Memento mori

Они снова были на одной сцене. Вместе — по контракту. Раздельно — по жизни. Репетиционный зал был холодным. Не буквально — кондиционер выключили ещё утром, но между ними витала такая хрупкая тишина, что казалось, будто стены покрылись инеем. Рояль и скрипка стояли напротив друг друга, как старые враги, которых заставили подписать мирный договор. Ченле не смотрел на Донхёка. Он настраивал скрипку с таким усердием, словно хотел перерезать струнами нечто большее, чем воздух. — Начнём с «Inverno», — сказал дирижёр, сухо, не вникая в их молчаливую вражду. Inverno. Зима. Точно. Пальцы Донхёка легли на клавиши — мягко, почти извиняясь. Но музыка, которую он играл, была безжалостной. В каждом аккорде слышалась память. О том, как Ченле когда-то смеялся в его объятиях. О том, как он уходил в ночь, не оглядываясь. — Ванкувер. 2 года назад. Соревновательный фестиваль. Гостиничный номер 311. Они спорили. — Ты мог просто сказать, — Ченле стоял босиком, с глазами, полными той тишины, что опустошала. — Что хочешь кого-то другого. Что тебе тесно, что тебе уже не интересно. — Это была ошибка, — отчаянно отвечал ему Ли. — Я был пьян. Я не думал. Я правда, виноват, но это был не я. — Ты просто не хотел думать обо мне, — выдохнул Ченле. — А потом вышел на сцену и сыграл нашу пьесу, как будто ничего не произошло. Он ушёл, хлопнув дверью. Донхёк остался в номере, с пальцами, трясущимися от боли, от стыда, от отчаяния. Тогда он написал первую пьесу после расставания — “Vivace per niente”, весёлую — на первый взгляд. Но там не было света. Только пустота между нот. — — Донхёк, сконцентрируйся! — режуще выкрикнули из оркестровой ямы. Он очнулся, увидев, как Ченле поворачивается к нему. На мгновение их глаза встретились. Взгляд Ченле был ледяной. Но за этим холодом — страх. Не возвращайся туда, не смотри назад. Не ломай меня снова. ⸻ После репетиции Донхёк задержался в зале. Он играл наедине. Медленно, почти шёпотом. Новую пьесу. Chenle, Op.1. Нотный лист был помят, как письмо, которое хотели выбросить, но оставили. Он прописывал арпеджио так, будто пытался передать не музыку — чувства. Тонкими линиями, как пульс на запястье. Он знал: Ченле слышит. Он всё ещё оставался рядом — за кулисами, у двери, в тени. И если он не уйдёт сейчас — значит, может быть, это не конец.