Вечер очередного безделья

Уже достаточно поздно, небо тёмное-тёмное, горящее полной белой луной, и в общежитии, на удивление, царит молчание, редкий покой: никакого звука приглушённой надоедливой музыки, гогота и громкого смеха, никаких тяжёлых шагов туда-сюда — словно вообще никого сегодня нет, ни души. Но всё же одна небольшая комната двух проказливых студентов, отдающаяся в зашторенном окне тусклым светом, ещё не уснула и наполнена тихими причмокиваниями, жаркими вдохами и вздохами, шёпотом, давая знать о том, что никто никуда не девался. Севен, удобно устроившись, сидит на коленях приятеля лицом к лицу, покрываясь румянцем всё больше и больше, пока воздух, будто разгорающаяся печь, становится горячее и тяжелее с каждым прикосновением. Розовые обожаемые очки уже немало времени покоятся на прикроватной тумбе, так что волноваться о том, что они будут мешать ни к чему. Чужие руки, давно занырнув под излюбленную футболку с принтом кота, нежно оглаживают мягкие бока, блуждают по груди, щекотно прощупывая рёбрышки и теребя вставшие розоватые соски, ползут по напряжённой спине, прижимая сильнее к себе. Седьмой зарывает пальцы в тёмные колючие волосы, сжимает от переполняющих его чувств и надавливает на затылок, давая знать о своих желаниях, когда его в очередной раз затягивают в жадный поцелуй, и вжимается в друга так, словно боится, что он куда-то резко исчезнет и не вернётся вовсе. Тот же запрявляет ореховую мешающуюся прядь длинных волос за ухо, кладёт одну ладонь на румянную щёку, и, проскользнув языком меж чуть раскрытых губ, плавно играется с чужим; целует настойчиво, безудержно, будто не может насытится этой пылкой любовью и сладким моментом. Оба чувствуют, как сердца бьются в унисон, знают, как нетерпеливо покалывает внизу живота. Каждое касание, каждое мычание, каждый мокрый чмок будоражит лишь хлеще. Ноли отрывается от страстного поцелуя, чтобы перевести дух, но их лбы остаются прижатыми друг к другу, а губы — в кротких миллиметрах, обжигающе близко. Ощущает дрожащий выдох партнёра, чувствует, как неловко ёрзают на коленях, и как тот весь напрягается под его ладонью, скользящей по чуть вспотевшей шее. И он примыкает к ней, обжигая разгорячённым выдохом, оставляет первый лёгкий, еле ощутимый, словно ветерок, поцелуй, за которым следует второй, третий, но уже более уверенный, сохраняющий на коже мокрый след. Зубы цепляют нежную кожу, а затем губы, плотно прижавшись, начинают втягивать её в себя, посасывая. Лёгкая мимолётная боль смешивается с удовольствием, и Севен слегка вздрагивает, непроизвольно сжимая ткань чужой толстовки, пока в паху начинает ныть и щекотать сильнее. На шее красуется жгучее пунцовое пятнышко — отметина, что после напомнит о сегодняшнем хорошем вечере позже... а также о совместном безделье накануне экзамена. Шатен, расставив ноги пошире, наклоняет таз вперёд, выпрямляется и кладёт руки на плечи напротив, нервно сжимая. Терпиливость почти на нуле. Он делает первый толчок, создавая трение меж двумя твёрдыми бугорками сквозь ткань, затем, поджав губу, — второй, как-то неуверенно, постыдно. Ноли смущённо замирает, но Севен продолжает, уже стараясь быть более решительным и собранным. Твёрдо прижавшись пахом, он вновь двигает бёдрами вперёд-назад, слыша тихий довольный стон, вызвавший рой мелких мурашек, и кладёт голову на плечо, уткнувшись носом в шею. Совсем скоро парень трётся резче, шустрее, жаждя больше столь приятных ощущений, изнемогая от сильного, сводящего с ума возбуждения, отчего впивается ногтями в чужое предплечье. С уст срываются сдержанные стоны, превращающиеся по большей части в жалобное мычание, в перемешку с хныканьем — что-то, что совсем несвойственно стойкому ему, и это нравится. Одежда мешала, но это только разжигало сильнее страсть — через ткань чувствовалась дикая жара, упругость, от которой перехватывало дыхание. Она создавала ужасно приятную муку, не давая того, чего обоим так отчаянно хотелось, не разрешая полной свободы. – Д-да... Вот так, – срывается с губ Семёрки шёпотом. Каждое движение теперь было чётким, грубоватым, просящим. Он уже не просто тёрся, а будто втискивался, пытаясь прожечь джинсы насквозь. Ноли тяжко стонет, чувствуя, как болезненно набух член, как сводит живот от такого давления, и твёрдо сжимает неугомонную ногу, словно моля остановиться. – Я больше не могу терпеть, Ноли, – жалобно мямлит уставший он, жгуче, прерывисто дыша под ухом. – Я знаю, – негромко отвечает тот, чуть ухмыльнувшись. Он тянет руки к штанам, звякает металлической бряшкой, и только тогда раздаётся звук расстёгивающейся ширинки, что предзнаменует облегчение, а после повторяет то же самое со своими. Ноли торопливо стягивает с обоих одежду чуть выше колен и чувствует, как чужой член, подрагивающий, горячий и влажный, прижимается к его животу, оставляя липкие полосы на кофте, и тело отвечает на это новым взбудораживающим теплом внутри. Самому уже становится невтерпёж, но побаловаться хочется. Ладонь дразняще проводит по внутренней стороне бедра, но 007н7, не желая ждать, аккуратно обхватывает рукой два перевозбуждённых органа, плотно прижимая друг к дружке. – Нгх... Не тяни, – цедит он вполголоса, хмуря брови. – Какой же ты сегодня нетерпеливый, – ехидно отвечает Ноли, но голос его срывается, когда другой резко проводит большим пальцем по чувствительным головкам, массирует, растирая вязковатые прозрачные капли, как будто желает заткнуть. – Тц... – Просто... ничего не говори, – Севен прикусывает мочку уха, заставляя с неким негодованием поджать губу. Его ладонь начинает медленно двигаться, словно хотя ощутить нервными окончаниями каждую пульсирующую венку, каждое очертание. Но совсем скоро темп начинает по-тихоньку нарастать, а пальчики волнующие соскакивать, теряя плотный хват на мгновение; рука движется уверенно, быстро, выбивая с двух уст мягкие постанывания. Ноли одной рукой цепляется за простынь и сжимает до глубоких морщин ткань, нервно теребя меж пальцев, а другой — поглаживает спину возлюбленного, переодически вонзаясь ногтями, оставляя красные впадинки. Склизко, жарко, интимно и крайне приятно быть так прижатыми друг к другу. Севен поднимает пылкую голову, чтобы поймать сладкие губы в нуждающийся поцелуй, одержимый и неровный. И тот видит это, расплываясь в довольной улыбке. Он, приблизившись, зажимает нижнюю губу Ноли меж зубами и прикусывает, вынуждая того нежно промычать, приоткрыв рот. Язык скользит вовнутрь, проходится по зубам, нёбу, вскоре встречаясь с другим, а затруднённое дыхание смешивается в одно целое. Они слюняво играются между собой, переплетаются, то отступая, то наступая снова, пока не исчерпается весь кислород в лёгких. – Ты столь интересен и привлекателен, когда ведёшь себя так несдержанно только со мной, – Ноли хихикает, издёвкой задевая самоуверенное эго. Ему всегда это нравилось. – Не зная тебя, никогда бы не подумал, что ты можешь быть таким нежным и ломающимся, а не грубоватым и важным, – томно продолжает он, склонив тяжёлую голову набок. – Молчи, – злобно бросает Седьмой и сжимает губы, когда раздаётся очередной раздражающий смешок. Он не терпит стёба и шутливой дерзости, даже от него. Пальцы грубо сжимают накалённый член того, сильно давя на головку; в ответ звучит шипение сквозь зубы, брови чуть сердито изгибаются. – Не язви, – клычки прикусывают кожу, словно угрожая. Ноли притворно-огорчённо вздыхает, прикрыв веки, но продолжает насмешливо давить лыбу. Севен, фыркнув, продолжил начатое, несмотря на наигранную обиду. Он двигает рукой умело, быстро, то замедляясь, то ускоряясь, то снова теряя хват; улавливает, как друг снова напрягается, предвкушая конец, как учащается биение его сердца. Чужая рука зарывается в пушистые, как облако, длинные волосы, напоминающие по цвету сладкий молочный шоколад, грудная клетка прерывчато вздымается, и тот знает этот момент, знает его как свои пять пальцев: вот-вот, ещё чуть-чуть и всё — долгожданная эйфория. И сам Севен делает последние рывки ладонью в томном ожидании, вжавшись в родное тело. Мышцы напрягаются, член будто пульсирует, и вмиг наступает волна дикого блаженного наслаждения, погружая в экстаз. С губ обоих тянется протяжный дрожащий стон, ноги чуть подрагивают, непроизвольно сжимаются. Оба изливаются почти одновременно, марая одежду в белом вязком семени, но не беда — отстирают. Но вскоре накрывает резкое расслабление: усталость, утомлённые вдохи и выдохи, приятная тяжесть в конечностях. – Если ты сейчас скажешь что-то дурацкое, – звучит предострегающий голос. – то я тебя придушу, – звучит серьёзно шатен, хотя на деле расплывается в улыбке от забавы, и Ноли знает это. – Ладно-ладно, – хрипло смеётся он, взъерошивая шелковистые волосы. – Но знаешь, мы сегодня в очередной раз отлыниваем от подготовки к сессии, – следует неприятное напоминание. Учёба — сущий кошмар, что и думать о ней вовсе не хочется, особенно сейчас. – Тц, к чёрту её, – раздражённо цокает Севен. Как же в последние дни совсем не до этого. – Мы ещё успеем заняться учёбой. Мне пока не хочется сидеть в обнимку с тетрадями, учебниками и ноутбуком, – и другой разделяет это мнение, медленно покачивая головой в знак согласия. – Хотя если бы эти учебники были такими же горячими и манящими, как ты... – хотел было пошутить тот, как его мигом прервали болючим щипком в бок. – Ауч! – Заткнись, – грозно бурчат в ответ. – дурак, – Седьмой, подняв голову, бросает на него испепеляющий взгляд, но его уши предательски краснеют. Ноли лишь быстро целует его в щёку, тепло улыбаясь. Мило, потешно. В комнате повисает густая тишина, нарушаемая лишь изнурённым дыханием, едва слышимым шелестом простыней и проезжающими где-то недалеко последними ночными машинами. Уютно, спокойно. Веки тяжелеют, но засыпать так нельзя. И всё же первым шевелится Ноли: он выпрямляет затёкшую спину, вытягивает пальцы, разминая, устало мычит и поправляет большую перьевую подушку под поясницей, из-за чего Семёрка издаёт недовольный звук. Они, как обычно, должны прибрать себя и кровать, не взирая на вымотанность после похоти. Но ленивые минуты растягиваются, как карамельная нить. Ноли чувствует, как дыхание возлюбленного становится ровнее, глубже. Его собственные пальцы застревают в спутанных ореховых волосах, больше не махнатя их, а просто наслаждаясь текстурой. – Ещё пять минут, – еле бормочет вновь уткнувшийся в шею Севен, зная, что приятель вот-вот скажет вставать с его колен. – Мгм.