком, с расстановкой; Фаэнон вплетает пальцы в золотые волосы и тяжело сглатывает, едва-едва отстраняясь.       Каждое прикосновение преисполнено нежностью; недаром же Галактион поклоняется Мнестии, титану красоты и любви, будучи одним из наиболее преданных и популярных ее жрецов. Фаэнон чувствует себя бесконечно беззащитным перед тем, кто в разы опытнее и старше его.       — Ты делаешь такое непередаваемое выражение лица, что я даже не знаю, как мне реагировать, — украдкой замечает Галактион. Неизменно неторопливый, ласковый и всегда чуткий, он смотрит на Фаэнона с проблеском беспокойства во взгляде. Фаэнон упрямо поджимает губы и отводит взгляд. Попался. Ему ни к чему… ни к чему выказывать свои чувства.       Он справится. Он со всем справится. Эта ноша ему по плечу, и он обязательно ее вынесет. Амфореус не погибнет, трагедия не повторится, и Охему не постигнет судьба Эйдес Элизии, с аппетитом пожранной черным приливом. Он не проиграет — не когда на него возлагают столько надежд, столько веры, столько…       — Фаэнон.       Фаэнон резко вздыхает и смотрит Галактиону прямо в глаза. Сердце испуганной птицей колотится в грудной клетке. Возбуждение и беспокойство мешаются в странную смесь, опьяняющим коктейлем текущую по венам. От Галактиона и его прозорливости ничего не утаить, в то время как именно перед ним Фаэнон хочет быть самым смелым, бесстрашным и сильным, а еще показывать себя в лучшем свете, но всегда происходит какая-то ерунда навроде разошедшихся в народе слухов про его любовь к корму для химер, что сбивает с толку и разрушает так старательно создаваемый облик, и…       Жилистые руки обвиваются вокруг талии. Фаэнон вздрагивает от неожиданности, когда их роли меняются, и теперь Галактион оказывается сверху, нависая над ним тяжелой тенью. Шелк волос золотится в приглушенном сиянии мехагелиоса, притушенном длинной плотной шторой, стекая с шеи на плечи, будто отделяя от мира невесомой вуалью. Фаэнон опять безоружен, и потому, когда Галактион склоняется, чтобы увлечь в новый поцелуй, он, как проигравший, может лишь подчиниться своему победителю.       Клокочущее беспокойство затихает под неторопливым, но чутким напором. Галактион лучше прочих знает, как его отвлечь: ленивыми, но оттого не менее горячими поцелуями, жадными прикосновениями, тяжестью тела… Фаэнон тихо выдыхает, когда ловкие пальцы принимаются расстегивать ворот тонкой рубашки, и старается полностью отдаться моменту.       — Ты сейчас здесь. Со мной. Постарайся расслабиться и ни о чем не думать. — Шелковый шепот льется в уши патокой; острая вспышка возбуждения простреливает низ живота, когда Галактион касается губами мочки, которую нежно втягивает в рот.       Фаэнон времени не теряет: стягивает с его плеч широкую лямку белой робы и, подставляя чувствительную шею под поцелуи, расстегивает ни к месту неуклюжими пальцами — что ж за напасть-то такая! — тяжелый золотой пояс. Послушно приоткрывая рот, он обхватывает губами большой палец Галактиона и не может сдержать проблеска довольства, когда слышит тихий вздох.       — Знал бы ты, насколько соблазнительно выглядишь, — бормочет Галактион, целуя Фаэнона в ключицу. Полы рубашки разлетаются в стороны, и он склоняется, шумно втягивая носом воздух около уха, пока Фаэнон вытягивает из-под него пояс, который отправляется куда-то на пол. — Даже жаль, что ты не можешь взглянуть на себя со стороны…       Фаэнон, скользя ладонями по плечам — хочется быть ближе, хочется попробовать на вкус, хочется почувствовать вес тела, хочется-хочется-хочется, — посасывает большой палец, слегка прикусив его у сустава, обвивается языком вокруг, старательно вылизывает подушечку…       — Ме хоху фмофреф ма фебя фо фтороны, — с игривым возмущением отвечает он, и Галактион услужливо — и к легкому разочарованию, рассыпающемуся в труху у сердца, — убирает палец, давая возможность спокойно сказать остальное. — Поверю тебе на слово.       — Одно дело — верить на слово. Другое — самостоятельно в этом убедиться, — подмечает Галактион, проводя влажным пальцем по губе. Фаэнон быстро облизывается, задевая кончиком языка подушечку, и это от Галактиона не укрывается: желваки на скулах делают соблазнительную волну. Фаэнон улыбается. — Хотя знаешь… ты все равно не сможешь встать на мое место и посмотреть на себя моими глазами. Чтобы восхищаться тобой, нужно чувствовать то же, что чувствую я.       Фаэнон аж забывает, как дышать, широко распахнув глаза. Галактион лишь лукаво улыбается, целуя в уголок рта, и тянет на себя, чтобы помочь снять рубашку. Легкая прохлада кусает кожу, но боязливо отступает сразу же, стоит только теплой ладони коснуться плеча и повести дальше, по груди и к животу.       — Ты… очевидно, ткать ты умеешь не только ткани, но и словесное кружево, — выдыхает Фаэнон; по коже пробегаются мурашки, стоит только Галактиону задеть сосок. — И многим ты говорил нечто подобное? Уж больно уверенным выглядишь.       — Забываешь, кому я поклоняюсь, — замечает Галактион, нависая сверху, пока Фаэнон ловко избавляет его от тканей, в которых он обычно ходит. Дорогой атлас льется между пальцев сливочным золотом, которое Фаэнон умело заменяет шелком длинных волос, притягивая Галактиона к себе. — Говорить правильные вещи — мой конек.       Не вижу, не слышу, не говорю. Не вижу, не слышу, не говорю.       Как хорошо, что поцелуи Галактиона выбивают из головы лишние мысли, не оставляя после себя ничего, кроме блаженной голодной пустоты, затапливающей грудную клетку распирающим чувством возбуждения.       Фаэнон бы поделился с Галактионом всем, что чувствует, да только на ум ничего не приходит, а с языка, столь старательно переплетающегося с чужим, не может сорваться ни единого толкового слова — лишь сдавленные стоны, от которых краснеют уши. Галактион шумно выдыхает, сглатывая, утыкается теплым носом в татуировку-солнце на шее; Фаэнон скашивает глаза, чтобы обглодать взглядом жилистое привлекательное тело, но успевает уловить лишь часть руки, на которой проступают мышцы.       Галактион более узок в плечах, менее мускулист, более статен. Если Фаэнон — воин, то Галактион, скорее, бог, снизошедший до него, простого смертного. От этой мысли — и прикосновения горячих губ к линии челюсти, конечно же, — пробирает сладостная дрожь. В паху приятно тянет, а от того, как Галактион намеренно вжимается стоящим членом в него, становится еще лучше.       — Сложно забыть, зная, как ты выглядишь. Святой, соступивший на грешную окровавленную землю, погрязшую в войнах, — выдыхает Фаэнон, прикрыв глаза, пока вслепую ведет ладонями по крепким плечам, зарываясь у основания шеи в волосы. Галактион фыркает ему в ключицу, проводя кончиком носа по коже.       — Ты преувеличиваешь. И вообще, прекрати меня смущать, — приглушенно отзывается он с легкой улыбкой в голосе. Фаэнон касается выступающих острых лопаток и неторопливо, пропитавшись нарочитой неспешностью, чешет около них.       — Тебя? Смущать? Очень смешно.       Но Галактион не смеется. Он лишь улыбается чуть шире — его улыбку Фаэнон чувствует кожей, — плечи вздымаются на вздохе, когда он толкается бедрами в бедра, снова напористо притираясь крепким членом. Фаэнон давит блаженный вздох, сжимая золотистые пряди, и чувственно трется носом о пушистую макушку, хоть так выражая все, что томится на корне языка сладостью и горечью одновременно.       Он не достоин. Ничего из этого не достоин. Ни титула Спасителя, коим его величают, словно стараясь обрядить в чужую шкуру, ни восхищенного почитания, льющимся со всех сторон божественной амброзией, ни Ядра пламени какого бы то ни было титана, ни надежд, которые возлагаются на его плечи. Фаэнон просто хочет быть собой, просто хочет быть тем, кто живет под светом, который несет на своих плечах Кефал, хочет вернуться в родную деревушку, чтобы по ночам стоять на страже, защищая тех, кто ему дорог, и не думает более ни о чем.       И Галактиона — чувственного, искреннего, теплого Галактиона — он тоже не достоин. Не может быть Спасителем тот, кто питает в глубине души столь крамольные, трусливые мысли, скрывая их за уверенной улыбкой, преисполненной непоколебимости.       Фаэнон уже давным-давно перестал понимать, где он, а где образ, который на него старательно надевали на протяжении всех этих лет. Наивный ребенок, любящий валяться в золотых колосьях полей и слушать трактования гаданий на картах, умер еще тогда, в Эйдес Элизии, вместе с родителями, друзьями и Киреной.       Галактион, словно почувствовав, что Фаэнон отвлекся и вновь затерялся в мыслях — уж не сила ли это нитей, как у Аглаи? или же просто банальная эмпатия? — небольно, но ощутимо прикусывает кожу рядом с ключицей. Фаэнон возмущенно ахает, распахнув глаза. Все его возмущение, конечно, наигранное в первую очередь: он прекрасно понимает, что Галактион идет у него на поводу, одновременно и не стремясь разбирать его душевные терзания, чего ему бы так сильно ни хотелось, и стараясь отвлечь от мрачных дум.       Что Аглая, что Галактион — у них обоих умение читать людские сердца развито до неимоверных высот. Фаэнону с его паршивенькой актерской игрой не обмануть даже химеру, что уж говорить об этой парочке.       — Не кусайся, — просит он. Галактион поднимает на него травянисто-зеленые глаза и невинно улыбается, будто притворяется, что не знает, о чем вообще речь. — Не думай, что я не заметил.       — Хвала Мнестии. А то уж думал, ты окончательно перестал обращать на меня внимание, — ласково отвечает он, чуть сощурившись, и в голову бьет резкое желание немедленно закинуть бедра ему на пояс и капризно приказать, чтобы он его взял здесь и сейчас, и немедленно.       — Как я могу перестать обращать внимание на такого ослепительного тебя? Это априори невозможно, — клятвенно заверяет Фаэнон, стараясь вернуться обратно на правильный лад, однако в голосе проскальзывает предательская дрожь.       Взгляд Галактиона смягчается, и от этого становится стыдно до такой степени, что хочется захлебнуться в священных водах Реки душ и пойти на дно. Фаэнон отводит глаза, обнимая Галактиона за плечи с тем же отчаянием, с каким утопающие хватаются за спасительную тростинку, и опускает подбородок. Сердце колотится излишне шумно и надоедливо. В сравнении с Галактионом, прожившим сотни лет, он по-прежнему ощущает себя шкодливым мальчишкой, который однажды повстречал в Роще прозрения златиуса, облаченного в золото, и так и не смог отвести от него взгляд.       Глубокий, тягучий поцелуй Фаэнон встречает с огромным рвением, позволяя приливной волне накрыть его с головой. Уперевшись в постель над его плечом, Галактион слепо ведет по торсу вниз, царапает короткими ногтями пресс и поддевает пояс, бряцая пряжкой. Теплые пальцы проскальзывают под ткань. Фаэнон, чувствуя себя обязанным предпринять ответные действия, перекладывает ладони, преисполненные волнения и юношеской дрожи, на талию.       Как будто это их первый раз, а у Фаэнона нет никакого опыта и он только и может что стараться, ведомый чуткими опытными руками, дирижирующими их близостью, оплетенной золотыми нитями. Он доверяет Галактиону настолько, что без оглядки готов броситься за ним хоть в огонь, хоть в воду.       Даже если ему не дадут, Фаэнон все равно попытается. Хоть что-то он может сделать для себя, не так ли?       Они целуются долго, развязно, неторопливо; Галактион смещается чуть в сторону, обнимая его бедро коленями, пока сжимает напряженный член сквозь ткань, и Фаэнон тянется за ним так же доверчиво, как химера, греющая нежный живот в лучах мехагелиоса на плечах Кефала. Чувство, похожее на покалывания пузырьками дорогого вина, струится в груди, разносясь по венам. Галактион обнимает его за шею, углубляя поцелуй, и Фаэнон послушно подставляется, позволяя вылизывать свой рот.       Ох… Галактион тоже может быть жадным. Иногда Фаэнон забывает об этом, очарованный и обманутый спокойной улыбкой и целомудренно сложенными перед грудью руками.       Он сжимает стройное бедро, ведет пальцами дальше, к ягодице, бесцеремонно пробираясь под ткань золотисто-белой тоги и задирая ее буквально на пояс. Белья на Галактионе нет, и это осознание выбивает из-под ног почву, оставляя бестолково вертеться в пространстве. Фаэнон сдавленно стонет, ощущая под пальцами гладкую теплую кожу. Галактион, отстраняясь, ласково клюет его в уголок губ.       — Ты просто… невыносим, — бормочет Фаэнон на выдохе. Уши краснеют так, будто вот-вот — и из вскипятившегося прямо в черепной коробке мозга повалит пар. Он вылавливает улыбку, обласканную вечным солнцем, и тяжело сглатывает. Воздух кажется таким насыщенным, будто это густой пар в самых жарких из купален, куда без подготовки не сунется даже Мидей.       — Ну почему же? Что-то не так? — шутливо беспокоится Галактион, потираясь носом о линию челюсти. Тонкие губы касаются скулы, мочки, следом — снова татуировки-солнца. Фаэнон толкается бедрами в умелую ладонь, смыкающуюся кольцом пальцев на напряженном члене, и, закатив глаза, запрокидывает голову, жмурясь. Приходится силой заставить себя расслабить руку, судорожно вцепившуюся в золотые кудри.       — Ты правда так ходишь? Все время? — почти жалобно спрашивает Фаэнон, не отпуская, впрочем, упругой ягодицы. Он проскальзывает пальцами чуть дальше, ближе к тут же поджавшемуся колечку мышц, и ловит губами тихий маленький вздох, который воспринимает как личную победу.       Галактион теплый, хоть и немного жестковатый. А еще пахнет чем-то приятным, будто чистотой вод его любимых купален, свежей тканью и вином — сладковато-терпким, вяжущим язык.       — Так удобно. Ничего не давит, нигде не натирает, — серьезно отвечает Галактион, осыпая лицо Фаэнона поцелуями. — Я бы и тебе посоветовал, но, боюсь, твои штаны только хуже сделают. А следом Аглая своими нитями разорвет нас обоих на сотни маленьких Галактиончиков и Фаэнончиков. Меня — потому что испортил тебя, тебя — потому что испортился мною.       — Я не стану разгуливать по Охеме без нижнего белья, ты, бесстыдник, — ворчит Фаэнон, жмурясь от ласки, которая не дает сосущей пустоте в груди разойтись шире, превращаясь в порочный круг мрака. Не сейчас. Не сейчас. Не вижу, не слышу, не говорю.       — В этом нет ничего такого, — замечает Галактион. — Если ты думаешь, что я единственный, то ты глубоко ошибаешься. Например, Мидей…       — Я не хочу ничего слышать о том, что там носит или не носит Мидей! — чуть ли не панически вскрикивает Фаэнон, округляя глаза. Галактион лишь смеется, и его смех, тихий и искренний, бальзамом ложится на растревоженную душу. — Галактион!       — Шучу-шучу. Ты так очаровательно реагируешь, что грех не поддразнить. — Галактион ведет бедрами навстречу руке, прикрывает золотые ресницы, снова трется носом о линию челюсти — ну что он, какое-то животное, что ли? — и приподнимается. Фаэнон неотрывно следит за каждым его действием и тяжело сглатывает, когда Галактион перекидывает кудрявую прядь за плечо.       — Не надо… не надо меня дразнить. Я ведь и обидеться могу. — Смешная угроза, даже нелепая, но это первое, что приходит на ум: вообще весьма сложно думать, когда вместе с этим Фаэнону так старательно, с оттяжкой мастурбируют, едва ли ослабив пояс штанов. Галактион опускает на него взгляд и виновато улыбается, целуя в губы.       — Не обижайся, пожалуйста. Этого больше не повторится, — отвечает он, а потом, словно так и нужно и это совершенно естественная возможность перевести тему, спрашивает: — Возьмешь меня сегодня?       Фаэнон тихо смеется, прикрывая ладонью лицо. Галактион, растрепанный от жара и размазанный в возбуждении, не чета привычному идеальному облику с иголочки, принимается возиться с его штанами, которые стягивает сразу, как только Фаэнон чуть приподнимает бедра. Без ткани, облепливающей взмокшую кожу, становится гораздо лучше.       — Нет, нет, давай сегодня ты, — просит он, стягивая сбившуюся в ком на поясе тогу в сторону. Галактион, обнаженный, покрытый белыми татуировками, похожими на дорогое охемское кружево, которое он сам плетет, сидит на кровати как само воплощение Романтики, вечно прекрасное и молодое. — Можно?       — Тебе не обязательно спрашивать разрешения. Думаешь, я разочаруюсь, что ты не хочешь меня отыметь? — Легкая пошлость естественно соскальзывает с губ, Фаэнон тут же округляет глаза и качает головой. — Все нормально, правда. Мы можем меняться как захотим.       — Это не значит, что я не хочу тебя или мне не нравится, я просто… — зачем-то старается объясниться Фаэнон, но замолкает, как только Галактион прижимает палец к его губам, и покорно замирает.       — Просто сегодня хочешь быть снизу. И в этот раз ты будешь снизу, в этом нет ничего такого. Это не значит, что я тебя не привлекаю. В прошлый раз ты прекрасно доказал мне обратное, плечи приходилось прятать еще три дня. — Фаэнон, припомнив тот самый «прошлый раз», краснеет и дергается от неожиданности, когда теплые пальцы обхватывают член у основания.       — Я не специально, — тут же бросается оправдываться он. Галактион, выразительно приподняв бровь, как бы говоря «ну-ну, как можно не специально оставить с десяток засосов?». — Ты просто был слишком соблазнителен, и я…       — И ты отымел меня, сойдя с ума от возбуждения.       — Ну… ну да, — вздыхает Фаэнон. Галактион, зачарованно коснувшись его шеи, там, где располагается татуировка-солнце, перетекает ниже, между бедер, устраиваясь поудобнее. — Я отымел тебя.       — Ну вот видишь. Прямая зависимость прослеживается, не так ли?       Галактион заводит пряди за уши, волосы скручивает в подобие узла затылке, чтобы поменьше мешались. Укладываясь грудью на постель, он подбирает под себя ноги, разглядывая Фаэнона снизу вверх. Фаэнон, в свою очередь, приподнимается на локтях, чувствуя, как заходится дробным стуком сердце, бешено ожидающее продолжение. Галактион целует внутреннюю сторону бедра, поглаживает тазовые косточки, пока, придерживая член, ведет рукой вверх-вниз, от основания к головке и обратно.       — И все же? Прослеживается? — настаивает он, а во взгляде так и плещется лукавство. Да ему надо Загрею поклоняться, а не Мнестии, с этими его шуточками и каверзными вопросами…       — Да-да, конечно-конечно, — бормочет Фаэнон, скорее, на инстинктах, нежели реально осознавая, что именно от него хотят. Сложно думать о чем угодно, когда видишь это божественно привлекательное лицо у себя между ног. — Естественно прослеживается…       Галактион лишь хмыкает — беззлобно, но с толикой довольства, — прежде чем коснуться губами головки. По позвоночнику пускают электричество: Фаэнона встряхивает так, что он едва не подскакивает, садясь окончательно, подпирая себя за спиной одной ладонью. Дрожащими пальцами он заводит тому за уши золотые пряди — скорее, машинальное действие, нежели осознанное, — чтобы было удобнее, и кладет руку на макушку, кудрявую и мягкую, вплетая пальцы в волосы.       — Очень отчетливо прослежива-а-а-а-а… — Фаэнон правда пытается закончить предложение — зачем, впрочем, если и так уже все понятно, однако сознание старательно ищет способ зацепиться за реальность, — однако в итоге срывается на приглушенный стон, стоит только Галактиону опуститься ртом на член. — Титаны тебя раздери…       Ругательство рвется с губ само по себе, пальцы сжимаются, оттягивая золотые волосы. Все само, все само, это вовсе не Фаэнон, это его тело своевольничает, но оно и неудивительно, учитывая, какой у Галактиона горячий рот, как там влажно и хорошо. Головка упирается в заднюю стенку, и Галактион тут же отстраняется, снова смыкая губы с приглушенным причмокиванием. Фаэнон жмурится до цветных пятен, вздох выходит уж слишком шумным и больно похожим на стон.       Он старается уцепиться хотя бы за каплю рассудка, стремительно утекающего от него, как песок сквозь пальцы, потому что все, о чем Фаэнон, Спаситель, чтоб его, может думать, — это о том, какой у Галактиона умелый язык и как жарко внутри его рта. Он толкается бедрами навстречу ласке, тяжело выдыхая сквозь зубы, и с огромнейшим трудом подавляет желание как следует надавить на золотистую макушку, вторгаясь в рот глубже.       Больше. Больше. Еще. Фаэнону нужно больше, чтобы окончательно утонуть в этих ощущениях, растекающихся под кожей жаром, забыться и больше ни о чем не думать. Он скользит затуманенным взглядом выше: обгладывает солнечную макушку, двигающуюся в едином ритме со скользящей по члену ладонью, мягкие пряди, липнущие к шее, перекатывающиеся под мраморной кожей мышцы… ямочки на изящно выгнутой пояснице, отчетливо виднеющиеся с этого ракурса, вызывают желание как следует укусить рядом с ними, а лучше укусить и их.       Галактион обласкивает мокрыми губами головку, прихватывает уздечку, ведет горячим языком вниз, к основанию, едва не укладывая член, мокрый от слюны, себе на лицо. Фаэнон стискивает простынь до скрипа, кажется, слышится треск, но его это не волнует: Галактион под его немигающим взглядом вылизывает ствол так самозабвенно, будто это лучшее, чем в принципе можно заняться на этом свете.       — Гал… — Сокращение слетает с языка совсем бесцеремонно, но в то же время достаточно уместно ложится на слух, и Фаэнон, как следует распробовав этот звук, требовательно тянет снова: — Га-а-ал, ты… ты просто…       Галактион звучно хлюпает слюной, покрывая влажными поцелуями проступившие вены, прежде чем, помогая себе рукой, снова накрывает ртом головку, втягивая воздух вакуумом. Позвоночник прошивает пропитанной электричеством иглой, и Фаэнон уже не может сдерживаться: настойчиво давит на кудрявый затылок и с наслаждением, пряным и пьянящим, чувствует, как тот подчиняется, покорно размыкая губы и не иначе как насаживаясь на член.       Фаэнон, естественно, не торопит: ждет, пока Галактион привыкнет, дает возможность отдышаться, вбирая член глубже, и ослабляет давление, позволяя приподняться, чтобы в следующее мгновение опуститься вновь. Он ритмично двигает головой — вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз, — причмокивая и издавая сдавленный, чуть задыхающийся звук. Даже… даже сосет Галактион, как бы пошло это ни звучало, так, будто занимается искусством или чем-то таким, а не попросту удовлетворяет Фаэнона ртом.       Галактиона хочется трогать. Вот прямо здесь и сейчас — до того хочется, что желание в кончиках пальцев начинает зудеть иголочками тепла. Но пока Фаэнон может лишь бережно, соизмеряя силу тянуть его за волосы, а когда это надоедает и беспокойной ладони требуется что-то другое, касается плеч, взмокших висков, следом — снова давит на макушку, и тогда Галактион, изогнувшийся в пояснице, опять вбирает член как можно глубже.       Ресницы у него слиплись, под глазами собралась влага. Это не отменяет того факта, что даже так он остается для Фаэнона самым привлекательным.       А Фаэнон для Галактиона тоже самый-самый? Или питать такие пустые, неуместные надежды наивно и недостойно? Галактион, в конце концов, привлекает внимание везде, куда бы ни пошел, у него предостаточно поклонников, а Фаэнон… Фаэнон всего лишь…       Мысль прерывается, когда он замечает, как Галактион, приподняв ягодицы и уперевшись локтем в постель, тянется себе между бедер. Фарфоровая кожа, кажется, сияет даже в приглушенном свете мехагелиоса, и оторвать от нее взгляд невозможно. А Галактион еще и возмущается фаэноновым меткам; видел бы себя со стороны, точно такого бы не говорил… Фаэнон, с трудом протолкнув в горло сбившееся на хриплых вздохах дыхание, размыкает пересохшие губы.       Если ему это позволено, он бы очень хотел вспомнить, каков на вкус Галактион, который, старательно обхватывая губами член, двигает головой вверх-вниз, обвиваясь языком вокруг головки. Фаэнону жарко, пока он вплетает пальцы в золотые кудри, пока инстинктивно толкается бедрами навстречу, пока прижимает вихрастый затылок ладонью…       Пока он с громким, протяжным стоном не изливается ему в рот. Галактион сбивается с ритма, когда Фаэнон, нагнувшись вперед в попытке обуздать неуемное удовольствие, давит ему на голову — не специально, просто инстинктивно продлевая оргазм, — и выпускает лишь через секунду. Галактион, хрипнув что-то невнятное, отстраняется, выпутываясь, и хватает влажно блестящими губами воздух.       Фаэнон откидывается на руки, тяжело дыша, пока по телу струится тяжелое, горячее наслаждение. Галактион облизывается, сглатывает — сглатывает, Фаэнон уже, кажется, говорил, что он совершенно невыносим? — и поднимает чуть помутневший взгляд, вытирая мокрый подбородок. В голову не приходит ничего лучше, кроме как сдавленно шепнуть:       — Иди ко мне.       …и, конечно же, потянуть Галактиона на себя. Тот тут же обвивает Фаэнона за шею, жадно приоткрывает рот, с готовностью встречая поцелуй, и вмазывается бедрами в бедра. Стоящий член мажет по внутренней стороне бедра, Фаэнон выдыхает Галактиону в рот, добравшись до желанного тела, которое сжимает везде-всюду-кругом, где только может дотянуться: то коснется жилистой спины, то скрутит пряди в жгут между пальцев, то мазнет подушечками по пояснице…       Фаэнон тактильный и жадный. Ему всегда будет мало, даже если он этого не заслужил.       Это аксиома.       Хватает мига, чтобы он, подхватив Галактиона за талию, перевернулся вместе с ним, оказываясь сверху. Лицо Галактиона, раскрасневшееся и оттого еще ярче блестящее глазами, озаряется неприкрытым восторгом, когда Фаэнон седлает его бедра и, уперевшись ладонями в грудь, взирает сверху вниз.       — Хороший вид на твоих высотах? — облизнувшись, спрашивает Галактион, сжав ноги выше коленей. Ягодицами Фаэнон чувствует напряженный член, и в лицо бросается краска, заставляющая краснеть и уши, и плечи. Сколько бы раз они ни спали, такая яркая реакция… всегда пробуждает в нем что-то.       — Можно и так сказать, — отвечает излишне сосредоточенный Фаэнон, больше занятый рассматриванием Галактиона. Тот улыбается, растянувшись на простынях как сияние дня, обретшего человеческую плоть. Приглушенный свет превращает волосы в расплавленное золото, глаза, неотрывно смотрящие на Фаэнона, горят, грудная клетка, испещренная татуировками-кружевом, мерно вздымается.       Фаэнон смазывает белесый след в уголке рта Галактиона, который, перехватив его запястье, целует внутреннюю сторону, прежде чем слизнуть юрким языком с подушечки каплю и прижаться щекой к центру ладони. Взгляд у него теплый и глубокий, хотелось бы даже сказать, что влю… но нет, конечно же нет.       — Хотелось бы мне научиться вести себя так, чтобы выбивать из твоей головы любые мысли, — шутливо жалуется Галактион, коснувшись запястья Фаэнона, и ведет рукой выше, щекоча шершавыми подушечками кожу. Фаэнон пробно качает бедрами и с удовлетворением замечает, как Галактион поджимает на мгновение губы, а в травянисто-зеленых радужках вспыхивает искра.       — Рядом с тобой я становлюсь похож на подростка в пубертате, — отклоняет жалобу Фаэнон, вжимаясь ягодицами в крепкий член. Он очерчивает пальцами узоры белых татуировок на груди, пока Галактион, положив ладонь ему на плечо, терпеливо выжидает, ни капли не выдавая ни нетерпения, ни раздражения. — Если одно твое присутствие окончательно вытеснит из головы все мысли, тогда меня сочтут сошедшим с ума.       Сошедшим с ума по Галактиону, мысленно добавляет Фаэнон, упрямо касаясь завитка под правым соском. Галактион беззлобно усмехается, словно прочитав его мысли, приподнимая бедра так, чтобы намекающе потереться членом между ягодиц.       — Что ты, что ты, никто не посмеет назвать тебя сумасшедшим, у тебя слишком хорошая репутация и просто так ее не испортить, — с легкой улыбкой замечает он. Прикрыв глаза — длинные ресницы отбрасывают смазанные тени на щеки, — Галактион с блаженством запрокидывает голову, когда Фаэнон трется об него в ответ, с усердием прилежного студиозуса очерчивая границы татуировок на торсе.       Острый кадык двигается под кожей, едва не прорывая ее, как острие ножа — тонкий лист бумаги. Чуть выгнувшись в пояснице, чтобы не терять контакта с бедрами, Фаэнон склоняется, чтобы с жадностью прильнуть губами к соблазнительно подставленной шее. Над ухом шелестит сдавленный вздох; Галактион чуть приподнимает подбородок, подставляясь, и жадные ладони ложатся на ягодицы Фаэнона, уверенно, с умеренной силой их сжимая.       Кожа к коже, тело к телу, сердце к сердцу — Фаэнону от тепла, близости и чего-то невероятного, делающего грудную клетку излишне тесной, хочется задохнуться, чтобы умереть счастливым и навсегда остаться в этом моменте. Он бы рассказал Галактиону обо всем-всем-всем, что думает-чувствует-помнит, он бы рассказал и не утаил ни слова, но пророчество висит над ним, как гигантский меч Никадора над Каструм Кремносом, и Фаэнон чувствует: его голова уже на плахе, осталось лишь дождаться, пока безжалостный божественный палач опустит на шею остро наточенный клинок.       Фаэнону кажется, что если он скажет чуть больше, чем ему позволено, пути назад уже никогда не будет.       Он прижимается губами к венке под челюстью, заходящейся в трепещущей пульсации, и коротко лижет. Шумный вздох касается уха, пока Фаэнон принимается жадно вылизывать шею Галактиона, будто может это сделать в последний раз. Испытание, возможно, действительно изменит его судьбу раз и навсегда, не каждый смертный способен вознестись до полубога и стать живой легендой. Кто знает, повезет ли ему или он окажется беззащитен перед испытанием титана?       — Хочешь опять заставить меня укрывать шею? — тихо интересуется Галактион. Одну ладонь он ведет выше, обласкивая мышцы спины и поясницы, будто касаясь самого драгоценного из произведений искусств, другую — тянет между ягодиц, терпеливо поглаживая поджавшиеся мышцы. Фаэнон смог бы принять его и так, в конце концов, это далеко не первая их близость, но такая чуткая забота всегда очень приятна.       — И поделом тебе. Мало того, что ходишь без нижнего белья, так еще и полураздетый всегда, — бормочет ему в шею Фаэнон. Он утыкается носом в местечко на плече, где запах чувствуется особенно сильно, и зажмуривается до цветных пятен, делая шумный вдох. — Что о тебе подумают люди, если узнают, какой ты извращенец?       — Я не извращенец, я просто люблю, когда меня ничего не сковывает, — на выдохе отвечает Галактион, чуть повернув голову, чтобы смазанно поцеловать Фаэнона в макушку. От этого жеста он едва не начинает таять, как сладкий мармелад под палящими лучами мехагелиоса. — Почему к Мидею у тебя не возникает таких вопросов?       — Потому что ты не он, — логично замечает Фаэнон, стараясь сосредоточиться. Теплые пальцы на мгновение исчезают, а возвращаются уже в вязкой влаге; бросив взгляд на тумбочку, он успевает заметить, как золотые нити возвращают на место круглобокий флакончик с маслом. — И меня волнует, что ты ходишь на всеобщее обозрение с голой пятой точкой.       — Но я же в тоге. Все прикрыто, ничего не видно, за столько лет никто даже ничего не заподозрил. Даже ты, между прочим, удивительно, что для тебя это открытие, — смеется Галактион, продавливая между ягодиц. Пальцы, скользкие и мокрые, касаются мышц заднего прохода, разминая и подготавливая. — А говоришь тем временем так, будто я занимаюсь неприкрытым развратом.       Вместо какого-либо складного ответа Фаэнон кусает его под челюстью и удовлетворенно выдыхает через нос, зализывая укус. Галактион вздрагивает от неожиданности, стискивает ягодицу чуть сильнее; ладонь касается плеча, и Фаэнон, словно почувствовав молчаливый призыв, приподнимается на локте.       Их губы соприкасаются. Жаркое дыхание касается подбородка, пока языки, лаская друг друга, сплетаются вновь. Нежное почесывание линии роста волос проходится мурашками по позвоночнику вплоть до поясницы, где смешивается с ласками пальцев, толкающихся внутрь тела. Дрожь пронимает плечи, Фаэнон выдыхает, разрывая поцелуй, и прижимается лбом ко лбу Галактиона.       — Не хочу… не хочу, чтобы хоть у кого-то была возможность узнать, что лорд Галактион, Золотой ткач, ходит по Охеме с голым задом, — уязвимо признается он, чувствуя, будто прыгает в пропасть, а внизу, помимо голодной пустоты, еще и ядовитые колья, вот-вот готовые впиться в тело.       — О.       — И это все, что ты можешь сказать? — возмущенно выдыхает Фаэнон, едва приподнявшись. Он фокусируется, ловя горячий взгляд Галактиона, и несильно бьет его лбом в лоб. И даже умелые пальцы, растягивающие его и подготавливающие со всей заботой, вовсе не смущают.       В теле зиждется жар, возбуждение туго пеленает вены. Фаэнон кончил не так давно, а у него уже снова стоит, и член, зажатый между телами, капризно ноет, требуя внимание. Навалившись всем весом на Галактиона и подаваясь навстречу ласкам — уже с предостаточным рвением осознавая, насколько вскорости ему будет хорошо, — Фаэнон прячет лицо у него на плече, стараясь забыть-забыть-забыть, что именно он только что сказал.       Потому что не имеет права требовать чего-то подобного. У Галактиона своя жизнь, свои устои, свои нравы; нравится ему, может хоть голый ходить, это его право. И пусть на него кто угодно смотрит, Фаэнон не должен указывать ему, что делать, это ведь очевидно.       — Не думал, что тебя это настолько… обеспокоит.       Фаэнон съеживается, напрягаясь. Галактион будто в утешение — расслабление? — гладит его по спине, уделяя особенное внимание лопаткам, которые почему-то обожает трогать.       — Прости меня. Я исправлюсь. Хорошо? — выдыхает он, целуя Фаэнона куда-то в висок. Теплые губы мажут за ухом. Фаэнон тяжело сглатывает, заставляя себя выпрямиться. Лицо Галактиона выражает искреннее раскаяние, а когда он так смотрит, сосредоточенно и несколько виновато, испытывать хоть сколько-то негативные эмоции становится совершенно невозможно.       — Я не должен был этого говорить. И вообще… — упрямо начинает Фаэнон, жалея, что не может забрать все слова назад и запихать их обратно в глотку, однако прикосновение к щеке бесцеремонно обрывает все прочие мысли.       — Тебе — можно. Тебе все можно, — тихо отвечает Галактион, и улыбка на его губах преисполненная нежности, тихой и осторожной, как прикосновение пера к листу пергамента, как движение длинной иглы, вышивающей по ткани.       Фаэнон качает головой и усмехается сам себе. Галактион позволяет ему слишком много, по-настоящему много, и Фаэнон, честно, даже не уверен, что хотя бы кому-то разрешено столько же, сколько и ему. От этой мысли хочется не то взвыть, зарываясь пальцами в волосы, не то забиться в угол, не то снова поцеловать эти аккуратно улыбающиеся губы, обхватывая лицо ладонями.       Фаэнон приподнимается, Галактион убирает пальцы, измазанные в масле. Сзади все горит, член, отяжелевший и напряженный, настойчиво требует внимания. Фаэнон, заведя руку себе за спину, обхватывает член Галактиона у основания, приподнимаясь на коленях, уперевшись ладонью в увитую татуировками грудь. Чуть качнув бедрами, чтобы подобрать наиболее подходящий для проникновения угол, он поджимает губы, утыкая горячую головку в смазанный, податливый задний проход.       Пристроившись поудобнее, перенося вес на колени, Фаэнон неторопливо опускается, принимая в себя член. Размеры у Галактиона подходящие, хотя он сказал бы, что скорее даже идеальные, но Галактион в принципе идеальный, тут и не возразишь даже… Фаэнон закусывает губу, горячий, чуть дрожащий вздох срывается с языка, и на свою беду именно в этот момент он решает поднять взгляд на Галактиона.       У того выражение лица совершенно непередаваемое. Щеки раскраснелись, взмокшие пряди липнут к лицу, губы поджаты, а глаз от места, где соединяются их тела, он оторвать не может. Фаэнон, пачкая пальцы в масле, опускается на член до упора и, ощущая его пьянящую крепкость, растягивающую изнутри, тихо стонет на грани с выдохом.       Галактион стонет вместе с ним, сжимая его бедра, и Фаэнону, право слово, этого практически достаточно, чтобы тут же кончить, и лишь каким-то чудом он удерживается на плаву, не давая удовольствию окончательно превратить его в лужу золотой крови. Напряженные мышцы приходится расслабить — тому помогает и Галактион с его чуткими пальцами, скользящими по коже в успокаивающей ласке, — и Фаэнон на пробу покачивает тазом.       — Тш-ш-ш… тебе вовсе не обязательно торопиться, — шепчет Галактион, и в этих словах не только его отношение к текущему моменту, но и что-то куда более глубокое, о чем Фаэнон, если честно, вообще не хочет думать. Если начнет о чем-то столь старательно размышлять, то точно все испортит.       А видеть флер разочарования на красивом лице Галактиона, который еще недавно сказал, что Фаэнону вообще-то все можно, он хочет в последнюю очередь.       И оставаться в одиночестве он тоже не хочет. И мысль о том, что однажды все-таки придется, пугает, приходя к Фаэнону в ночных кошмарах вместе с зацикленными, чтоб их, воспоминаниями об уничтожении Эйдес Элизии, его прекрасной родины, ныне лежащей в руинах.       Поэтому Фаэнон все-таки решает начать двигаться. Грудная клетка Галактиона замирает на долю секунду, он размыкает влажные губы и, прикрыв глаза, тихо произносит, протянув руку навстречу в приглашающем жесте:       — Я очень хочу тебя поцеловать. Иди ко мне.       И Фаэнон идет. Всегда шел: сначала за Галактионом, как утенок за мамой-уткой, следом — рядом с ним. И думать о том, что совсем скоро он сделает шаг вперед, обгоняя его, обернется, а за плечом никого не останется, слишком больно. Вместо этого Фаэнон набрасывается на него с поцелуями, по-юношески пылкими и несдержанными, желая если не поглотить, то хотя бы урвать жалкий кусочек себе, чтобы это навсегда-навсегда осталось с ним.       Руки Галактиона скользят по спине, сжимают поясницу, очерчивают линию застарелого шрама, бугрящегося на коже, и сжимают ягодицы. Фаэнон двигает бедрами излишне осторожно, чтобы не столкнуться зубами или случайно не прикусить кому-то из них двоих язык, потому что принимать в себя член и целоваться одновременно — дело, требующее предельной сосредоточенности. Он обхватывает ладонями пылающие щеки, гладит острые скулы большими пальцами, едва отстранившись, чтобы выдохнуть в соблазнительно приоткрытые губы.       Взглядом Фаэнон обгладывает лицо Галактиона от узкого подбородка и золота кудрей до травянисто-зеленых глаз, чувствуя, как тот чуть перемещает ноги; судя по тому, как немного меняется угол проникновения, — упирается пятками в постель. Он трется носом об нос Галактиона, стараясь не смотреть в глаза, и снова выпрямляется.       И задает новый, более быстрый и резкий темп, контрастно отличающийся от расплавленной нежности, в которой они купались до этого.       Галактион не перехватывает инициативу, давая Фаэнону действовать и решать самостоятельно, что и как будет. Одна широкая горячая ладонь сжимает бок ближе к ягодице, другая — ведет по бедру, гладит низ поджавшегося живота и накрывает член ласковым, но уверенным прикосновением. Фаэнон захлебывается вздохом и сдавленно стонет, прикрыв глаза, стоит только Галактиону погладить большим пальцем под головкой, чуть задев кожу коротко остриженным ногтем.       Взгляд Галактиона — горячий, тяжелый, пьяный — одновременно и пригвождает к месту, и заставляет двигаться как можно активнее, и это вот-вот сведет его с ума. Фаэнон приподнимается на коленях и снова опускается, ощущая с особенным удовольствием, как член вновь и вновь погружается в его тело, не сдержавшись от стона, когда Галактион глубже подается бедрами навстречу.       — Я очень люблю слышать твой голос, — признается он на выдохе; Фаэнон опускает взгляд и ловит шальной травянистый отблеск. — Мне нравится, как ты стонешь.       Это звучит практически как признание — или воспаленное сознание Фаэнона переворачивает все его слова с ног на голову, видя подтекст там, где его нет и быть не может, — и оттого смущает практически до слез. Жрец Мнестии, скажете тоже: способен как ткать словесное кружево и мурлыкать о любви и красоте, так и шептать все самое грязное, что в принципе способно выдумать человеческое сознание.       — Ты… ты невыносим, — в очередной раз повторяет Фаэнон; впору уже превратить эти слова в молитву и высечь на изнанке век, чтобы видеть их каждый раз во время сна и запечатлевать навечно в себе. Оставить на себе галактионовый след, чтобы носить его с гордостью, прижимая к сердцу. — Просто… невероятно… невыносим.       На последнем слове он снова стонет, сдавленно и хрипловато, царапая короткими ногтями торс, за который цепляется как утопающий за спасительную соломинку. Фаэнон двигается быстро, резко; Галактион, помогая ему насаживаться, приподниматься и снова насаживаться, подбирает подходящий темп, с которым горячая ладонь скользит по члену в такт толчкам. Возможно, на талии останутся синяки — так сильно Галактион, сам того не подозревая, сцепляет пальцы, — однако Фаэнону это лишь на руку.       Ему нравится мысль, что его подобным образом отмечают, будто демонстрируют, кому он принадлежит. Ему нравится сама концепция того, что следы на его теле оставляет никто иной как Галактион. Эта одержимость им должна пугать, но вместо этого       Фаэнону она       нравится.       — Из твоих уст даже это звучит как комплимент, — облизнувшись, с эротичной хрипотцой в голосе замечает Галактион, перемещает пальцы с талии выше, сжимает грудную мышцу, задевает ногтями сосок, вызывая тем самым волну дрожи, скатывающуюся волной от загривка к копчику. — Удивительный талант, Фаэнон.       — Я даже… не старался. Вот настолько я талантлив, — на выдохе произносит Фаэнон, толкаясь бедрами навстречу ласкающей его руке. — Титаны тебя подери, Гал!..       Ему много. Ему правда много — и вместе с тем недостаточно. Галактион рядом, но одновременно будто бы слишком далеко, и Фаэнону никогда-никогда до него не дотянуться, как бы он ни пытался. Галактион под ним, его ладонь на члене, в то время как Фаэнон его седлает, но жадность никуда не девается и ничем не удовлетворяется. Ролью ему предписано быть образцом добродетели, в то время как в голове живет мысль лишь о том, как же он хочет, чтобы Галактион взял его здесь и сейчас, просто перегнул через ближайший стол в библиотеке Филии и…       Галактион что-то чувствует. Он всегда, впрочем, что-то чувствует и понимает даже раньше, чем это умудряется понять сам Фаэнон. Фаэнон, двигаясь гладко и уверенно, чувствуя, как стекает по виску капелька пота, а спина взмокла, накрывает ладонью длинные пальцы Галактиона, коснувшиеся шеи — если бы он сейчас сжал их, Фаэнон бы даже не стал сопротивляться, — и тянет выше, к щеке.       И со вздохом прижимается к ней в уязвимом, преисполненном нежности жесте, сбиваясь на тихие, чувственные вздохи. Галактион вздыхает следом, и Фаэнон понимает, что их поза меняется: когда Галактион, приподнявшись лицом к лицу, обнимает его за талию и тянется за поцелуем, Фаэнон даже не думает отказаться.       Никогда не умел — а сейчас учиться и вовсе не имеет никакого смысла.       Поза становится чуть менее одинокой, чуть более интимной. Лицом к лицу в буквальном смысле, и это осознание вновь плещет на щеки краской смущения. Фаэнон хватается за увитые татуировками плечи, чтобы не потерять равновесие, с дрожью выдыхая в поцелуй, пока Галактион толкается языком в его рот, переплетаясь языками следом и прихватывая губы — нежно-нежно, сладко-сладко, как поцелуй самой Мнестии.       Если кто и станет причиной смерти Фаэнона, то это однозначно будет он.       Близость опьяняет больше, чем кубок божественной амброзии. Дыхания переплетаются, жар тел смазывается, делая из двух людей одного-единственного. Воздух тяжелеет, дышать практически нечем, и единственный кислород в этой комнате можно найти на чужих губах. Они целуются урывками, прерываясь на вновь замедлившиеся толчки, пока Фаэнон вслепую шарит по телу Галактиона, единственного, кто удерживает его в равновесии, иначе бы он давным-давно растекся лужей.       — Гал, Гал, — зовет Фаэнон, скользя влажными пальцами по такой же влажной коже. — Гал, пожалуйста…       Он и сам не знает, что именно «пожалуйста» и зачем вообще он зовет Галактиона, выцеловывающего ключицы и шею, уделяя особенное внимание татуировке-солнцу справа и золотому росчерку на груди. Горячие губы, горячие ладони, горячий член — вот потому-то Фаэнону и кажется, что он вот-вот расплавится и от него ничегошеньки не останется, кроме бьющегося в груди сердца.       — Все хорошо. Все хорошо, Фаэнон, — шепчет Галактион в губы, когда те снова сталкиваются, и прижимает его к себе за бедра. Член, зажатый между животами, ноет, требуя разрядки, которая маячит где-то неподалеку взмахом крыльев лиловой бабочки.       Каждый оргазм с Галактионом как маленькая смерть, как бы богохульно это ни звучало.       Фаэнон чувствует, как бешено бьется сердце в груди Галактиона, совпадая в ритме с его сердцем. Им достаточно встретиться взглядами, чтобы Галактион мог все понять и, едва уловимо улыбнувшись, опрокинуть его на постель, нависая сверху. А Фаэнону только это и нужно: он с бешеным восторгом обгладывает взглядом узкое запястье, которое привлекает внимание сразу же, как только Галактион перебрасывает за спину влажные кудри, и снова тянет на себя, прижимаясь щекой к ладони.       Это ощущается правильно. Это ощущается как что-то необходимое, без чего смысла существовать нет.       Это что-то, что лишь Галактион может ему дать. И никто больше.       Фаэнон обнимает его ногами за талию, сцепляет лодыжки за спиной, приподнимая бедра навстречу ритмичным толчкам. Стон слетает с губ совершенно естественно; горячие пальцы очерчивают линию скулы — Фаэнон едва-едва успевает их поцеловать, — прежде чем вминаются в подушку над его ухом. И тогда Галактион начинает двигаться: сначала размеренно, вдумчиво, но уже через несколько толчков теряет всю свою божественную ленность.       А взамен преисполняется страсти, действительно достойной жреца Мнестии. Фаэнон чувствует, что не протянет ни секундой дольше; это же чувствует и Галактион, а потому цепкие пальцы сжимаются на основании — безболезненно, но крепко, — не давая кончить.       — Гал! — возмущенно стонет Фаэнон, вцепившись в простыни над головой, пока Галактион не иначе как втрахивает его в постель, вбиваясь бедрами в бедра. Это слишком хорошо, это просто чудовищно хорошо, но невозможность разрядки заставляет метаться по постели, срываясь на обиженное хныканье. Фаэнону кажется, будто от переизбытка ощущений его вот-вот не просто расплавит, а уже разорвет. — Это!.. Это нечестно!       А сам не расцепляет лодыжки за его спиной, буквально вжимая Галактиона в себя и даже не до конца осознавая, что именно делает. Тот двигается упорно и практически резко, лишившись всяческой размеренной ленности — должно ли радовать то, что он вызвал подобие программного сбоя в таком человеке, как Галактион? — еще и совершенно по-садистски не дает кончить, и это буквально сводит с ума. Сознание плывет и плавится, крепкие пальцы, пережимающие член у основания, бедра, таранящие его ягодицы, — все это размазывает Фаэнона в ничего не соображающую, стонущую и елозящую по простыням кашу, которая едва ли помнит свое имя.       Слишком много. Слишком горячо. Слишком хорошо. Слишком… просто слишком.       — Фаэнон. — Он даже не сразу понимает, что зовут его. — Фаэнон. — Доходит только на второй раз, когда широкая ладонь касается сначала шеи, там, где татуировка, следом — щеки, обжигая контактом кожи к коже. Большой палец проходится над скулой — там, где еще недавно красовалась длинная рана от меча отпрыска Никадора. Фаэнон с трудом открывает слипшиеся ресницы и поднимает взгляд на Галактиона. — Вот так, молодец. Смотри на меня.       И нагибается к нему. Замок из пальцев расцепляется, сменяясь плавным движением ладони в том же темпе, что и толчки. Оргазм расплетает в низу живота волной тепла, Фаэнон вцепляется в плечи Галактиона и, кажется, царапает его до крови, пока старается удержаться на плаву хотя бы так, хотя бы еще немного — но все равно не удерживается.       Перед глазами все темнеет и теряет фокус, а Фаэнон, как ему и было приказано, все смотрит и смотрит на Галактиона даже не моргая. В голове суматошно бьется одна-единственная мысль, но ее Фаэнон старательно заталкивает обратно в глубины расплывающегося сознания. Он притягивает его к себе за шею, размазывая золотую кровь по плечам, и даже когда из-за близости лицо Галактиона расплывается, все равно упрямо следует приказу-просьбе-наставлению.       Галактион прижимается губами к его губам, и Фаэнон, едва коснувшись языком его языка, хрипло стонет в поцелуй и кончает; семя выплескивается на живот, пачкает пальцы Галактиона, который уже приподнимается, но Фаэнон, цепляющийся за него из последних сил, ему не дает.       Удовольствие, острое и кружащее голову, дурманит разум, вставая перед глазами темной пеленой. Излишне чувствительное тело капризно требует отдыха и как можно скорее, но пока что рано: Фаэнон, инстинктивно чуя, что Галактион пытается отстраниться — зачем? почему? что? рассыпающийся в пепел мозг ответа не дает, — прижимает его поясницу пятками, подаваясь дрожащим тазом вперед. Галактион сдавленно рычит, переходит на вздох и, подхватив Фаэнона под бедро перепачканной в его же семени ладонью, утыкается в шею, туда, где горит татуировка-солнце, и кончает следом с протяжным стоном.       Внутри, помимо жгучего удовольствия от растянутости, становится горячо. Фаэнон с трудом разлепляет губы, делая дрожащий вздох. Напоследок погладив Галактиона слабыми руками по спине, он расцепляет руки, безвольно опадающие на постель. Галактион лениво ворочает головой, потираясь взмокшим лбом о не менее взмокшую шею, рассеянно целует Фаэнона в заполошно бьющуюся венку под челюстью и тяжело выдыхает, прежде чем попытаться сползти.       — Не надо, — бормочет Фаэнон через сладкую пелену наслаждения, растекающегося под кожей патокой. Его нужда — его жадность — в обычном человеческом тепле поднимает голову, диктуя свои условия. — Полежи так, пожалуйста.       — М-м-м, — очень вразумительно отзывается Галактион. Горячее дыхание щекочет шею; Фаэнон ежится, мурашки взбираются по позвоночнику гурьбой, ютясь где-то в районе загривка. — А помыться сначала не хочешь?       Фаэнон, конечно, понимает, на что он намекает. Этот самый намек сейчас постепенно начинает вытекать из него вязкими каплями, особенно когда Галактион слегка шевелит тазом на выдохе и обмякший член выскальзывает из уязвимо сжавшихся мышц, тут же сомкнувшихся вокруг пустоты. Никогда раньше Фаэнон не настаивал на этом, а тут как рассудка лишился, не дав Галактиону кончить, как обычно, на живот. Но об этом он не жалеет. Вообще ни капли не жалеет.       Ему слишком хорошо. В груди вместо пустоты наконец-то расползается блаженное тепло.       — Не хочешь, — резюмирует Галактион. Фаэнон мурлычет в ответ что-то нечленораздельное, прикрывая глаза. — Тогда давай ляжем немного поудобнее, а то у меня так скоро шея заболит.       На это Фаэнон согласен, а вот отпускать Галактиона — не очень. Разнеженный, расслабленный, он льнет к чутким рукам, перекладывающим его как подобает, и обнажает тем самым свои чувства догола. Под ухом гулко бьется, замедляя свой темп, сердце, и Фаэнон невольно прикрывает глаза, обнимая Галактиона поперек груди. Мягкая ткань приятно ложится на влажную кожу, укутывая теплом и уютом.       Он тяжело сглатывает, облизывая губы, и устраивается на плече поудобнее, пряча лицо на груди. Галактион рассеянно целует его в макушку, и Фаэнону противоречиво хочется не то во весь рот улыбнуться, не то расстроенно шмыгнуть носом. Сам в своих чувствах разобраться не может, в отличие от Галактиона, который уже все наверняка понял, но тактично молчит, давая Фаэнону время решиться самостоятельно.       А Фаэнон трусит. Смешно, правда? Спаситель, чтоб его.       — Если… если я завтра провалю испытание. Ты разочаруешься во мне? — тихо спрашивает он. Дурацкое сердце, еще не до конца угомонившееся после жаркого секса, снова разгоняет ритм. Фаэнон глядит на пальцы, испачканные в размазанной золотой крови, забившейся под ногти, а в ожидании ответа холодеет внутренне.       — Нет, конечно. На одном испытании жизнь не заканчивается, — выдыхает Галактион, утыкаясь носом в макушку. Вот так просто — берет и отмахивается ото всего того, за чем Фаэнон гнался всю жизнь. Разве так можно? — Ядро раздора не единственное ядро, которое мы еще не успели заполучить. Не получится с ним, получится с чем-нибудь другим. Ты не обязан взваливать на себя это бремя в одиночку, не обязан всегда справляться со всем самостоятельно, не обязан… жертвовать собой. Понимаешь?       Галактион мог бы сказать что-то про то, что Фаэнон — Спаситель, что на его плечи возложена большая миссия, что он должен стать тем, кто будет нести свет даже в самую темную ночь, будучи одним из златиусов и Преследующих пламя. Но он, согревая Фаэнона в объятиях, говорит самое простое и незамысловатое, что только можно сказать:       — Что бы тебя ни ждало, что бы тебя ни встретило на испытании… Главное — вернись ко мне целым и невредимым. Договорились?       Что-то внутри ломается, крошится, обращается в пепел. Фаэнон шумно втягивает носом воздух, зажмурившись до цветных пятен, и, вслепую нащупав ладонь Галактиона на своем плече, притягивает ко рту, запечатлевая на костяшках чувственный поцелуй. Эти руки должны ткать, а не воевать. Эти руки должны творить, а не убивать. Фаэнон должен, должен, д-о-л-ж-е-н…       И даже так — на душе все равно иррационально становится легче, и от этого становится смешно практически до слез. И Фаэнон, прижимаясь лбом к горячей шершавой ладони Галактиона, может шепнуть лишь незамысловатое:       — Да. Конечно. Я обещаю.