Memento mori

Фортепианный зал был пуст. Не в том смысле, что в нём не было людей — в том, что воздух казался вычищенным от всего живого. Даже тишина глохла в звукоизоляции. Ченле пришёл раньше. Слишком рано, как всегда. Он любил настраивать скрипку в одиночестве. Так проще выравнивать дыхание, глушить пульс и делать вид, будто всё под контролем. Руки всё ещё дрожали. Не от холода. От ненависти. От воспоминаний. От того, что он точно знал, кто войдёт через минуту в эти двери. Хлопнула тяжёлая створка. Он даже не обернулся. Донхёк вошёл молча. Сел к роялю. Провёл пальцами по клавишам, будто проверяя, не изуродовали ли за время его отсутствия этот инструмент. — Не опоздал, — только и сказал. Голос был чуть ниже, чем в воспоминаниях. Или просто — старше. Ченле отложил смычок и поднял взгляд. — Тебе стоит с этого начать свою пресс-конференцию. — Какую? — Оправдательную. Пауза. В ней прятались десятки слов, которые они так и не сказали друг другу в прошлый раз. В тот вечер. В ту ночь. В тот год. — Я не за этим вернулся, — тихо произнёс Донхёк. — Я здесь, чтобы играть. — Я знаю, зачем ты здесь, — сухо сказал Ченле. — Но не уверен, что действительно для оркестра. Он поднялся. Уверенно, красиво. Он всегда был почти вызывающе грациозным — и всегда пользовался этим. Донхёк смотрел на него, как смотрят на произведение искусства, которое когда-то разбили собственными руками. — Мы не обязаны разговаривать, — продолжил Ченле. — Просто сделаем свою работу. Как профессионалы. Ты умеешь быть таким, не так ли? Улыбка Донхёка не коснулась глаз, скорее это была ухмылка. — Я умею. Но, знаешь… звучит как начало плохого дуэта. — Нет, Донхёк, — голос Ченле дрогнул, но он взял себя в руки. — Это уже плохой дуэт. Просто мы оба слишком упрямы, чтобы признать это. Секунда. Потом ещё одна. А потом — первая нота. Донхёк всё же начал играть. Ченле молча поднял скрипку. Вступил на третьем такте. И мир снова стал другим. Они не разговаривали — но музыка говорила за них. Каждая нота — как шрам. Каждый аккорд — как боль, которую нельзя проговорить. И всё же они звучали вместе. В зале по-прежнему никого не было. Но если бы кто-то вошёл — он бы услышал, как сердце Ченле бьётся в ритме клавиш, а дыхание Донхёка — подстраивается под вибрацию струн. И всё это длилось до последнего глухого такта. Пока не осталась только тишина. Та самая. Где фальшь не в нотах. -Завтра в 8 репетиция у меня, - сказал как отрезал Донхек.  -Хорошо, - только и ответил Ченле, спешно собираясь. Находится в этом месте было просто невыносимо.