Ты же моя.

Оливия сидела на краю кровати, опустив руки на колени. Пальцы дрожали — не от страха, нет. От ожидания. Воздух в комнате был густым, тяжелым от запаха травы, табака и чего-то еще, более резкого, химического. Открытое окно почти не спасало — ветер был ленивым, вялым, как будто боялся потревожить их покой. На ковре у кровати стоял Лайл. Голый по пояс, с торсом, на котором тень падала от света у окна, он держал в пальцах аккуратно сложенную купюру. Белая дорожка на столе исчезла в одно движение. Он выпрямился, провёл тыльной стороной ладони по носу, потом повернулся к ней. —Котенок. — его голос был спокойным, —Я тебя так люблю, ты же знаешь это, да? Он подошёл ближе. Оливия не отводила глаз. На секунду ей показалось, что он снова будет мягким. Добрым. Тем Лайлом, который гладит ей волосы, который берёт за руку на улице и целует в висок на вечеринке. Тем, кого она полюбила. Большой палец скользнул по её нижней губе. Она вздрогнула, но не отпрянула. Его другая рука легла на подбородок, осторожно, почти ласково. Он наклонился к её уху и легко прикусил мочку. Потом выдохнул. — Ты же сделаешь всё для меня, да? Она кивнула. Очень медленно. — Всегда, — прошептала она. Он усмехнулся. Глаза блестели. Оливия не знала, что в них — любовь или просто возбуждение от того, как сильно он ею владеет. — Тогда встань на колени. Она сползла с кровати, встала на колени на мягкий ковёр, не говоря ни слова. Лайл медленно расстегнул ремень. Когда всё закончилось, она сидела на том же ковре, вытирая губы краем рукава. Он лежал на кровати. Волосы растрепались, грудь поднималась и опускалась. На его лице была та спокойная, почти блаженная улыбка, которую она ненавидела и обожала одновременно. — Ты у меня просто золото, — лениво пробормотал он, не открывая глаз. — Малышка, честно, ни у кого нет такой, как ты. Только у меня. Моя девочка. Моя сучка. Оливия хотела улыбнуться, но не смогла. Во рту всё ещё горчило, сердце стучало неровно. Она встала, поправила юбку и села обратно на край кровати, глядя в окно. Уже темнело. — Ты курить будешь? — спросил он, потянувшись к прикроватной тумбочке. — Нет, — прошептала она. Он закурил, затянулся, и передал ей сигарету. Она взяла её только потому, что отказ значил бы — разговор. А разговор с Лайлом заканчивался слезами. Всегда. — Ты чё такая кислая? — он поднялся, сел ближе, обнял её за плечи, —Я ж тебе сказал, что люблю тебя. — Знаю… — еле слышно ответила она. Он усмехнулся. Его рука скользнула под её кофту, по ребрам, к груди. — А я знаю, что ты — моя. Вся. И если я захочу — ты сделаешь всё, что угодно. Правда же? Она кивнула. И он знал, что это правда. ⸻ Они познакомились почти год назад. Она тогда только поступила в колледж, приехала с другого конца города, жила с мамой и младшей сестрой. Лайл подошёл к ней на вечеринке — пьяный, уверенный, с хищной улыбкой. Тогда она ещё не знала, кто он. Просто красивый, наглый парень с глазами цвета полночного океана. А потом — оказалось: сын миллионеров, дом с колоннами, личный бассейн, дорогие машины, часами играет в теннис с братом, и всё время его окружали девчонки. Но он выбрал её. «Ты особенная», — шептал он ей в шею, когда впервые провёл в свою комнату. «Ты не такая, как все. Ты чистая», — говорил он, когда впервые дал ей понюхать. Сначала она не верила. Потом — влюбилась. А потом — уже не могла уйти. Он знал это. Знал, насколько она ему предана. Что мать будет в шоке, если узнает, что её идеальная дочка делает ему минет под кокс. Что сестра никогда не поймёт. Что её подруги — давно отвернулись, потому что Лайл «опасен». Но Оливия не слушала. Она не могла. ⸻ — Принцесса, у тебя завтра есть пары? — лениво спросил он. — Да… в девять. — Не поедешь. Останешься со мной. — Но— Он резко обернулся. Взгляд стал холодным. — Ты сказала что-то? Она замерла. — Нет… Он подошёл, положил ладонь ей на затылок, притянул к себе и поцеловал в лоб. — Вот и умница. Останешься. У нас с тобой будет ночь, как я люблю. Они лежали рядом. Лайл заснул почти сразу, накинув одеяло, от которого пахло им — кожей, сигаретами, травой. Оливия лежала рядом, открыв глаза. Свет от уличного фонаря проникал в комнату, вырисовывая на потолке полоски. В груди — что-то сжималось. Не боль, не страх. Пустота. Та самая, о которой она читала в книгах по психологии, которые прятала в рюкзаке. Та, которую чувствуют зависимые. Жертвы. Она не знала, как назвать то, что у них было. Любовь? Возможно. Но если любовь — это слёзы в душе после каждого «я тебя люблю», то она не знала, хочет ли такой любви. Она повернулась к нему. Его лицо было таким спокойным. Почти детским. Он мог быть добрым. Нежным. Он умел гладить её волосы, смеяться вместе с ней, кормить с ложки, когда она болела. Он даже однажды сказал, что хочет на ней жениться. «Ты будешь моя навсегда». Но стоило ему понюхать, или разозлиться, или просто устать — он превращался в кого-то другого. И всё же она осталась. Потому что Лайл был её первой любовью. Потому что в его «моя» было что-то пугающе прекрасное. Потому что, когда он говорил: «Я тебя люблю», она верила. Даже когда это означало — снова встать на колени.