Благодеяние

— Я отвернусь, - скрипя зубами, проговорил Фролло, смотря на свою спутницу безумным, почти диким взглядом. Он бросил ей мужское облачение, длинную рясу священнослужителя. Эсмеральда быстро схватила одёжку, глядя на архидьякона сомневающимся черными глазами, полными тревоги и , кажется, растерянности. Но посмотрев в его лицо, исказившееся в безмолвной муке злобы и жажды, она быстро пришла в себя. Клод отвернулся, до крови закусив бледные губы. Он слышал, как зашуршала ткань ее белого одеяния, и воображение нарисовало ему изгибы обнаженного женского тела: ее тонкую, словно тростинка талию, белоснежные груди, румяные колени. От этих образов священник невольно ощутил, что сознание его медленно затуманивается, что с каждой секундой воздерживаться становится всё труднее, невыносимее, что достаточно какой-нибудь мелочи, чтобы он передумал, чтобы заключил ее в свои объятия. Клод Фролло испытывал в ту секунду физическую боль, ему хотелось обернуться, схватить ее, и сделать то, что делает с паук с мухой, угодивший в его паутину. Между тем девушка небрежно бросила платье на берег реки. — А теперь, идём! - спешно сказал он, оглядев девушку с головы до ног. И архидьякон принялся вести ее прочь из Парижа, пред этим, конечно, спрятав лодку. Цыганка накинула капюшон, одежда ее была мешковата, волосы убраны, поэтому вряд-ли кто-нибудь мог распознать в ней ту самую "ведьму", приговоренную к казни. Возможно, ее могли выдать лишь нежные ступни, но их закрывало длинное полотно грубой рясы. Фролло крепко ухватил ее запястье своей стальной хваткой, быстро ведя вперёд. Иногда им встречались вооруженные отряды короля, но героям удавалось избежать с ними тесных контактов. Девушка слушала громкое, тяжёлое дыхание своего спасителя. Она боялась этого человека, что было неудивительно, учитывая все его прошедшие слова и действия. Будь воля Эсмеральды, то она бы бросилась от него прочь, однако же ей приходилось слушаться, ведь в этом грозовом небе не было ни единого просвета, кроме бывшего мучителя. С каждой секундой шаг Клода Фролло ускорялся, но цыганка покорно следовала за ним, выглядывая из-под капюшона на знакомые дома, улицы, мостовую. Эсмеральда прощалась с этим большим, страшным городом. В сознании ее мелькали образы ее друзей из Двора чудес, прекрасный лик Феба, очертания собора Парижской Богоматери. Все это смешалось в какую-то непонятную, странную череду звёзд, которые с определенной периодичностью зажигаются на небе после наступления ночи. Что же происходило в душе архидьякона? Этого мы сказать не можем. Ясно лишь одно — он уже сотню раз пожалел о своем решении и столько же раз счёл его лучшим из всех возможных. Наконец они выбрались из Парижа. Отойдя на безопасное расстояние, Фролло и Эсмеральда остановились. Священник от быстрого шага, чуть ли не переходящего в бег, запыхался, а цыганка лишь смотрела на Университетскую стену с какой-то непонятной , почти мучительной тоской. "О Феб, мой Феб..." — подумала она, и сердце ее предательски сжалось. — Вот ты и на свободе, - Клод пристально посмотрел на нее, а затем вынул из-за пазухи толстый кошель, - держи, это тебе, - мужчина вложил тяжёлый кошелёк в ее маленькую ладонь, а Эсмеральда удивлённо посмотрела на него, - Почему ты так смотришь? Я все ещё противен тебе? Что же, пусть так! Это уже не имеет никакого значения. Бери деньги, уходи к своим братьям и сёстрам. Никогда, слышишь меня, никогда более не появляйся в Париже, — серьезно проговорил он, сжимая ее ладонь обеими руками, — И ещё. Поцелуй меня. Цыганка опешила, отупела на мгновение. Её большие распахнутые черные глаза долго смотрели в бледное, серо-зеленое лицо священника. Из города доносились громкие голоса стражников и чьи-то истошные вопли. Медленно, расплываясь нежно- розовой краской по небу, начинался рассвет. Эсмеральда поняла, что медлить нельзя, что нужно уходить. И тогда она приподнялась на носочках, преодолевая свое отвращение, одной рукой обняла его длинную, гладковыбритую щеку. Девушка несмело коснулась его губ своими, а затем резко вздрогнула. Клод Фролло схватил ее за талию, притянул к себе. Лицо его исказилось в гримасе смертника, отведавшего яду. Он горько пил чашу наслаждений, чувствуя ее припухшие коралловые губки, и по венам его циркулировало горячее, кипящее железо, которое взывало к похоти. Но наконец он отпустил ее, и она отскочила от мужчины на несколько шагов назад. — До свидания, Эсмеральда, - ответил Фролло, сглотнув слюну сухим горлом. — Прощайте, - бодро сказала она. Голос ее был подобен роднику,из которого отцу Клоду не суждено напиться. Родник этот являлся миражом в большой, бесконечной пустыми, а отец Клод — лишь несчастным, горестным скитальцем. Эсмеральда быстро уходила от него, иногда оборачиваясь назад. Архидьякон ещё долго смотрел ей в след, пока фигурка девы не стала совсем крошечной и не скрылась за горизонтом.

***

Затем Клод Фролло вернулся в Собор. Там он столкнулся с встревоженным, измотанным и загнанным Квазимодо. Архидьякон объяснил ему, что теперь цыганки нет в Париже, что она в безопасности. Квазимодо сперва не верил ему, но увидев, какая мука отразилась на лице священника, убедился в правоте его слов. Люди и Правосудие Парижа, заметив белое платье на берегу, решили, что цыганка утопилась и были удовлетворены этим.