Еë слова

Бесконечная вина

Тринадцать недель. Тринадцать недель пустоты, страха и бесконечного ожидания у больничной койки. Тринадцать недель, за которые мир успел перевернуться, а сердце — покрыться трещинами, как разбитый экран того самого телефона, из которого когда-то прозвучал приговор. Тринадцать недель, за которые она успела встать на ноги... Но вот — чудо. Барабашка открыла глаза. Сома спешила в больницу, сжимая в ладонях сумку, набиленную фруктами, книгами и невысказанным предательством. Она знала, что должна сказать про расставание. Должна сказать сразу, пока есть силы, пока больничные стены не впитали в себя этот трупный яд и не превратили его во что-то еще более страшное. Но когда она ворвалась в палату, все слова застряли в горле. Головная боль. Тошнота. Путаница в мыслях — мир Барабашки еще не обрел четкости. Все вокруг плыло, как за туманом, размытые огни ламп, тени медсестер, назойливый трезвон аппаратов. Но сквозь эту пелену она увидела ее. Сому. С красными от слез глазами. С перекошенным от ужаса и вины лицом. И в следующий момент Сома уже прижалась к ней так сильно, будто боялась, что ее унесет ветром, что это всего лишь мираж, который рассыплется от одного неловкого движения. Сома не сказала. Не сказала ни про Али. Не сказала ни про его поцелуи в лифте, ни про его руки на своей талии, ни про то, как его голос шептал «Я люблю тебя» в то время, как Барабашка боролась за жизнь. Вместо этого Сома прижалась щекой к ладони Барабашки, целовала каждый палец, каждый шрам от капельниц, каждый след, оставленный болезнью на этой хрупкой коже. —Прости… Я так боялась… — шептала она, и слова звучали бессвязно, как молитва грешника. Барабашка молча гладила ее волосы — слабо, едва шевеля пальцами, но этого хватило, чтобы Сома разрыдалась. --- Она не сказала. Вместо этого — обнимала, целовала, закутывала Барабашку в свой свитер, вдруг осознав, насколько та стала легкой. На пятнадцать килограммов тоньше. На пятнадцать килограммов ближе к смерти. —Осторожнее, мне все еще нехорошо, — буркнула Барабашка в подушку, но руки ее сжимали Сому так, будто та была единственным якорем в этом шторме. Тишина. Они много обнимались. Сома забиралась к ней на кровать, осторожно, чтобы не задеть трубки, не потревожить хрупкое равновесие между жизнью и тем, что могло прийти после. Она прижималась к ее боку, вдыхая запах больницы, лекарств и чего-то неуловимо родного — того, что осталось от их прежней жизни. —Ты такая теплая… — шептала Сома, закрывая глаза, словно пытаясь запечатлеть этот момент навеки. Барабашка молча проводила пальцами по ее спине, чувствуя, как та дрожит. Как будто даже сейчас, здесь, в этой палате, Сома боялась, что ее отнимут. —Я никуда не денусь… — говорила Сома, но это звучало не как обещание, а как заклинание, которое должно было защитить их от правды. Она попыталась отстраниться: —Я… принесу чаю. Но Барабашка схватила ее за запястье. —Останься. И Сома рухнула рядом, зарывшись лицом в ее шею, сдавленно рыдая: —Я тебя очень люблю. Барабашка не ответила. Просто вцепилась в ее волосы, как в спасательный круг, будто понимая, что если отпустит — Сома утонет. --- Это была нежность на краю пропасти. Сома мыла Барабашке волосы, осторожно, ладонями, полными пены, а та кусала ей плечо, когда шампунь щипал глаза — слабый, почти детский протест, который заставлял Сому смеяться сквозь слезы. По ночам Барабашка впивалась ногтями в ее бок, будто боялась, что если уснет — Сома исчезнет. А Сома лежала без сна, глядя в потолок, чувствуя, как вина разъедает ее изнутри, как яд, от которого нет противоядия. Потому что она не сказала. И теперь каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый шепот «Я люблю тебя» — все это было ложью. Прекрасной. Но смертельной.