О стрельбе в нерабочее время

Они играют еще несколько раз. Раунды затягиваются, потому что все они — опытные бойцы, быстро привыкают к соперникам и окружению, скрываясь, прислушиваясь, стараясь поймать друг друга на ошибке. Просто ради интереса, в одной игре Паша прячется всю игру, не давая себя найти, и побеждает, когда Лёша оказывается перемазан в оранжевой краске, а слишком довольного Тучкова в отместку раскрашивает фиолетовым Толя. К последней игре Паша выжат так, будто снова в армии целый день в полном обмундировании бегал и копал окопы. У него хорошая подготовка, физическая форма, если и не идеальна, то в целом, выше среднего. Обычно он может сосредоточиться на задаче, но сейчас, когда в крови не зашкаливает адреналин от реальной опасности, контролировать свои мысли мало того, что практически невозможно, так еще и чрезвычайно выматывающе. Мозг каждую свободную секунду возвращается к мысленному образу Фомы в камуфляже, и то, что именинника не утопили в краске дорогие коллеги, заслуга уж точно не самого Паши, а в основном меткого Лёши и солидарных подчиненных. В финальной игре они с Фомой снова остались вдвоем и даже отвлекающие факторы «беги-стреляй» стали окончательно бесполезны, потому что игра замкнулась на Лёше. Лёше, который где-то бегает в этом чертовом камуфляже, пока коллеги покинули площадку, чтобы пойти подготовить стол. Паша высматривает Фому среди укрытий и старательно пытается думать о чем угодно, кроме этого трижды проклятого камуфляжа на лучшем друге, чтобы просто не застыть намертво, потерявшись в своих мыслях. Он действительно хочет выиграть хотя бы одну игру именно у Фомы, надеясь, что если разлить по серой форме пятно краски, это вернет ему ясность сознания. Паше везет: Фома меняет укрытие и этим выдает свое положение. Однако, со всем своим послужным списком убийств, майор Семёнов именно в этот момент узнает о себе кое-что новое: он внезапно совершенно не готов к тому, чтобы выстрелить в лучшего друга. Он даже достает магазин, чтобы убедиться, что внутри действительно всего лишь шарики с краской, и на щелчок установки рожка Фома, разумеется, оборачивается, как по заказу, становясь идеальной мишенью. Стреляет Паша просто на чистом инстинкте. А в следующий момент у Фомы на груди уже расползается красное пятно, и это все так похоже на Пашины ночные кошмары после той истории с Веней, что он стягивает маску, кидает автомат и спотыкаясь бросается вперед. — Фома! Наверное, ужас, который он испытывает, написан у него на лице, потому что Лёша сам делает шаг навстречу и крепко хватает его за плечи, позволяя, впрочем себя судорожно ощупывать. — Паш, успокойся, я здесь, с тобой. Все в порядке. Ничего не в порядке. У Паши в голове творится полнейший хаос из воспоминаний, напряжения последних часов и почти животного неконтролируемого страха, но в реальности Фома не истекает кровью и совершенно точно не собирается снова умирать у него на руках. — В порядке, — на автомате повторяет Паша и сжимает Лёшу в объятиях, игнорируя пятна красной краски, пропитывающей и его собственную форму. В конце концов, у них с детства одна кровь на двоих. Что Паша всегда любил в Фоме, так это то, что он понимает без слов. И сейчас просто молчит, позволяя себя обнимать. Когда паника проходит и дыхание выравнивается, Паша внезапно остро осознает, что столкнулся с тем, от чего бегал половину дня — Фома в форме. Разгоряченный, испачканный краской, вспотевший и все равно пахнущий поверх этого свежестью дорогой туалетной воды. Кокон ощущения из деталей, которые прочно идентифицируются как «Фома», врубается в мозг с силой товарного поезда, и весь окружающий мир может подождать, потому что Паша снова видит Фому будто впервые. Впервые так близко, необычно, в непривычной форме и непривычной обстановке. Ему, конечно, не впервой обнимать Фому, гасить о него свои эмоции — страх, злость, радость, — но впервые настолько остро осознается его присутствие прямо здесь и сейчас. Жесткое, прочное, безопасное только для одного Паши. Ощущения такие, будто за один день Фома вырос из мелкой шпаны в смотрящего, а Паша не заметил, как это произошло. — П-а-а-аш, — пальцы легко сжимают плечо, привлекая внимание, и Паша плывет от этих интонаций которым никакой секс по телефону и в подметки не годится, — ты со мной? Фома подцепляет его за подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть себе в глаза, и Паша окончательно теряется. В ангаре почти темно, зрачки у Фомы — два черных колодца, почти скрывающих радужку. Паша где-то слышал, что когда ты смотришь на то, что тебе нравится, зрачок расширяется. Распахивая на Фоме камуфляжную куртку, Паша уверен, что у него самого радужки сейчас нет совсем и дело вовсе не в отсутствии света. Легкий аналог бронежилета мешается, но у Паши не хватает терпения снимать защиту. Он просто расстегивает ее, прежде чем сделать то, о чем мечтал весь день — прикоснуться, запуская руки под футболку, ощупывая теплый, слегка влажный от пота живот, никакой крови, никаких рваных ран. Фома под всем этим камуфляжем и жесткой оболочкой мягкий, теплый и доверчиво-доступный под его руками. И Паше кажется, что его сейчас разорвет напополам, если он не выплеснет все то облегчение, восхищение и тепло, которое чувствует к этому человеку. Хочется объяснить все Фоме — Лёше — донести до него все то, что внутри, вжаться всем телом, объединить два организма в один, спрятать его под ребрами и носить везде с собой, оберегая только для себя. Но Паша совершенно не умеет объяснять словами, и даже если бы попробовал, только снова бы все испортил. Действовать у него всегда получалось лучше, поэтому и сейчас он действует на инстинктах, используя свой рот доступным способом: глубоко целуя Фому, выдыхая ему в губы все то невысказанное, что не давало покоя. И, кажется, делает все правильно, потому что Фома понимает его и не просто не отталкивает, а прижимается всем телом, именно так, как Паша и хотел, отвечая на поцелуй с таким жаром, будто это последнее, что он делает в жизни. Когда воздух заканчивается у обоих, а пульс, кажется, слышно за пределами ангара, они отстраняются, чтобы вдохнуть. Паша смотрит на Фому и думает, что чистый воздух в сущности своей переоценен. Потому что дышать друг другом кажется слишком правильным, слишком привычным. Это на самом деле чертовски страшно. То, что они делают сейчас. Паша старается не думать о том, что будет с их дружбой, но Фома читает его сердце с точностью кардиомонитора, и Паша буквально видит, как в ангаре становится темнее, и дело не в заходе солнца. Фома собирается что-то сказать, и Паша уверен, что если он это услышит, они пожалеют оба. Фома умеет читать, но не все понимает. Он не понимает, как Паше страшно его потерять, и как невыносимо продолжать не смотреть. Паша хотел бы никогда не видеть Фому в этом чертовом камуфляже, никогда не влетать в собственные чувства к лучшему другу, которые скрывались за привычкой, как слон за носовым платком. Фома ответил на поцелуй, и Паше этого достаточно. Фома, конечно, может все исправить. Скажет правильные слова, позволит откатить все назад и сделает вид, что ничего никогда не было. И ради них обоих Паша не даст ему открыть рот. — Молчи. Фома растерянно моргает, но делает то, что ему велели. Еще одна вещь, которую Паша упорно не замечал ранее — Фома не может не подчиниться ему. И сейчас то, как он слушает, заводит, и оставляет надежду на то, что все закончится хорошо. Потому что им надо поговорить, но не словами, и не посреди пейнтбольного ангара. Им внезапно везет, Паша узнает окружение — дверь, через которую он вышел на игровое поле. Он тянет Лёшу за собой в слабо освещенный коридор и даже не думает о том, есть ли в нем камеры, когда прижимает его к ближайшей стенке и снова целует. Напряжение достигает пика, требуя хоть какого-то выхода, хочется прижаться еще ближе, сильнее, убедиться, что все происходящее не сон, и Фома действительно здесь, живой. С ним. Коридор — благо, самый короткий из всех — они преодолевают все равно нещадно долго, спутанным клубком конечностей шатаясь от стены к стене, оставляя за собой следы краски. Но Паша не может отпустить. Фома такой живой, такой яркий, такой теплый и отзывчивый. Это все такое… такое слишком для одного случайного херового подарка от коллег на день рождения. Фома не давит, легко подчиняясь направлению, которое задает Паша, и в какой-то момент оказывается сидящим на скамейке перед ним. Его форма в беспорядке, потому что никто из них толком не смог задуматься над тем, чтобы снять с себя снаряжение, помимо шлемов. И Паша внезапно кристально ясно осознает, что как бы потрясающе Фома ни выглядел, он хочет снять уже с него поскорее этот дурацкий камуфляж, который делает его кем-то другим, кем-то, кого Паша не знает и не понимает. Он целый день смотрел на этого совершенно другого Фому, но целовал он сейчас своего. Того самого, которого столько раз мог потерять, посадить, но каждый раз снова искал только для того, чтобы оказаться с ним рядом. Ему нужен его Фома, и Паша достанет его откуда угодно. Даже из кокона незнакомой формы и прожитых лет. Фома не сразу понимает, что пытается сделать Паша, а когда понимает, то буквально через секунду остается только во влажной футболке. Он, очевидно, собирается, снять и ее, но Паша ловит его руки. Фома вопросительно вскидывает бровь. Они молчат, но разговор предельно ясен обоим. Паша мягко разглаживает морщинку над бровью, и наклоняется, чтобы продолжить целовать свой выигрыш. Черт возьми, у него ощущение, что он выиграл целый мир в русской рулетке с пятью из шести патронов в барабане, и это надо осознать. Но это все потом. Потом, когда в голове появится место для чего-то еще, кроме Фомы. Сейчас Паша может думать только о нем. О том, что может снять с Фомы футболку, может избавить его от ботинок и заправленных в них брюк, делающих его похожим на отдыхающего спецназовца, и Фома ему не откажет. Он ему никогда ни в чем не отказывал. И эта самая безотказность сейчас будит некое чувство ответственности. В любом случае, Паша не хочет никаких неловких перепихов в бестолковой раздевалке какого-то захолустного полигона. Потому что то, что у Паши внутри — оно не об этом. Паша хочет, чтобы его поняли правильно. А может быть он просто слишком любит Фому. До Паши его собственная мысль доходит слишком медленно. Ну, не медленнее, чем все эти годы рядом с Фомой, но… Он останавливается, чтобы переварить это осознание. Пожалуй, ударь его сейчас кто-нибудь лопатой по голове, это не было бы и вполовину так внезапно. Фома мгновенно застывает под его руками, напрягаясь, будто ожидает чего-то. Например, удара. В конце концов, стресс у Паши всегда выходил строго одним и тем же способом. — Все в порядке, — зачем-то шепотом сообщает Паша и садится прямо на колени к Фоме, переключаясь на то, чтобы обнимать, одновременно спускаясь поцелуями по шее. Тихий удивленный стон — единственное нарушение тишины, но Фома не спорит и не спрашивает, позволяя Паше все, как и всегда, полностью отдаваясь и давая утянуть себя в омут с головой. *** Прождавшие виновника торжества почти час, коллеги еще четверть часа бессмысленно ищут Пашу и Фому на игровом поле под бдительным надзором Ежова, который старательно караулит один конкретный выход в раздевалки. Тучкову хватает одного взгляда на сурового начальника охраны, чтобы, не задавая вопросов, присоединиться к остальным, имитируя активное участие в абсолютно бессмысленных поисках.