look at me like you want me

К тому времени, когда наступили мягкие весенние сумерки, Готак появился снова – без предупреждения, словно и не уходил вовсе. В середине дня он скользнул на своё место с неловкой улыбкой и тихим «привет», заставившим Баку замереть на полуслове. Форма была немного помятой, походка – всё ещё неровной, а синяк на скуле приобрёл болезненный жёлто-зелёный оттенок. Но он вернулся. Во плоти. Живой. И Баку не осознавал, как сильно сдавливало грудь, пока, наконец, не увидел его и не вздохнул с облегчением. Он ничего не сказал, когда Готак сел рядом с ним на уроке. Просто весь день поглядывал по сторонам, а взгляд блуждал, словно живя собственной жизнью. Он ловил изгиб сутулых плеч Готака и то, как тот постукивал ручкой по парте. Старые привычки возвращались, как будто ничего не изменилось. Но кое-что всё-таки изменилось. К тому времени, как прозвенел последний звонок, беспокойство внутри Баку переросло в странное, почти болезненное ощущение. Ему надо было остаться с Готаком. Наедине. Поэтому, когда остальные разбежались по парам, Баку задержался рядом с ним и пробормотал: — Хочешь по рамёну? Готак наклонил голову, вопросительно приподняв бровь. — Ты платишь? Баку закатил глаза. — Ладно, но только в этот раз. — Тогда да. Хочу. *** Их излюбленным местом был пластиковый столик у круглосутки – выцветший от солнца, слегка потрескавшийся, на шатких ножках. Один болт был утрачен давным-давно, из-за чего столик слегка качался, если на него сильно опирались. Но они всегда сюда возвращались. Баку сорвал крышки с рамёна с такой силой, что это всё говорило за него. Пар повалил в воздух, смешиваясь с прохладой и слабым запахом бензина с соседней улицы. Он высыпал приправы и стал мешать, сжимая палочки для еды крепче, чем нужно. — Я скучал, — он прервал тишину. Голос был ниже обычного, с лёгкой хрипотцой. Готак мельком взглянул на него. — По лапше? — По тебе, — пробормотал Баку, не встречаясь с ним взглядом. — Дурак. Это вызвало у Готака кривоватую улыбку – сухую и такую знакомую, – когда приподнимался только один уголок рта. — О-о, тебе было одиноко без жилетки, в которую можно поплакаться? Меня же не было всего три дня. — Я волновался, — сказал Баку, всё ещё помешивая, хотя порошок давно растворился. Его голос дрогнул. — Ты просто исчез. Готак не ответил. Он подул на лапшу и откусил, медленно жуя, с рассеянным взглядом. На его лице промелькнула тень – то ли раскаяния, то ли вины, то ли просто усталости. Они какое-то время ели молча, а воздух между ними был наполнен невысказанными чувствами. Тишина была не неловкой, а тяжёлой и наэлектризованной – как что-то, готовое вспыхнуть. Баку даже не чувствовал вкуса еды. Он помешивал лапшу лишь для виду, то и дело поднимая глаза, чтобы ещё раз украдкой взглянуть на Готака. Будто хотел убедиться, что тот всё ещё рядом. Будто он всё ещё не мог поверить в эту реальность. То, что он скучал, было ещё мягко сказано. Последние несколько дней он думал о Готаке непозволительно часто: когда чистил зубы, когда засыпал посреди урока, когда проходил мимо круглосутки и не останавливался. Всё казалось каким-то тихим, когда его не было рядом. Унылым. Мир словно начал терять краски, как будто кто-то отключил все цвета. И теперь, когда он сидел рядом как ни в чём не бывало – усталые глаза, всё то же потрёпанное худи, рука в синяках, – у Баку словно закоротило мозг, пока он пытался всё это осознать. Его взгляд снова опустился. Готак неловко держал палочки, на правой руке была свежая, неуклюже наложенная повязка. На запястье всё ещё виднелся синяк, пожелтевший и некрасивый. — Всё ещё болит? — вырвалось у Баку, прежде чем он успел прикусить язык. Готак опустил взгляд. — Всё нормально. — Точно? — Баку подался вперёд, облокотившись на стол и позабыв о палочках. — Дай посмотрю. Готак помедлил, потом молча протянул руку ладонью вниз. Баку осторожно перевернул её, большим пальцем скользнув по краю повязки. Он и сам не знал, что именно ищет – может, что-то, что можно залечить. А может, просто повод прикоснуться, не боясь, что это будет слишком. — Смотри-ка, — поддразнил Готак. — Такой нежный... заботливый. Даже не знал, что ты на такое способен. Щёки Баку вспыхнули, но он не убрал руку. — Способен, — тихо сказал он. — Ради тебя. Взгляд Готака на мгновение смягчился и стал серьёзным. — Правда? Баку сглотнул. — Да. Я... — он замолчал, у него перехватило дыхание. Вместо слов он крепче сжал пальцы на руке Готака, словно пытаясь найти точку опоры. Готак ему позволил. Не стал дразнить и не отстранился. Просто смотрел на Баку, и в глазах проскользнуло что-то, близкое к изумлению. — Ты невыносим, — наконец произнёс Готак, но уголки его губ приподнялись в маленькую искреннюю улыбку. Сердце Баку бешено колотилось. Он отпустил руку Готака только потому, что держать её дольше казалось слишком откровенным. Снова взял палочки, но аппетит уже пропал. Потом он опять их отложил. Руки слегка дрожали – в крови всё ещё бурлил адреналин. — Я со всем разберусь. Готак глянул на него. — Опять будешь драться? Баку сжал челюсть. Он посмотрел на свои костяшки, а потом на руку Готака, где из-под рукава всё ещё выглядывал едва заметный синяк. Он покачал головой. — Не буду. Я ведь обещал. Готак слегка откинулся назад, скрестив руки на груди, с непроницаемым выражением лица. — Это обещание ещё в силе? — Я не хочу тебя пугать, — сказал Баку. Его голос понизился, стал мягче, как будто надломился. Ухмылка сползла с лица Готака. Его взгляд вдруг прояснился и сосредоточился на Баку. — Ты меня не пугаешь, — сказал он. — И никогда не пугал. А потом воцарилась тишина – тёплая и уютная. Их колени соприкоснулись под столом, и ни один не шевельнулся. Над головой тихо жужжали уличные фонари, то загораясь, то угасая. В магазине кассир переключил радиостанцию. Но здесь, снаружи, они были одни. Это было не совсем признание. Но сердце Баку всё равно колотилось, как сумасшедшее, словно услышало что-то очень важное. Он уткнулся в лапшу, стараясь выглядеть спокойным, но у него на щеках появился румянец, который не имел ничего общего с горячим бульоном. — Я всё равно по тебе скучал, — сказал он, на этот раз тише. Готак посмотрел на него и улыбнулся – не так, как обычно. Это была ещё одна маленькая, мягкая, настоящая улыбка. — Да, — пробормотал он. — Я тоже по себе скучал. *** Воздух вокруг них был мягким и тёплым, наполненный паром рамёна и гулом проезжающих машин. Баку даже не доел – лапша, съеденная только наполовину, стояла в стороне, а его колено нервно подёргивалось. Готак хлебал бульон как ни в чём не бывало, как будто они были просто двумя детьми, которые вышли за поздним ужином. Баку хотел что-нибудь сказать. Хотел спросить, всё ли с ним в порядке, болит ли ещё синяк, не стоит ли ему остаться на ночь, – но слова застряли у него в груди. В этот момент раздались шаги – медленные, но резкие и уверенные. Бэкджин. Он шагнул в круг света от магазина, так, словно ему принадлежала вся улица. Руки в карманах, пиджак небрежно перекинут через плечо, а в глазах всё тот же самодовольный блеск. Всегда в шаге от того, чтобы выплюнуть какую-нибудь грубость. — Я удивлён, — сказал Бэкджин, лениво переводя взгляд с Готака на Баку. — Вы всё ещё вместе. По-моему, я ясно дал всё понять. Готак, сидящий рядом, замер. Баку почувствовал резкую перемену, словно вокруг внезапно похолодало. Баку встал. Голос был низким и грубым: — Сходи-ка ты нахуй. Бэкджин едва ли шелохнулся. — Расслабься. Я здесь не затем, чтобы драться. Я только одного не пойму... — он слегка прищурился. — Ни мести, ни скандалов? Ты и правда изменился, — его ухмылка исказилась. — Не думал, что ты позволишь кому-то избить своего щенка и будешь сидеть сложа руки. Баку сжал кулаки. Это слово – «щенок» – когтями вонзилось ему в мозг. Перед глазами вспыхнули искры. — Заткнись. Бэкджин тихо и слишком уж непринуждённо рассмеялся. — Похоже, ты наконец перестал притворяться, что тебе есть до него дело. Слова укололи больнее, чем должны были. Баку почувствовал, как они раскроили в нём что-то, что уже и так давным-давно было разрушено – вот только он об этом не подозревал. Он рванулся вперёд – ярость взяла верх, – но его внезапно остановила рука Готака. Уверенная. Спокойная. Ладонь легла ему на грудь – без нажима, но не давая сделать очередного шага. — Не надо, — тихо и ровно сказал Готак. Баку моргнул, тяжело дыша, сердце колотилось под чужой рукой. У него перехватило дыхание – уже не от ярости, а от внезапного жара этого прикосновения. — Ты мне обещал, — добавил он. Баку стиснул зубы. — Но он... — Ты обещал, — повторил Готак – в этот раз мягче, как будто этого должно было быть достаточно. Бэкджин презрительно выплюнул: — Всё ещё прячешься за его спиной? Что, думаешь, это любовь? — его глаза недобро сверкнули. — Ты правда думаешь, что ему есть до тебя дело? В лице Готака промелькнуло что-то холодное и опасное, когда он обернулся. — Да, есть. У Баку снова перехватило дыхание, но на этот раз всё было иначе. Эти слова напрочь выбили его из колеи. Как будто он до сих пор не понимал, как сильно ему нужно было это услышать. Как будто он не мог поверить в то, с какой лёгкостью Готак это произнёс. Бэкджин на секунду запнулся, его губы дрогнули. Готак не унимался: — Хочешь снова меня избить? — спросил он голосом, не выражающим эмоций. — Вперёд. Может, будет легче спать по ночам. Но это не исправит того, что ты уже сломал. Баку замер, уставившись – не на Бэкджина, а на Готака. На то, как он стоял с высоко поднятой головой, как будто больше совсем ничего не боялся. Бэкджин усмехнулся. — Ты правда думаешь, что он твой? Готак даже глазом не моргнул. — Да. Время остановилось. А может, и нет. Баку не понял. Он просто почувствовал, что воздух стал тяжелее. — Теперь он мой. Это не звучало собственнически и не казалось показухой. Это звучало как чистая правда – как что-то, что уже давным-давно и так было понятно. И – боже – Баку почувствовал, как у него внутри всё сжалось. У него во рту пересохло, а сердце забилось не в такт. Бэкджин выглядел так, будто его ударили под дых. — Ты пытался унизить меня этим видео, — категорично отрезал Готак. — Но всё получилось с точностью до наоборот. Все его увидели. Все видели, как он на меня смотрел. И что теперь? Никто не смеётся. Он осторожно сжал рукав Баку, словно пальцы уже знали эту ткань. — Пойдём. И всё. Они развернулись и ушли. Никакой драмы. Никакого решающего удара. Только тишина. Бэкджин не пошёл следом. Не стал их окликать. Он остался на месте, съёживаясь в холодном флуоресцентном свете. И когда они шли по улице, соприкасаясь плечами при каждом шаге, Баку снова услышал эти слова – теперь уже громче, словно выжженные в воздухе между ними: «Теперь он мой». И где-то глубоко внутри что-то раскололось. Что-то, чему он боялся дать имя. *** После этого ночь стала казаться ещё более глубокой и плотной. Воздух давил на плечи, а вдалеке слышался гул проезжающих машин. Поначалу они шли молча. Но слова всё ещё окутывали Баку, словно дым: «Теперь он мой». Конечно, это прозвучало как ложь. Но это совсем ею не казалось. Они прошли под резким белым сиянием вывески круглосуточного магазина – мигающая лампочка слабо гудела над головой. Баку внезапно остановился. Готак замедлил шаг, слегка оборачиваясь, а его дыхание клубилось на холоде. Баку встал у потрескавшегося бордюра, и у него перехватило дыхание, когда он посмотрел на Готака. Его голос был низким, чуть хриплым, как будто он слишком долго сдерживался: — Ты сказал, что я твой. Готак даже не моргнул. Свет уличного фонаря прорезал его лицо резкими линиями, сделав выражение нечитаемым – как у статуи, которая повидала слишком многое, чтобы как-то реагировать. — И? Баку напряг челюсть. — И?.. И всё? Готак слегка наклонил голову, как он делал всегда, когда до Баку не доходили какие-то слишком уж очевидные вещи. — Ты меня слышал. — Да, но... — Баку нервно сжал кулаки. — Ты просто взял и сказал это. Как будто это ничего не значит. Взгляд Готака скользнул мимо него к мигающему торговому автомату на другой стороне улицы. На секунду его губы дрогнули – это не было похоже ни на улыбку, ни на раздражение. Это была какая-то другая, более тихая эмоция. — Может быть, это что-то да значит. Баку уставился на него. — И как это понимать? Готак с невозмутимым видом посмотрел на него в ответ. — А ты догадайся. Воздух между ними стал напряжённым, искрящимся от чего-то, чему ни один из них не мог дать названия. Баку открыл рот, но тут же закрыл его. Готак уже шёл дальше по улице. Баку пошёл следом, а сердце колотилось так громко, что заглушало тишину ночи.