Еë слова

Предательство под белым потолком

Гудок — протяжный, пронзительный, будто сирена. Скрип тормозов, визг металла. И наконец — глухой, тяжелый звук, после которого мир будто перестал дышать. Телефон выскользнул из пальцев Сомы, ударился об пол, экран покрылся паутиной трещин, но голос на другом конце провода продолжал звучать, холодный и безжалостный: «Экстренная госпитализация. Черепно-мозговая травма. Кома». Она не помнила, как выбежала на улицу. Воздух был влажным, небо — низким и серым, будто придавленным тяжестью предстоящего горя. Ноги не слушались, подкашивались, но она бежала, не чувствуя асфальта под подошвами, не замечая прохожих, которые оборачивались вслед. Больница встретила ее стерильным холодом, резким запахом антисептика, смешанным с чем-то неуловимо горьким — страхом, отчаянием, тысячами невыплаканных слез, впитавшихся в эти белые стены. Коридоры казались бесконечными, лабиринтом, где за каждым поворотом таилась новая мука. И вот она — палата. За стеклом, под мерцающими огнями аппаратов, лежала Барабашка. Хрупкая, бледная, как призрак, с венами, перетянутыми жгутами, с трубками, впивающимися в тело, будто щупальца какого-то чудовища, высасывающего жизнь. Монотонный писк кардиомонитора отсчитывал секунды, каждая из которых звучала как приговор. —Ты же обещала не оставлять меня… — голос Сомы дрожал, слова застревали в горле, превращаясь в шепот. Она вцепилась в холодные, почти ледяные пальцы, но ответа не было. Только тишина. Глубокая, бездонная, прерываемая лишь равномерным гудением машины, словно напоминающей: «Она уже не здесь. Она где-то далеко». --- Дни сливались в один бесконечный кошмар. Больничные стены, всегда одинаковые, давили своей белизной, а за окном сменялись утро и вечер, но для Сомы время словно остановилось. Она сидела у кровати, не замечая, как волосы тускнеют, как глаза краснеют от бессонницы и слез. —Ты должна есть, — уговаривали медсестры, подсовывая ей пластиковые контейнеры с безвкусной больничной едой. Но как? Как можно глотать пищу, когда в горле стоит ком, а весь мир потерял краски, превратившись в серую массу боли и ожидания? И тогда появился он. Змей в Эдемском саду. Али. Коллега с новой работы, человек, которого она едва знала, но который вдруг стал единственной опорой в этом хаосе. —Держись, — он принес ей кофе в первую неделю. Напиток был горьким, слишком крепким, но тепло бумажного стаканчика хоть ненадолго вернуло ощущение реальности. —Я помогу, — он привел уборщиков в их квартиру, когда Сома перестала справляться с бытом. Она даже не заметила, как жилье превратилось в склад грязной посуды и разбросанных вещей. —Ты не одна, — он поймал ее, когда она рухнула в коридоре больницы, обессиленная, с пустым взглядом. Его руки были такими теплыми, такими живыми и сильными на фоне этого ледяного мира. И тогда в голове Сомы закралась мысль: «Я ведь всегда любила мужчин… А что, если это знак? Она же может никогда не проснуться…» --- И вот он впервые поцеловал ее в лифте. Тесное пространство, тусклый свет, зеркальные стены, отражающие их силуэты. Сома не оттолкнула его. —Мы не должны… — прошептала она, но губы уже отвечали на его поцелуй. Потом была дверь ее с Барабашкой дома. Его руки на ее талии, горячие, настойчивые. Его голос, шепчущий: «Ты так красива…» А в голове — мертвенно-бледное лицо Барабашки за стеклом реанимации. Сома разрыдалась посреди этого потока нежностей. Но Али сделал вид, что не заметил. --- —Как она? — он гладил ее по волосам, пока Сома смотрела в стену, избегая его взгляда. —Без изменений. —Может, тебе стоит… перестать туда ходить? Сома вздрогнула, как будто ее ударили. —Ты предлагаешь мне бросить ее? —Я предлагаю спасти себя. Она не ответила. Но на следующее утро купила новое платье — яркое, не такое, какое носила раньше. И когда врачи спрашивали, кто она Барабашке, больше не говорила «девушка». Просто «подруга». --- —Ты влюбляешься в него? — спросила медсестра, видя, как Сома торопливо стирает следы помады перед входом в палату. —Нет! —Тогда зачем лжешь ей? Барабашка лежала все такая же безмолвная. Но в тот вечер Сома увидела сон. Острые, как лезвие, глаза открылись — и в них не было ничего, кроме ненависти. Она проснулась с криком. Али обнял ее крепче.