Ты же моя.

В машине стояла тишина. Лайл вёл одной рукой, другая — лежала на её бедре. Никакого напряжения. Только тяжёлая, вязкая близость. Он был спокоен. Улыбался временами, когда смотрел на нее.  — Ты знаешь, котёнок, — сказал он, не глядя на неё, — я заметил, ты стала тише. Не в плохом смысле. Просто… будто взрослеешь. Как будто ещё сильнее моя стала. Она не ответила, просто провела пальцами по его запястью. — Я это люблю, — продолжил он. — Ты теперь не спрашиваешь, куда мы едем. Не споришь, не дёргаешься. Просто садишься и едешь. Вот так и надо. Мужик сказал — женщина слушается. Всё просто. Она снова кивнула. И снова — молча. Машина свернула на её улицу. Лайл сбавил скорость. Солнце уже село — небо было темное, и сияло звездами. — Позвони мне, когда мама уснёт. Если скучать буду — заеду ночью. — Хорошо… Он припарковался чуть поодаль от её дома. — Поцелуй меня, милая. Она подалась вперёд, поцеловала его в губы. Его рука сжала её затылок, чуть сильнее, чем нужно. Он втянул воздух. — Ты лучшее, что у меня есть. Помни это. Если кто-то скажет иначе — пусть идут нахуй. А если ты вдруг решишь слушать всяких там… — он прищурился, — ты меня знаешь. Я не прощаю. Она кивнула. Снова. В который раз за день. Он усмехнулся, провёл большим пальцем по её щеке и отпустил. — Давай, беги. А то мама твоя волнуется. Когда она зашла домой, мама была в кухне. Фартук, запах тушёной курицы, радио где-то фоном. Вроде всё — как всегда. Но нет. — Оливия, — сказала она, не поднимая глаз, — зайди на минутку. Оливия замерла. Почувствовала, как в животе стало тяжело. Медленно, будто ступая по стеклу, она подошла. Мама вытерла руки, сняла фартук, повернулась к ней. — Садись. Она села. Молчание повисло. Радио играло что-то о любви. И будто насмехалось. — Ты же знаешь, я раньше думала, что он — хороший парень, — начала мама, спокойно, но голос — натянутый. — Воспитанный. Из семьи. С перспективами. Я была… рада, что ты с ним. Оливия смотрела на стол. Ни один мускул на лице не дёрнулся. Нельзя. Нельзя выдать ничего. — Но сегодня ко мне подошла миссис Рэйли. Помнишь? У неё дочка учится с тобой. Она сказала, что Лайл приходил в колледж за тобой. И все смотрели. И шептались. Оливия молчала. — И знаешь, что она ещё сказала? Что о нём давно уже ходят слухи. Что он дерётся. Что с ним связываться опасно. Что он… агрессивный. И у него… — мама сжала губы. — Проблемы. Оливия сжала пальцы в кулаки. — Мама… это неправда. — Ты уверена? Она подняла взгляд. Спокойный. Упрямый. — Я с ним почти год. Он заботится обо мне. Он — не идеальный, но он не такой, каким его представляют. — Оливия, — мама смягчилась, приблизилась, — я понимаю. Тебе девятнадцать. Ты думаешь, что любовь — это страсть, взрывы, дерзость. Но я тебя прошу, просто будь осторожна. Пожалуйста. Оливия кивнула. Почти машинально. Как и с Лайлом. — Хорошо. Мама обняла её. По-настоящему. Тепло. Как только мать может. Но в этой тишине объятий Оливия знала: Она не поймёт. Никто не поймёт. Потому что они не были в машине, когда он говорил, что она — его. Они не слышали, как он шепчет «ты моя девочка» после всего. Они не видели, как он смотрит на неё, будто на самое дорогое в жизни. Они не знают. А значит — им не поверит. Позже, когда мама уснула, Оливия сидела в тёмной гостиной. Ноги поджаты, на коленях — телефон с проводом. Она набрала номер. — Да? — Лайл взял почти сразу. — Я дома. Всё нормально. — Умница. Слушайся маму, но слушайся меня больше. — Конечно. — Скучаешь? — Очень. Он усмехнулся. Она это чувствовала даже сквозь трубку. — Тогда ложись спать в моей футболке. И представь, будто я рядом. Как будто ты в моих руках. Это тебе хватит до утра. Она закрыла глаза. В груди — сладко, щемяще. — Хорошо. — Моя девочка. — Твоя. И на следующее утро она проснётся, снова будет тянуться к телефону. Снова ждать. Снова любить.