Ты же моя.

Проснулась она не от солнца, а от его руки. Лайл целовал её плечо — мягко, почти невесомо. Его пальцы блуждали по животу, по бокам, скользили под грудь. Его тело было прижато к её спине, а дыхание — тяжёлое, тёплое — касалось шеи. — Малыш… — пробормотал он сквозь сон, — тебя так приятно трогать с утра. Оливия не отвечала. Только чуть сильнее сжала одеяло, натянув его до подбородка. Но он и сам всё знал. Он чувствовал её податливость, её молчание — как сигнал. Сигнал к действию. Он поцеловал её в шею, потом в ухо, потом прижался к ней всем телом — плотнее, настойчивее. И в этом было что-то пугающе интимное: как будто он не просто хотел её. Он хотел убедиться, что она всё ещё принадлежит ему. — Раздвинь ножки, детка… Она послушалась. Он вошёл в неё, не спеша, лениво, как будто это не секс, а часть утреннего ритуала. Он держал её за бедро, прижимал, покусывал плечо. И весь процесс был не про страсть — про власть. На удивление, он был нежным, такое было редкое.. он любил грубо, а значит — она любила тоже. Послушная, как он любит, ибо по другому нельзя.  —Ты моя, Лив, —Произнес он, тяжело дыша. —Ты только моя.. ничья больше.   —Да.. твоя, Лайл. Она не стонала. Просто принимала. Всё. Как всегда. Когда он кончил, уткнулся в её шею и выдохнул. — Ты создана для этого. Для меня. Никто не чувствует меня, как ты, поняла? Она кивнула, даже не развернувшись. — Поняла. На завтрак она сделала ему вафли, но после этого, как всегда, дорожки белого порошка, и он под кайфом, словно, жизнь прекрасна. — Я отвезу тебя домой, котёнок. Пора тебе показаться маме, а то ещё подумает, что я тебя в рабство взял. Он засмеялся, а она — нет. Но он не обратил внимания. Когда они вышли из дома. Он в руках крутил ключи от машины, после чего хлопнул дверью своего порша.  — Садись, принцесса. Поехали. Он вёл быстро, как всегда. Сигарета в зубах, одна рука на руле, другая — на её колене. Он нежно поглаживал её кожу, скользил пальцами выше и выше, пока его ладонь не оказалась между её бёдер. — Соскучилась по мне, когда спала? — Я не успела… — пробормотала она. — Вот теперь точно соскучишься. Он свернул с шоссе в сторону старой парковки, скрытой деревьями. Та самая, где они впервые переспали в машине, год назад. — Садись назад. — Прямо здесь? Он повернул к ней голову. На неё смотрели его тёмные глаза — тяжёлые, резкие. — Ты спрашиваешь? Она молча открыла дверь и перебралась назад. Он за ней. Они занимались сексом жадно, шумно, быстро. Сиденья поскрипывали, стекла запотели. Её спина ударялась о дверцу, его пальцы вжимались в бедра, оставляя следы. Он держал её шею, смотрел в глаза, бормотал: — Ты моя, сука. Ты создана для меня. Всё, что ты есть — моё. Моё, ясно? — Ясно… — захлёбываясь, отвечала она. Он вошёл в неё грубо, от чего она ахнула. Её ногти царапали его спину. Он рычал, как будто каждый толчок — утверждение своей силы, своего права на неё. — Твоя мама думает, что ты идеальная, да? А ты тут лежишь, как послушная шлюшка. Обожаешь, когда я так с тобой. Она задыхалась, но не просила остановиться. Он знал каждую её реакцию, каждое «да» без слов, каждую точку. Она стонала — тихо, как он любит. Он держал её за волосы, вжимал в сиденье, кусал губы. — Чья ты? — Твоя… — Громче, киса. — Твоя, Лайл… вся твоя… Когда они кончили,, она лежала на заднем сиденье, закусив нижнюю губу, и смотрела на него. Он застёгивал джинсы и поправлял волосы, глядя на себя в зеркало заднего вида. — Боже, я готов трахать тебя часами, и мне не надоест.  Она не отвечала. Он уселся рядом, достал салфетки, вытер её внутреннюю часть бедра и усмехнулся: — Ты обожаешь, когда я так делаю. Я вижу это. Вся трясёшься. Даже если молчишь. Она кивнула. Её глаза были стеклянными. Путь домой прошёл в тишине. Музыка играла тихо, Джордж Майкл, вроде бы, "fastlove” Он притормозил у её дома, за забором стояла её мама — поливала цветы. Лайл резко поцеловал Оливию в щёку, нежно. — Улыбнись. Покажи ей, как ты счастлива. Она натянула слабую улыбку, открыла дверь и вышла. — Я заеду завтра, — сказал он напоследок.  И уехал, даже не дождавшись её ответа.  Когда она вошла домой, мать обняла её. — Где ты была? — У Лайла. — Опять ночевала? — Ну, раз меня не было дома два дня подряд, значит да, мам. Мать хотела что-то сказать — но передумала. Просто посмотрела ей в лицо и нахмурилась. — Ты в порядке? — Да. — Ты уверена, что… — Мам, всё нормально, — перебила Оливия и пошла в свою комнату. Закрыв за собой дверь, она села на кровать. На бедре — свежий синяк от сиденья машины. В голове — его голос. «Ты моя. Только моя. Навсегда.» Она закрыла глаза. И не плакала. Потому что в её мире — это и была любовь. И она не хотела ничего другого.