look at me like you want me

Несмотря на то, что в комнате были его друзья, Готаку всё равно казалось, будто он здесь совсем один. Лунный свет просачивался сквозь жалюзи, отбрасывая полосатые тени на неубранную постель и синяки на его коже. Казалось, стены сжимались с каждым вдохом, пропитываясь всеми словами, что так и не были сказаны. Сухо на коляске подался чуть вперёд, уперев локти в колени, будто ему было трудно усидеть на месте. Джунтэ сидел возле двери, скрестив ноги и нервно сжимая ткань джинсов. Сиын стоял, прислонившись к комоду, скрестив руки на груди – его поза была словно высечена из камня. Взгляд был пронзительным, способным распознать любую ложь. Баку опустился на колени рядом с кроватью, не сводя глаз с глубокого уродливого синяка, расцветающего на предплечье Готака. Рука дёрнулась, будто он хотел прикоснуться к этому месту, однако он так этого и не сделал. Между ними повисла тишина, словно стекло, готовое вот-вот треснуть. Сиын нарушил её первым. Голос был острым, как лезвие – мягким и холодным: — Что на самом деле произошло? Готак слегка наклонил голову, а уголки рта дрогнули, будто он собирался отмахнуться – может, даже пошутить, – но слова замерли, так и не успев сорваться с его губ. — Да ничего страшного. Ответ был словно налит свинцом. Никто не пошевелился, не моргнул глазом. Напряжение, витающее в воздухе, вовсе не ослабло, а только усилилось. Готак опустил взгляд на свои руки, одна из которых лежала поверх одеяла – костяшки были ободраны и разбиты. Он рассеянно потянул за ниточку, торчащую из пододеяльника. — После тренировки я пошёл домой длинным путём. Захотел подышать свежим воздухом. По комнате разнёсся голос Джунтэ: — И на тебя напали? Готак слегка пожал плечами. — Да. За мной пошли какие-то парни. Решили напомнить, чтобы я не лез не в своё дело. Сухо выпрямился. — Сколько их было? Готак замялся, прежде чем ответить: — Семеро. Последовала тяжёлая пауза, пока Сухо не воскликнул: — Семеро?! — он аж подпрыгнул в кресле. — Ты прикалываешься?! Какого чёрта ты никому об этом не рассказал? Готак не дрогнул. — Ну я же рассказываю вам сейчас. В общем, да, было семь человек в капюшонах и масках. Незаметные ребята, — он пусто усмехнулся. — Назвали меня «позорной шестёркой Баку». Спросили, нравится ли мне вся эта шумиха. Креативно, ничего не скажешь. Баку почувствовал, как у него заскрипели зубы. — Они сказали, что я тебя использую, Баку. Ради популярности или что-то в этом духе, — Готак слегка подтолкнул его локтём, как будто сказанное было очередной шуткой, над которой они могли дружно посмеяться. — Смешно, да? С последним Баку не был согласен. Он так и не смог поднять взгляд на Готака. Тот почесал край повязки рядом с костяшкой. — Потом один из них сказал, что я забыл, где моё место. Спросил, как моя нога и не нужно ли освежить мне память, — он всё ещё отчаянно пытался придать своему голосу беззаботный оттенок. Выражение лица Сиына не изменилось. А Баку ещё крепче вцепился в матрас. — Я пропустил несколько ударов, они тоже. Но вы и сами понимаете, что семеро на одного – так себе расклад, — он пожал плечами. — Не то чтобы меня раньше не брали числом. — Тебя не было в школе, — тихо сказал Баку, наконец взглянув на него. Хотя голос звучал мягко, в нём чувствовалась какая-то тяжесть. — Целых три дня. Улыбка Готака едва заметно дрогнула. — Я не хотел, чтобы ты переживал. — И поэтому ты остался дома? Чтобы защитить меня? — Да, — ответ вырвался сам. — Я просто не хотел раздувать из мухи слона, — добавил Готак чуть более осторожно. Баку, похоже, это не убедило. Он пристально посмотрел Готаку в лицо, и секунду никто из них ничего не говорил. — Надо было идти в полицию, — наконец произнёс Сиын всё таким же ровным голосом, в котором, однако, было слышно напряжение. — Нет, — поспешил ответить Готак. Джунтэ нахмурился. — Почему нет? Ты мог бы подать заявление, они бы составили протокол. — И дело бы сразу замяли, — огрызнулся Готак. — Думаешь, Бэкджин не умеет подчищать за собой следы? Сухо открыл было рот, но Готак продолжил более ровным, холодным голосом: — Да даже если бы я и пошёл в полицию, что бы это дало? У семьи Бэкджина есть деньги и власть. Они избавятся от заявления ещё до того, как его оформят. Он находится под защитой. Так всё устроено. От этих слов в воздухе что-то раскололось. Все молчали, переваривая жестокую правду. Джунтэ провёл рукой по волосам, явно встревоженный. — И что, мы будем просто сидеть сложа руки? Позволим ему сделать это снова? — Мы не играем по его правилам, — сказал Готак. — Это не одно и то же. Сиын прищурился. — Ты что-то задумал. Готак немного помолчал. Потом просто ответил: — Я выживаю. Пока этого достаточно. Сиын ещё секунду смотрел на него, а затем кивнул. — Ну ладно. Атмосфера в комнате едва заметно изменилась. Сухо глянул на Баку, а потом снова на Сиына, который уже направлялся к двери. — Давайте дадим им минутку, — сказал он. Джунтэ перевёл взгляд с одного на другого, а затем медленно поднялся с пола. — Согласен. Дверь закрылась за ними с тихим, но решительным щелчком. Снова воцарилась тишина, но она больше не казалась пустой. Наоборот, она была полна вещей, которые так и не произнесли вслух. Готак уставился на свои разбитые костяшки, как будто они могли всё объяснить лучше него самого. — Ты всё время говоришь, что не винишь меня, — голос Баку прозвучал грубовато. Взгляд снова опустился на синяки. — Но посмотри на себя. Тебя калечат просто за то, что ты рядом со мной. Выражение лица Готака изменилось на долю секунды. — Но это же не твоя вина, Баку. Я сам это выбрал. — Правда? Тогда где, чёрт побери, тебя носило три дня? — сквозь зубы процедил Баку. Это прозвучало резче, чем он предполагал. Он растерянно провёл рукой по лицу. — Нельзя же говорить так, а потом просто исчезать, истекая кровью. Готак слегка втянул плечи. — Ты сказал, что тебе нужно побыть одному, — тихо и неуверенно произнёс он. Баку ошеломлённо моргнул. — Это же не... Готак, ты чего? Ты думал, что я не заметил? Что я не?.. Он оборвал себя. «Не...» что? Не замучался от бессонницы? Не проверял телефон каждую минуту? Не напридумывал себе наихудших сценариев? — Я не хотел, чтобы ты снова видел меня таким, — правда вырвалась у Готака, прозвучав, словно стекло, трескающееся под давлением. — В прошлый раз ты слетел с катушек. Тебя арестовали. Дело почти дошло до отчисления. Я просто не мог... не мог смотреть, как всё это происходит из-за меня. Баку застыл, а в его глазах на секунду что-то промелькнуло. — Ну ты и идиот, — сказал он, почти задыхаясь. — Я ради тебя готов хоть весь мир сжечь дотла. Казалось, он сам не ожидал, что скажет подобное. Готак посмотрел на него, но вовсе не испуганно. В его глазах читалась нежность, а сам он казался растроганным. Затем он издал короткий, прерывистый смешок. — Этого я и боюсь. Баку отвёл взгляд. Он опустился на край кровати, стараясь не задеть Готака. — Ты такой лицемер, — пробормотал он. — Говоришь мне, чтобы я не винил себя, а сам пытаешься справиться со всем в одиночку, как будто это лучше. Готак тихо фыркнул. — Кто бы говорил. Они просидели так некоторое время – почти плечом к плечу, но так и не соприкоснувшись. Баку мягко коснулся запястья Готака. — Надо было позвонить. — Я не хотел, чтобы ты слышал меня таким, — сказал Готак. Его голос снова стал тише. — Напуганным. Это признание словно что-то раскололо в повисшей тишине. Баку молчал, глядя на Готака – на то, как его руки слегка сжались на коленях, будто он всё ещё собирался с духом. — Было очень страшно? — наконец тихо спросил Баку. Готак издал короткий смешок, хотя смешно ему вовсе не было. — Да, — признался он. — Вроде того. Голос Баку ещё немного потеплел: — Как же ты добрался до дома? — Я сидел там, — сказал Готак, уставившись в пол. — Не чувствовал ног. Не мог вдохнуть. Поэтому... я просто ждал, пока не смог пошевелиться. Потом встал и пошёл домой, словно ничего не произошло. Казалось, сама тишина затаила дыхание. А затем Баку подался вперёд – медленно, будто что-то в нём наконец сломалось. Его рука нашла руку Готака, ободранную до крови, и сжала её. Он молча провёл большим пальцем по ушибленным костяшкам, словно пытаясь исправить всё одним прикосновением. — Сумасшедший, — проворчал он. — Тебе не обязательно делать вид, что всё хорошо, чтобы защитить меня. — Только так я и могу тебя защитить, — слабо фыркнул Готак. Он избегал взгляда Баку. — Я не такой крепкий, как ты. Баку вздохнул. Прежде чем успел передумать, он протянул руку, нежно касаясь подбородка Готака. — Зато ты куда храбрее меня, Гого. — Мне так не кажется. — Ты в одиночку выстоял против семерых, — яростно сказал Баку. — Ты поднялся. Добрался до дома. Разве это не храбрость? У Готака перехватило дыхание. Одна слезинка скатилась вниз, и Баку вытер её подушечкой большого пальца, словно это было пустяком. Как будто они оба не притворялись, что всего этого не происходит на самом деле. — Иди сюда, — хрипло произнёс Баку и, не дожидаясь ответа, обнял Готака за плечи и притянул к себе. — Только не плачь. Потому что тогда я тоже заплачу. А два рыдающих идиота это так себе зрелище. Готак прерывисто рассмеялся ему в грудь, а его пальцы крепко сжали ткань футболки Баку. — Я не хотел снова тебя расстраивать. — Ты меня не расстроил, — прошептал Баку ему на ухо. — Только чертовски сильно напугал. Он обнял Готака крепче, уткнувшись носом в его волосы. — В следующий раз... Не пытайся геройствовать. Просто позволь мне быть рядом. Готак едва заметно кивнул, слегка задев ключицу Баку. Они так и остались сидеть рядом, словно сшитые друг с другом в тишине между ударами сердца. И впервые за долгое время перестало казаться, будто вот-вот наступит конец света. Скорее, теперь всё только начало обретать смысл. *** На кухне было тесно и слишком жарко, и этот жар липкой плёнкой оседал на затылке. Баку стоял у раковины, по локоть в мыльной воде, и очень агрессивно тёр тарелки. Рядом с ним Сиын медленно и методично вытирал вымытую посуду. Они почти не разговаривали. Сухо и Джунтэ были в комнате Готака – болтали, может, смеялись. Баку не слышал из-за роя мыслей у себя в голове. Он крепко вцепился в керамику, а движения были резкими и напряжёнными, как будто так он пытался стереть все неприятные воспоминания. Из раковины поднимался пар, от которого запотевало стекло, но Баку всё продолжал пялиться в одну точку. За его спиной тихо двигался Сиын, вытирая тарелки всё в том же размеренном, методичном ритме. Мягкое шуршание полотенца по фарфору было единственным звуком, разносящимся по кухне, не считая шума льющейся из крана воды. Его лицо было спокойным и непроницаемым, но Баку краем глаза уловил, как он едва заметно стиснул зубы, как слегка сжал кулаки, пока был занят посудой. Потом тишину внезапно прорезал голос Баку – низкий и грубый, – прежде чем он успел сдержаться: — Это не первый раз, когда Бэкджин причиняет Готаку боль. Сиын на мгновение замер с полотенцем в руке. Баку продолжал прожигать взглядом посуду в раковине. — Он постоянно пытается навредить Готаку. Ненавидит, что я с ним общаюсь. Его костяшки побелели, когда он сжал тарелку. Фарфор громко звякнул о раковину – в этом звуке отражалась вся сдерживаемая им злость. — Я хочу убить его, — грубые, рваные слова вырвались из груди Баку, словно щебень, скребущий по горлу. — Хочу причинить ему столько боли, чтобы мне самому стало плохо. Сиын осторожно отложил последнюю тарелку и наконец повернулся, чтобы встретиться взглядом с Баку. Голос был тихим, уверенным и искренним: — Я понимаю. Между ними повисла тягостная тишина, будто за мгновение до того, как разразится буря. — Я чувствовал то же самое, когда пострадал Сухо. Баку моргнул, застигнутый врасплох этим неожиданным признанием. Выражение лица у Сиына было чересчур спокойным – оно напоминало замёрзшее озеро, скрывающее под своими льдами тёмные бурные воды. В его ровном взгляде таилась неукрощённая тень, которая так и не исчезла. Баку лихорадочно попытался представить себе всё то, о чём говорил Сиын: свет ламп над боксёрским рингом, пробивающийся сквозь дым и пот; непрерывный стук кулаков; Сухо, лежащий на ринге в луже крови; вой сирен, пронзающий хаос; и самое страшное – два года гробовой тишины. Он попытался представить ярость, которую испытывал Сиын, сидя у больничной койки Сухо и слушая, как машины дышат за него. Как он заставил страдать каждого, кто осмелился тронуть Сухо хоть пальцем. Голос Баку смягчился, когда он нарушил тишину: — Тебе полегчало?.. Когда ты отомстил обидчикам Сухо? Сиын медленно покачал головой – движение было осознанным и тяжёлым, как будто груз воспоминаний давил ему на кости. Плечи слегка поникли, словно он молчаливо нёс бремя, от которого так и не смог избавиться. Его голос прозвучал тихо, с хрипотцой: — Нет. Это ничего не дало. Не вернуло его обратно. Слова повисли между ними, холодные и упрямые, совсем как потрескавшаяся керамика под пальцами Баку. Он рефлекторно усилил хватку, впиваясь ногтями в поверхность тарелки, пока по руке не пробежала лёгкая дрожь. Это ощущение было единственным, что удерживало его в настоящем моменте. — Но с Бэкджином всё по-другому. Голос Баку стал ниже, жёстче и напряжённее, как туго натянутая стальная проволока: — Он использует Готака, чтобы добраться до меня. А я просто хочу его защитить. Сиын встретился с ним взглядом. Он был пристальным, непоколебимым и излучал спокойную властность. — Сухо тоже этого хотел, — теперь он почти шептал – совсем тихо, но всё так же твёрдо. — Он хотел защитить меня. Пошёл драться за меня. Затем повисла долгая и гнетущая пауза, пока Сиын наконец не продолжил: — А потом он пропал на два года. Баку стоял неподвижно. Стало тяжело дышать. Сиын опустил взгляд на свои руки, лежащие на краю столешницы. Его пальцы едва заметно дрогнули, как будто воспоминания о тех событиях всё ещё жили у него под кожей. — Я жалею о том, что не остановил его, — чуть слышно произнёс он. Снова последовала пауза. В этот раз она тянулась намного дольше. — Я всё думал... если бы я просто рассказал ему, чего на самом деле боюсь. Если бы я сказал ему, как сильно он мне нужен, может быть, он бы не ушёл, — его голос, едва слышный, предательски дрогнул. — Но я этого не сделал. Сиын тяжело сглотнул и наконец снова поднял глаза. Они были покрасневшими, но он не позволял себе потерять самообладание. — И теперь он вернулся, но... — Сиын запнулся, как будто взвешивая, стоит ли произносить это вслух. — Он смеётся. Шутит, как и раньше. А ещё часто плачет, когда никто не видит. При следующем вдохе у него перехватило дыхание, но он продолжил: — Его тело уже не работает как прежде. Он ненавидит, что мне всё время приходится ему помогать. Делает вид, что всё в порядке, когда это на самом деле не так, — он немного помолчал. — Вот что бывает, когда ты без конца за что-то дерёшься. Из этого никогда не выходит ничего хорошего. Слова осели, словно пепел. Баку не мог отвести взгляд. Теперь он видел правду – не только в том, что сказал Сиын, но и в том, чего он не сказал. В каждом взгляде, в каждом затаённом вдохе, в каждой невысказанной мелочи между ним и Сухо с момента его пробуждения. — А тебя сейчас останавливает Хёнтак, — мягко добавил Сиын. — Он боится, что ты пострадаешь. Баку прислонился к столешнице, чувствуя, как облупившаяся в некоторых местах краска царапает его кожу, возвращая в реальность. Тесная кухня внезапно показалась ещё меньше, а тишина – ещё тяжелее. Теперь она была почти удушающей. Он с трудом сглотнул, в горле стоял тяжёлый и упрямый ком. Где-то глубоко внутри начала оседать правда – та самая, которую он изо всех сил пытался похоронить под слоями гнева и отрицания. Это была не просто ярость. И не просто страх. Это была та самая незримая нить, что проходила через обе истории – о ней не говорили, её не замечали, но невозможно было не почувствовать её присутствие. Может быть, поэтому всё ощущалось так остро, так до боли близко. Потому что иногда именно те, кого ты отчаянно пытаешься защитить, оказываются теми, кто не даёт тебе сломаться.