Под светом софитов

За кулисами ITZY всегда царила особая атмосфера. Смех, танцы, оттачивание движений до совершенства, но за всем этим бурлящим потоком энергии скрывалось нечто большее. Между Рюджин и Йеджи – невысказанное, но ощутимое напряжение. Взгляды, украдкой брошенные друг на друга во время репетиций, мимолетные касания, которые могли показаться случайными, если бы не дрожь, пробегающая по коже. Мидзи были внимательными. Они замечали все. Фанаты, словно опытные детективы, собирали крохи информации, складывали их в сложную мозаику, и постепенно приходили к выводу: Рюджин и Йеджи – не просто подруги, не просто коллеги по группе. Между ними что-то большее. Девушки старались быть осторожными. Камеры были повсюду, а мир K-pop жесток к тем, кто осмеливается нарушить общепринятые правила. Но чувства – штука неуправляемая. Они просачивались сквозь все барьеры, проявлялись в мелочах, в едва заметных жестах. Отношения Рюджин и Йеджи были секретом, который, впрочем, знали все остальные участницы группы. Лиа, Черён и Юна были их верными союзницами, хранительницами тайны. Они поддерживали их, подбадривали, понимали, как сложно жить под постоянным прицелом камер, скрывая свои истинные чувства.

***

Рюджин и Йеджи проводили совместный V Live. Девушки сидели плечом к плечу в комнате у одной из них, они мило болтали, отвечали на вопросы фанатов, шутили. Все шло как обычно, пока в чате не начали появляться комментарии, от которых у девушек перехватило дыхание. "Рюджин и Йеджи вы встречаетесь?" "Разве это не очевидно? Они ведь так смотрят друг на друга!" "Ryeji forever!" Рюджин нервно сглотнула, бросив на Йеджи быстрый взгляд. Что делать? Признаться? Отрицать? Игнорировать? Первой среагировала Йеджи. Она звонко рассмеялась и слегка толкнула Рюджин в плечо. – Ох, Мидзи, вы такие выдумщики! Мы просто очень хорошие подруги! Рюджин ловко подхватила игру. – Да, мы просто лучшие подруги! Разве это не видно? — Она постаралась придать своему голосу как можно больше беззаботности, но сердце бешено колотилось в груди. Рюджин натянуто улыбнулась в камеру, стараясь скрыть волнение. Она чувствовала, как ладошки вспотели, а в горле пересохло. Слова Йеджи прозвучали как нож, хоть это и не правда. Просто подруги. Неужели этого достаточно? Неужели их чувства обречены остаться лишь тайной, похороненной под грузом общественного мнения? Йеджи, заметив замешательство Рюджин, незаметно сжала ее руку под столом. Легкое, почти невесомое прикосновение, но Рюджин почувствовала, как по телу пробегает искра. Это был знак поддержки, молчаливое "Я рядом". Несмотря на их попытки развеять слухи, чат не унимался. Комментарии продолжали сыпаться один за другим, становясь все настойчивее. "Не верю! Ваши глаза говорят об обратном!" "Рюджин, ты выглядишь расстроенной!" "Не увиливайте от ответа!" "Мы просто хотим знать правду!" "Ryeji is real!" Йеджи вздохнула и, собравшись с духом, посмотрела прямо в камеру и сказала: – Мидзи, мы очень ценим вашу любовь и поддержку. Мы видим все ваши комментарии, все ваши теории. И мы понимаем, что вы хотите знать все о нас. Рюджин затаила дыхание. Куда она клонит? Неужели Йеджи собирается все рассказать? – Мы всегда говорили, что мы как семья. Мы очень близки друг с другом, мы поддерживаем друг друга во всем. И, конечно же, между мной и Рюджин особая связь. Мы очень много времени проводим вместе, мы доверяем друг другу, мы заботимся друг о друге. — Йеджи сделала паузу, посмотрела Рюджин прямо в глаза и добавила: – Мы любим друг друга. Как сестры, как лучшие подруги, как члены одной семьи ITZY. Рюджин выдохнула с облегчением. Йеджи не стала отрицать их близость, но и не подтвердила романтические отношения. Это был умный ход. Это позволило им сохранить лицо и избежать лишнего давления со стороны компании и общественности. В чате воцарилась тишина. Казалось, Мидзи были удовлетворены таким ответом. Комментарии стали более доброжелательными и поддерживающими. "Мы любим вас, девочки!" "Они такие милые!" "Мы поддержим вас в любом случае!" "Best friends forever!" Но Рюджин заметила один, проскользнувший между восторженными возгласами: "А что насчет взглядов? Почему вы всегда так смотрите друг на друга?" Она нервно сглотнула. Йеджи, казалось, тоже заметила этот комментарий. Внезапно в чате появилось сообщение от аккаунта с галочкой – официальной страницы ITZY. "Midzy, мы любим вашу поддержку и внимание к ITZY! Но пожалуйста, помните о границах и уважайте личное пространство участниц. ITZY – это семья, и мы всегда поддерживаем друг друга!" Это было четкое и недвусмысленное предупреждение. JYP Entertainment, как обычно, пытались контролировать ситуацию, замять назревающий скандал.

***

Девочки еще немного поболтали, отвечая на другие вопросы. Казалось, напряжение спало, но Рюджин чувствовала, как Йеджи всё ещё нервничает, как ее рука, лежащая рядом, слегка подрагивает. Наконец, V Live закончился. Едва погас свет камеры, Рюджин тяжело вздохнула и откинулась на спинку дивана. – Боже мой, я чуть не умерла, — пробормотала она. – Эти Мидзи такие проницательные! Йеджи подсела к ней ближе, чувствуя усталость и опустошение. – Я тоже, — призналась она. – Я ненавижу врать. – Я знаю, — ответила Рюджин, поворачивая голову в её сторону. – Но мы должны. Пока что. Йеджи посмотрела ей в глаза. – Может быть, нам стоит поговорить с агентством? — предложила она робко. – Может быть, они смогут нам помочь… Рюджин покачала головой. – Ты шутишь? Ты видела, что случилось с другими группами? Они скорее расформируют нас, чем позволят нам быть вместе. Йеджи опустила взгляд. Она знала, что Рюджин права. – Тогда что нам делать? — спросила она, чувствуя, как к горлу подступает отчаяние. Рюджин взяла ее за подбородок и заставила поднять голову. – Мы будем осторожными, — ответила она, глядя ей прямо в глаза. – Мы будем любить друг друга втайне. Ведь никто не сможет нам этого запретить. Поняла? Йеджи кивнула. Она верила Рюджин. Она знала, что они справятся. Вместе. Приблизившись к лицу Рюджин, Йеджи, словно не в силах больше сдерживаться, нежно прикоснулась губами к ее губам. Это был легкий, робкий поцелуй, словно проверка на прочность. Рюджин ответила на поцелуй, вкладывая в него всю свою любовь и тоску. Она обняла Йеджи крепче, позволяя себе на мгновение забыть обо всем мире. Поцелуй становился глубже, страстнее. Рюджин прикусила нижнюю губу Йеджи, вызывая у нее легкий стон. Йеджи запустила пальцы в короткие красные волосы Рюджин, чувствуя, как внутри нее разгорается огонь. Оторвавшись от губ Рюджин, Йеджи прошептала: – Я люблю тебя, Шин Рюджин. Рюджин усмехнулась, аккуратно убирая темную прядь Йеджи за ухо. – И я тебя, Хван Йеджи, — ответила она улыбаясь, и снова прильнула к манящим губам, утопая в поцелуе, полном любви. Поцелуй был их маленьким секретом, их убежищем в этом страшном мире. Но он оборвался резко, когда за дверью послышались шаги и веселые голоса Джису и Юны. Девушки отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Рюджин быстро провела рукой по губам, словно стирая следы, а Йеджи резко встала и подошла к окну, делая вид, что рассматривает городские огни. Сердце бешено колотилось у каждой. – Эй, вы тут? – Джису заглянула в комнату, ее взгляд скользнул по слегка запыхавшейся Йеджи и Рюджин, все еще сидящей на диване с неестественно прямым позвоночником. В глазах Джису мелькнуло мгновенное понимание, быстро смененное привычной игривостью. – Как прошел V Live? Мы видели, что официальный аккаунт вмешался. Напряженка? – Да уж, – Рюджин постаралась расслабиться, выдавив улыбку. – Мидзи сегодня были... особенно проницательны. – Ничего нового, – фыркнула Юна, плюхнувшись на диван рядом с Рюджин. Она незаметно ткнула ее локтем в бок, выражая солидарность. – Они постоянно что-то выдумывают. Но этот комментарий от агентства был жестковат. – Менеджер Ким звонил, – серьезно сказала Джису, входя в комнату и закрывая дверь. – Он... недоволен. Говорит, что нам всем нужно быть "более сдержанными" и "не давать поводов для спекуляций". Особенно вам двоим. – Она посмотрела на Рюджин и Йеджи. – Он прямо упомянул "неуместную близость" во время эфира. Йеджи сжала кулаки, все еще глядя в окно. Рюджин почувствовала, как по спине пробежал холодок страха. "Неуместная близость". Их взгляды, их едва заметные прикосновения – все это фиксировалось, анализировалось. – Что мы сделали не так? – тихо спросила Йеджи, обернувшись. В ее глазах стояли слезы обиды и бессилия. – Мы просто... мы. – Ты знаешь правила игры, Йеджи, – мягко, но твердо сказала Джису. Она подошла и положила руку ей на плечо. – Любое отклонение от нормы – угроза. Особенно такое. Они боятся скандала, боятся потерять часть фанатов, боятся реакции инвесторов. Твоя импровизация с "любовью как сестер" была блестящей, но даже это их не успокоило до конца. – Так что теперь? Нам вообще не смотреть друг на друга? – Рюджин встала, чувствуя, как гнев смешивается с отчаянием. – Теперь – осторожность вдвойне, – ответила Черён, появляясь в дверном проеме с ноутбуком в руках. Она выглядела сосредоточенной. – И работа. Много работы. У нас через три дня вылет в Тайбэй на фанмитинг. График будет сумасшедший. Камеры, интервью, живые выступления. Ни секунды покоя. – Она посмотрела на Рюджин и Йеджи. – Это и плохо, и хорошо. Плохо, потому что вы будете на виду каждую секунду. Хорошо, потому что устанете так, что не будет сил даже на мысли. И... это отвлечет Мидзи. Новые сцены, новые наряды, новые взаимодействия со всеми. Им будет над чем ломать голову, кроме ваших взглядов. Слова Черён повисли в воздухе, холодные и неумолимые, как стальной каркас сцены. "Осторожность вдвойне". Рюджин почувствовала, как эти слова сжимают ее горло туже менеджерского галстука. Йеджи отвернулась к окну, ее плечи напряглись под тонкой тканью футболки. Городские огни внизу казались теперь не романтическими огоньками, а миллионами наблюдающих глаз. – Работа, – повторила Рюджин, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Да, конечно. Работа. Джису вздохнула, ее игривость угасла, сменившись усталой серьезностью старшей. – Черён права. Тайбэй – это шанс переключить внимание. Новые песни, новые танцы, общение с тайваньскими Мидзи. Нам всем нужно выложиться на все сто. – Она посмотрела на Рюджин и Йеджи. – И вам особенно. Любой промах… – Она не стала договаривать. Все и так поняли. Юна вскочила с дивана, пытаясь разрядить обстановку. – Ладно, хватит мрачных мыслей! Кто голоден? Я закажу рамен! Самый острый! – Она уже тянулась к телефону. – Не сейчас, Юна, – мягко остановила ее Черён. – Менеджер Ким велел всем немедленно в общежитие. "Ранний подъем, интенсивные репетиции перед вылетом". Его слова. Легкая дрожь пробежала по руке Йеджи, когда она взяла свою сумку. Рюджин поймала ее взгляд – в нем читались страх и бесконечная усталость. "Держись", – прошептали беззвучно ее губы. Йеджи едва заметно кивнула. Дорога до общежития прошла в тягостном молчании. Даже обычно болтливая Юна притихла. Тень официального предупреждения и недовольства менеджера нависла над ними, ощутимая, как грозовая туча. В холле их уже ждал ассистент с суровым лицом. – Комнаты проверили. Всё в порядке. Спите. Завтра в пять утра – зал. Не опаздывать. "Проверили". Рюджин почувствовала, как по спине бегут мурашки. Значит ли это, что в их комнатах тоже могли что-то проверить? Искать улики? Ей вдруг стало физически плохо от этого ощущения тотальной слежки. Они разошлись по своим комнатам. Рюджин и Йеджи, по воле агентства, жили в разных. Дверь комнаты Йеджи захлопнулась, и Рюджин осталась одна в тишине своего маленького пространства, которое вдруг показалось клеткой. Она упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Запах Йеджи – легкие нотки ее духов – все еще витал в воздухе, но теперь он приносил не успокоение, а острую боль.

Звонок телефона.

Сердце Рюджин екнуло. Это был скрытый номер. Она знала только один такой. – Алло? – прошептала она, прижимая трубку к уху.

– Шин… – голос Йеджи звучал прерывисто, сдавленно, как будто она плакала. – Мне… мне страшно. Этот взгляд менеджера… И этот чат… "Неуместная близость". Как будто любить – это преступление.

– Я знаю, – Рюджин сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели. – Я знаю, малыш. Но Черён права. Работа. Мы должны выложиться. Мы должны быть безупречны. Это наше оружие сейчас.

– А если… если они нас разлучат? По-настоящему? Отправят в разные проекты? Или…

– Не думай об этом! – Рюджин резко прервала ее, сама боясь этих мыслей. – Сейчас – Тайбэй. Мы танцуем, мы поем, мы улыбаемся. Для Мидзи. Для агентства. А ночью… – она понизила голос до едва слышного шепота, – ночью, когда все спят, я буду думать о тебе. О твоих глазах. О твоем поцелуе. Это наше. Только наше. Они не могут это отнять. Из трубки донесся тихий всхлип, а потом долгий выдох. – Я люблю тебя, Шин. – И я тебя, Хван. Сильнее всего на свете. Спи. Завтра адский день. Она положила трубку, чувствуя, как слезы, наконец, прорываются наружу. Тихие, горькие, от бессилия. Они были идолами, звездами, кумирами миллионов. Но в эту минуту она чувствовала себя лишь маленькой испуганной девчонкой, которая хочет просто любить и быть любимой.

***

Пять утра. Зал для репетиций, освещенный нещадными неоновыми лампами, казался камерой пыток. Воздух был густым от пота и напряжения. Тренер, присланный менеджером Кимом, был беспощаден. – Еще раз! С самого начала! Йеджи, ты опаздываешь на долю секунды! Рюджин, больше энергии! Вы что, забыли, что такое синхронность?! Они выкладывались. Выжимали из себя все соки. Каждый шаг, каждый поворот, каждый взмах рукой был выверен до миллиметра, до миллисекунды. Рюджин ловила себя на том, что сознательно отводит взгляд от Йеджи, когда их позиции сближаются. Она видела, как Йеджи делает то же самое – ее взгляд скользит куда-то в пространство над головами остальных, когда по хореографии они должны были смотреть друг на друга. Это было мучительно. Как будто вырезали кусок из их общего танца, из их общей энергии. Во время короткого перерыва, когда они тянулись к бутылкам с водой, их руки случайно коснулись. Мимолетное, едва заметное прикосновение. Но Рюджин почувствовала, как по ее руке пробежал электрический разряд, а Йеджи резко отдернула ладонь, как от огня, бросив испуганный взгляд на тренера, который что-то записывал в планшет. Страх был физически ощутим. Черён подошла, вытирая лоб. – Так держать, – сказала она тихо, но в ее глазах читалась тревога. – Но… слишком осторожно. Это тоже заметно. Выглядит неестественно. Нужно найти грань. – Какую грань?! – вырвалось у Рюджин с горькой усмешкой. – Между "неуместной близостью" и "неестественной отстраненностью"? Это невозможно! – Возможно, – настаивала Черён. – Вспомни, как вы общались раньше, до… всего этого. Дружески. По-сестрински. Как ты обнимаешь Джису или шутишь с Юной. Так же и с Йеджи. Не больше. Но и не меньше. Агентство примет "сестринскую любовь". Это безопасно. Йеджи смотрела на пол, глотая комок в горле. – Притворяться… что ничего нет, – прошептала она. – Все время притворяться. – Это не притворство, – резко сказала Джису, подходя. – Это выживание. И защита. Защита вас обеих, и группы. Поверьте мне. Я видела, как ломаются идолы, которые не смогли… соблюсти правила игры. – В ее голосе прозвучала незнакомая Рюджин жесткость. Джису знала, о чем говорила. Репетиции длились десять часов. К концу ноги гудели, спина ныла, а голова была пустой от усталости. Когда тренер наконец отпустил их, Рюджин едва держалась на ногах. Она машинально шла к выходу, когда ее догнала Йеджи. – Рюджин, подожди. Она остановилась, не поворачиваясь. Боялась увидеть боль в ее глазах. – Что? – Твоя… твоя повязка сползла, – Йеджи указала на запястье, где была эластичная лента, поддерживающая сустав. Ее голос был ровным, безличным, каким она говорила с любым членом группы о рабочих моментах. Рюджин поправила повязку. – Спасибо. – Пожалуйста. Не перенапрягай запястье завтра. – Йеджи сделала шаг назад. – Увидимся завтра в аэропорту. В пять утра. Не проспи. И она ушла, не оглядываясь. Рюджин смотрела ей вслед, чувствуя, как чтото острое и холодное вонзается ей в грудь. Это была не осторожность. Это была дистанция. Та самая "грань", о которой говорила Черён. И она резала по живому. В автобусе до аэропорта их рассадили. Рюджин – с Черён в начале, Йеджи – с Юной сзади. Менеджер Ким сидел напротив, его глаза, скрытые темными очками, казалось, сканировали каждое их движение. Рюджин притворилась спящей, уткнувшись лбом в прохладное стекло окна. За спиной она слышала тихий смех Юны и монотонный ответ Йеджи. Ее сердце сжималось. Они были так близко физически – несколько метров – и бесконечно далеки. Аэропорт встретил их хаосом. Даже в предрассветный час толпа Мидзи, узнавших о вылете, была огромной. Крики, плакаты, вспышки камер. Команда охраны сформировала плотный коридор. Рюджин улыбалась, махала рукой, старалась смотреть в разные стороны камер, но ее взгляд невольно искал Йеджи. Она шла чуть сзади, рядом с Юной, ее улыбка казалась немного застывшей, глаза – усталыми, но все так же невероятно красивыми. Их взгляды встретились на долю секунды – и тут же Рюджин отвела глаза, как будто обожглась. Она увидела, как брови Йеджи чуть дрогнули от боли. "Неуместная близость". Слова менеджера эхом отдавались в голове. Самый обычный взгляд – и он уже "неуместен". В самолете рассадка была еще жестче. Рюджин – у окна в одном ряду с Джису. Йеджи – в середине салона, между Черён и Юной. Ад. Просто ад. Рюджин закрыла глаза, делая вид, что спит, но каждое движение тела, каждое слово, доносящееся с места Йеджи, отзывалось в ней острой болью. Она слышала, как Черён что-то тихо говорит Йеджи, как та коротко отвечает. Через час полета Рюджин не выдержала. Она встала, делая вид, что идет в туалет. Пробираясь по узкому проходу, она почувствовала на себе пристальный взгляд менеджера Кима, сидевшего напротив прохода. Она прошла мимо ряда, где сидела Йеджи. Та смотрела в иллюминатор, но Рюджин увидела, как ее пальцы судорожно сжали подлокотник. Она не посмотрела на нее. Не могла. В крошечном туалете самолета Рюджин прислонилась к стене, закрыв лицо руками. Дышать было трудно. Слезы снова подступили к горлу. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогла собраться. "Тайбэй. Фанмитинг. Выложиться. Безупречность". Она повторяла это как мантру. Умывшись ледяной водой, она вышла. На обратном пути она позволила себе на мгновение остановиться у ряда Йеджи, якобы поправляя сумку в багажном отсеке. Их плечи едва коснулись. Рюджин почувствовала мгновенное напряжение в теле Йеджи, а затем – почти неощутимый ответный нажим, длившийся доли секунды. Тихое "я здесь". Их единственная связь в этом железном птичьем гнезде, несущем их навстречу новому испытанию под названием "слава". Она вернулась на свое место. Джису тихо спросила: – Все в порядке? Рюджин кивнула, глядя в черное стекло иллюминатора, где отражалось ее бледное, измученное лицо. – Да. Просто устала. Джису тихо вздохнула, положив руку поверх руки Рюджин на подлокотнике. Говорить было не нужно. Понимание висело в воздухе между ними, густое и усталое. Джису видела все: страх в глазах Йеджи, гнев Рюджин, эту мучительную дистанцию, которую они были вынуждены держать. Видела и как их сердца рвутся на части.

***

Самолет приземлился в Тайбэе под проливным дождем. Серое небо, мокрый асфальт, резкий запах озона – все казалось отражением их внутреннего состояния. Менеджер Ким, еще более мрачный после долгого перелета, тут же взял бразды правления в свои руки. – Никаких задержек! Прямо в отель, в номера, отдых. Репетиция через три часа в местном зале. Никаких выходов! – Его голос не терпел возражений. Охрана сформировала еще более плотный круг, оттесняя кричащих тайваньских Мидзи, чьи восторженные лица мелькали за стенами телохранителей. Рюджин машинально улыбалась, махала, но ее глаза были пустыми. Она видела, как Йеджи споткнулась на мокром трапе, и Юна мгновенно подхватила ее под локоть. Простая забота подруги. Но Рюджин почувствовала укол ревности, смешанной со стыдом. Даже поддержать ее я не могу открыто. Отель был роскошным, но номера – одиночными и… стерильными. Рюджин прошлась по своей комнате, ощущая холодную чистоту, лишенную какого-либо уюта или намека на личность. Она присела на край огромной кровати, глядя на залитый дождем город за окном. Усталость валила с ног, но сон не шел. В голове крутились обрывки хореографии, лицо менеджера Кима, испуганные глаза Йеджи в самолете и… тот комментарий: "Неуместная близость". Словно их чувства были грязью, которую нужно смыть. Тук-тук. Тихий стук в дверь. Рюджин вздрогнула. Охрана? Менеджер? – Кто там? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Это я, Черён. Открой. Рюджин впустила ее. Девушка выглядела серьезной, в руках у нее был планшет. – Сядь, – сказала Черён, сама опускаясь в кресло. – Ты выглядишь ужасно. – Спасибо, – съязвила Рюджин, но беззлобно. – Ты тоже не сияешь. – Я только что разговаривала с менеджером Кимом и с представителем местного промоутера, – Черён отложила планшет. – Они… встревожены. Особенно после недавнего V Live и реакции чата. Им кажется, что внимание к вам двоим… отвлекает от группы в целом. Особенно здесь, в Тайбэе. Фанаты Рюеджи тут особенно активны. Рюджин почувствовала, как холодеют кончики пальцев. – И что? Что они хотят? Чтобы мы вообще не находились в одном помещении? – Пока что - жесткий контроль взаимодействия, – Черён вздохнула. – На репетициях, во время интервью, на самом фанмитинге. Меньше прямых взглядов, меньше случайных касаний. Во время групповых фото вас будут ставить через кого-нибудь. В совместных интервью – фокусироваться на музыке, на предстоящем альбоме, на любви к Мидзи. Никаких личных вопросов, и уж тем более никаких намеков на вашу… особую связь. – То есть мы должны стать чужими? – прошептала Рюджин, глядя на свои руки. – На глазах у всех? – Нет, – Черён покачала головой. – Вы должны стать коллегами. Доброжелательными, поддерживающими, но… профессионально дистанцированными. "Сестринская любовь" – это максимум, что они готовы терпеть сейчас. И то – без визуальных подтверждений, которые могут быть истолкованы иначе. – Она замолчала, глядя на Рюджин с сочувствием. – Я знаю, как это больно. Но это необходимо. Ради тебя. Ради Йеджи. Ради ITZY. Если разразится скандал сейчас… – Она не стала договаривать. Последствия были очевидны: приостановка деятельности, разрыв контрактов, крах карьеры, публичное осуждение. Рюджин закрыла глаза. Перед ней встал образ Йеджи – ее улыбка, ее смех, тепло ее руки. И все это теперь нужно было спрятать еще глубже, заковать в броню формальности. – Хорошо, – выдохнула она, открыв глаза. В них горела решимость, замешанная на отчаянии. – Я поняла. Коллеги. Профессиональная дистанция. Идеальный идол.

***

Репетиция в незнакомом зале была кошмаром. Местный хореограф, предупрежденный, видимо, о «проблеме», был особенно придирчив к Рюджин и Йеджи. Каждое их движение по отношению друг к другу казалось ему либо «вялым», либо «слишком эмоциональным». Они танцевали как роботы, просчитанные, точные, но лишенные той искры, того невероятного энергетического обмена, который всегда делал их дуэт на сцене таким захватывающим. – Стоп! – крикнул хореограф, резко выключая музыку. Все замерли. – Рюджин, Йеджи! Этот проход! Вы должны пройти рядом, но не сквозь друг друга! Дистанция! Чувствуйте дистанцию! И взгляд! Рюджин, ты смотришь на Йеджи как… – он запнулся, подбирая слово, – как на что-то очень дорогое, что может разбиться. Это не по сценарию! Нейтрально! Ты смотришь через нее, в зал! Понятно? – Понятно, – глухо ответила Рюджин, чувствуя, как жжет щеки. Она видела, как Йеджи сжала кулаки, глядя в пол. – Йеджи! Твой поворот! Ты отворачиваешься от Рюджин как от прокаженной! Это тоже заметно! Расслабься! Она твоя подруга по группе, не инопланетянка! Дышите обе! И снова! С этого момента! Музыка загрохотала снова. Они выполнили проход. Рюджин смотрела в точку над головой Йеджи, чувствуя ее тепло, ее дыхание так близко и так недоступно. Йеджи повернулась, ее взгляд скользнул мимо Рюджин, задержавшись на долю секунды на ее подбородке, прежде чем устремиться вдаль. Это было хуже пытки. Во время перерыва они сидели в противоположных концах зала, словно магниты одноименными полюсами. Рюджин пила воду, глядя в стену. Вдруг ее телефон тихо вибрировал в кармане спортивных штанов. Сообщение со скрытого номера:

"Твоя повязка. На запястье. Она… неровно сидит. Поправь. Пожалуйста."

Рюджин машинально посмотрела на эластичную ленту. Она сидела чуть криво. Она поправила ее. И поняла: это был их шифр. "Поправь повязку" – "Я вижу тебя". "Я забочусь". В условиях тотального запрета на заботу – это было все, что они могли себе позволить. Она не ответила. Просто сжала телефон в руке, чувствуя, как крошечная искра тепла пробивается сквозь лед.

***

Фанмитинг. Арена, залитая светом, рев тысяч голосов, сливающихся в одно слово: "ITZY! ITZY! ITZY!" Энергия толпы била волной, почти физически ощутимой. Обычно это заряжало Рюджин до предела, заставляя отдаваться выступлению полностью. Сегодня она чувствовала себя марионеткой. Каждое движение, каждая улыбка, каждое обращение к залу – все было выверено, отрепетировано, одобрено. Она ловила себя на том, что сканирует сцену не для взаимодействия с фанатами, а чтобы проверить – где Йеджи? Достаточно ли между них дистанции? Не смотрит ли она на нее "неправильно"? Во время исполнения баллады, где обычно они стояли рядом, их поставили по разные стороны сцены, разделив Джису и Юной. Рюджин пела свою партию, глядя в темноту зала, но чувствовала каждую ноту, которую брала Йеджи на другом краю. Их голоса, сплетающиеся в гармонии даже на расстоянии, были единственным разрешенным проявлением их связи. Музыка стала их тайным языком, их поцелуем на виду у всех. Сегмент вопросов-ответов проходил под бдительным оком менеджера Кима, стоявшего за кулисами. Ведущий, предупрежденный, задавал только безопасные вопросы: о планах, о музыке, о любви к тайваньским Мидзи. Рюджин отвечала гладко, улыбалась, шутила с Юной. И лишь раз, когда ведущий невзначай спросил: "Рюджин, как тебе работалось с Йеджи над новой партией в припеве?", – в зале повисла тишина. Тысячи глаз уставились на нее. Рюджин почувствовала, как взгляд менеджера впивается ей в спину. Она сделала глубокий вдох, обвела зал теплым взглядом и улыбнулась. – Йеджи – невероятно талантливая вокалистка, – сказала она четко, профессионально. – Работать с ней – всегда вызов, потому что она задает такую высокую планку. Но это и огромное удовольствие. Мы все в ITZY учимся друг у друга каждый день. – Она посмотрела не на Йеджи, а в сторону, где та сидела. – Спасибо за вопрос! Это был идеальный ответ идола. Безличный, комплиментарный, сосредоточенный на профессионализме и групповой динамике. Зал взорвался аплодисментами. Рюджин увидела, как уголок губ Йеджи дрогнул в едва заметной, горькой усмешке. "Мы все в ITZY". Не "я и Йеджи". Не "мы". *Все.*

***

Поздно ночью, вернувшись в отель после изматывающего дня, Рюджин стояла под ледяным душем, пытаясь смыть с себя грим, пот и тяжелую маску "идеального идола". Вода стекала по ее лицу, смешиваясь с предательскими слезами, которые она наконец позволила себе пролить. Ее тело ныло от усталости и неестественного напряжения, с которым она держалась весь день.

Вжжж.

Вибрация телефона на раковине. Сообщение:

"Ты… была сегодня невероятной. Сияла. Даже сквозь… все это. Я так горжусь тобой. И так скучаю. Просто… скучаю."

Рюджин вытерла лицо, дрожащими пальцами набирая ответ: "Ты тоже. Твой голос… он держал меня. Спасибо. За повязку." Она хотела написать "Я люблю тебя", но пальцы замерли. Даже в этой шифровке это казалось слишком рискованным. Слишком реальным. Вместо этого она добавила: "Завтра рано вставать. Попробуй поспать. Пожалуйста." Ответ пришел почти мгновенно:

"Не могу. Комната чужая. Слишком тихо. Без твоего… храпа."

Рюджин фыркнула сквозь слезы. Йеджи пыталась шутить. Как в старые времена. "Я не храплю!"

"Ага, конечно. Спокойной ночи, Шин. Храпи тише."

"Спокойной, Хван. Спи." Она положила телефон, обняв себя за плечи, глядя в свое отражение в запотевшем зеркале. Глаза были красными, лицо – изможденным. "Сияла", – написала Йеджи. Какая ирония. Она чувствовала себя потухшим углем. Но в груди тлела та самая искра – от ее слов, от их глупой переписки о храпе, от знания, что она там, за стеной, и тоже не спит, и тоже скучает. Это было их крошечное, хрупкое пламя в огромной, холодной тьме системы. И пока оно тлело, они могли идти дальше. Через репетиции, через фанмитинги, через взгляды менеджера Кима. Ради музыки. Ради Мидзи. Ради ITZY. Ради того дня, когда, может быть, просто может быть, они смогут открыто поправить друг другу не повязку на запястье, а прядь волос, глядя не в камеру, а в глаза. Дождь за окном бил в стекло с новой силой, превращая огни Тайбэя в размытые акварельные пятна. Рюджин вытерла последние слезы тыльной стороной ладони, глядя на отражение в зеркале. "Сияла". Слово Йеджи жгло сильнее ледяной воды. Она не сияла. Она изображала сияние, как изображала легкость в танце, дружелюбие во взгляде, беззаботность в улыбке. Весь день был одной сплошной, изматывающей игрой. Она вышла из ванной, завернувшись в жесткий банный халат отеля. Тишина комнаты давила, звенела в ушах после рева арены. Ее телефон лежал безмолвно. Переписка закончилась, оставив после себя щемящую пустоту и образ Йеджи, ворочающейся в такой же холодной, чужой постели по соседству. Без твоего храпа. Шутка, брошенная как спасательный круг, но Рюджин чувствовала лишь глубину под ней – глубину тоски, невозможности простого человеческого уюта. Она подошла к окну, прижав лоб к прохладному стеклу. Где-то там, за стенами этого роскошного заточения, были Мидзи, которые кричали их имена, которые верили в образы, созданные агентством. Которые, возможно, среди прочего, верили и в Ryeji. Их вера была одновременно поддержкой и клеткой. Любая искренность, любой прорыв настоящего чувства сквозь броню профессионализма мог быть воспринят как доказательство – и тогда не только менеджер Ким, но и вся машина индустрии обрушилась бы на них. Тук-тук-тук. Резкий, настойчивый стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Не Черён. Не Юна. Этот стук был чужим, официальным. – Кто там? – голос сорвался. – Откройте, пожалуйста. Служба безопасности отеля. Проверка. Сердце упало. Проверка. Слово, ставшее синонимом вторжения. Рюджин потянулась к дверной ручке, чувствуя, как по спине бегут мурашки. За дверью стояли двое мужчин в униформе охраны отеля и… ассистент менеджера Кима, молодой человек с каменным лицом, которого все звали просто Мин. – Извините за беспокойство, мисс Шин, – формально произнес один из охранников. – Стандартная процедура после массовых мероприятий. Проверим балкон и систему кондиционирования. Гарантируем вашу безопасность. Они вошли без лишних слов. Мин остался на пороге, его взгляд скользнул по комнате – по незаправленной постели, по разбросанной на стуле одежде, по телефону на тумбочке. Холодный, оценивающий взгляд. Охранники прошли на балкон, щелкнули выключателем кондиционера. Рюджин стояла посреди комнаты, сжимая пояс халата, чувствуя себя абсолютно голой. Это была не проверка безопасности. Это был обыск. Поиск чего? Записок? Второго телефона? Признаков того, что она не одна? Или просто демонстрация силы, напоминание: Мы везде. Мы видим все. – Все в порядке, – отчеканил один из охранников, возвращаясь с балкона. – Приятного отдыха. Мин кивнул, его взгляд на мгновение задержался на Рюджин. В нем не было ни злобы, ни сочувствия. Только пустота служебного долга. – Спокойной ночи, Рюджин-сси. Ранний подъем. Не опаздывайте. Дверь закрылась. Рюджин прислонилась к ней спиной, закрыв глаза, пытаясь заглушить бешеный стук сердца. Унижение и гнев клокотали внутри. Они даже ночью, в ее комнате, не давали ей вздохнуть. Не давали ей просто быть. Она доплелась до кровати и упала лицом в подушку. Запах стирального порошка отеля перебивал все, даже призрачный шлейф духов Йеджи. Физическая усталость наконец накрыла с головой, погрузив в черный, без сновидений сон.

***

Утро встретило их не дождем, а слепящим, неестественно ярким послегрозовым солнцем. И снова – автобус, зал для репетиций. На сей раз – генеральный прогон перед вечерним концертом. Настроение у группы было подавленное. Даже вечная оптимистка Юна молчала, уткнувшись в телефон. Черён листала расписание, брови сдвинуты в напряженной складке. Джису массировала виски. Йеджи сидела у окна, отгородившись от всех наушниками, но Рюджин видела, как ее пальцы нервно барабанят по колену. Она сама чувствовала себя выжатой лимоном – физически и морально. Тренер, казалось, тоже выдохся. Он был менее придирчив, но требования оставались незыблемыми: точность, синхронность, энергия. И дистанция. Все та же проклятая дистанция. Во время сложного группового перемещения, где все участницы должны были стремительно сменить позиции, Рюджин, делая резкий поворот, почувствовала острую боль в уже беспокоившем запястье. Она невольно ахнула, на миг сбившись с ритма. Музыка не остановилась, но несколько пар глаз тут же устремились на нее – тренера, менеджера Кима, Черён. И Йеджи. В ее глазах мелькнул мгновенный, неподдельный ужас, прежде чем она резко отвела взгляд, как учили. – Все в порядке, Рюджин? – крикнул тренер поверх музыки. – Да! – крикнула она в ответ, стиснув зубы, заставляя руку работать через боль. Просто подруга по группе. Профессиональная дистанция. Она видела, как Йеджи сжала кулаки, глядя куда-то в пустоту перед собой. Перерыв был похож на перемирие на поле боя. Все расселись по углам. Рюджин опустилась на пол, прислонившись к холодной стене, и осторожно стала растирать запястье. Боль была неприятной, но терпимой. Главное – продержаться до вечера. Тень упала на нее. Она подняла голову. Перед ней стояла Йеджи. В руке – маленькая упаковка охлаждающего пластыря для мышц и маленькая бутылочка воды. Ее лицо было абсолютно бесстрастным, как на сцене во время официальных фотосессий. – Тренер велел отдать, – сказала она ровным, лишенным интонаций голосом. Она протянула пластырь и воду. – Сказал, если болит, приклей до концерта. Рюджин взяла. Их пальцы не коснулись. – Спасибо, – так же ровно ответила она. – Передай благодарность тренеру. Йеджи кивнула и развернулась, уходя обратно к своему месту у окна. Ни взгляда, ни намека на что-то большее. Протокол соблюден. Рюджин смотрела ей вслед, сжимая в руке холодную бутылку и упаковку пластыря. Горечь подступала к горлу. Даже забота теперь была делегирована, обезличена, передана через третьи руки. "Тренер велел". Не "Я видела, тебе больно". Не "Я переживаю". Тренер велел. Она отклеила пластырь и прилепила его на больное место. Охлаждающий эффект принес облегчение, но внутри оставалась ледяная пустота. Она поймала взгляд Черён. Та смотрела на нее с пониманием и… сожалением. Джису отвернулась, делая вид, что поправляет шнурок. Даже они, их верные союзницы, не могли ничего изменить. Система была сильнее.

***

Вечерний концерт проходил в том же зале, но атмосфера была иной. Тайваньские Мидзи встретили их неистовым ревом любви. Энергия толпы, горячая и искренняя, на какое-то время смыла часть напряжения. Рюджин ловила волну, отдаваясь музыке, танцу, пытаясь найти в этом катарсис. Она пела громче, улыбалась шире, двигалась резче, заглушая внутреннюю боль физической нагрузкой. На сцене, в лучах софитов, под оглушительные крики, можно было на время забыть. Можно было притвориться, что ты и есть этот сияющий, беззаботный идол. Во время мощного финального сингла, когда вся группа собралась в центре сцены для кульминационного прыжка, Рюджин, отталкиваясь, почувствовала, как ее больное запястье предательски подвело. Опора не сработала, она приземлилась неуклюже, чуть не задев Юну. Микросекундный сбой в безупречном механизме. Она мгновенно восстановилась, продолжив танец, улыбка не дрогнула. Но она знала. И знали другие. Она увидела, как взгляд менеджера Кима, стоявшего за кулисами, стал еще жестче. Увидела, как Черён на мгновение сжала губы. И увидела – краем глаза – как Йеджи, исполняя свой пас, на долю секунды посмотрела не в зал, а на ее руку. Взгляд был молниеносным, но Рюджин прочла в нем весь ужас и беспомощность. Концерт закончился под оглушительные овации. Они кланялись, улыбались, ловили летящие на сцену подарки, кричали слова благодарности на ломаном китайском. Рюджин чувствовала, как запястье ноет тупой, навязчивой болью. Физическое несовершенство стало метафорой всего их положения – трещиной в идеальном фасаде. В крошечной, забитой артистами и техниками кулисной зоне царила обычная послеконцертная суета – крики, смех, поздравления, звук отматываемых кабелей. Рюджин пробиралась к своему микрофону, чтобы отдать его звукорежиссеру. Йеджи оказалась рядом, делая то же самое. Их руки с микрофонами почти коснулись в воздухе. Они стояли плечом к плечу в толчее, на мгновение выпав из поля зрения менеджера Кима, занятого разговором с промоутером. Йеджи не поворачивала головы. Она смотрела прямо перед собой, на стену с проводами. Но ее губы едва слышно шевельнулись: – Рука? Одно слово. Шепотом. Брошенное в гул толпы как записка, переданная под партой. Голос был напряженным, хрипловатым от усталости и пения. Рюджин, не глядя на нее, так же тихо ответила: – Ничего. Держится. Она почувствовала, как воздух между ними сгустился от всего невысказанного. От страха, от боли, от безумного желания просто развернуться и прижаться лбом к ее плечу здесь, среди всех, и сказать: Мне так страшно. Мне так больно. Я не знаю, сколько еще смогу это выдерживать. Но вместо этого Йеджи лишь кивнула, почти незаметно, и сделала шаг вперед, чтобы отдать микрофон. Их мимолетная близость растворилась в хаосе кулис. Рюджин сжала кулак здоровой рукой, чувствуя, как пластырь на запястье напоминает не о заботе, а о предостережении. Держится. Она говорила о руке. Но думала о себе. О них. О том, как долго еще сможет держаться их хрупкое, запретное "мы" под грузом правил, страха и этой бесконечной, изматывающей игры в идеальных идолов. Огоньки арены погасли, оставив их в полутьме кулис, где единственным светом оставался украденный взгляд и шепот, потерявшийся в шуме. Дорога в отель, в одиночные комнаты, под присмотр охраны, казалась бесконечной. Но они шли. Потому что альтернативы не было. Потому что завтра будет новый день, новая сцена, и им снова придется сиять.

***

Возвращение в Корею было похоже на бегство. Давление не спало – оно лишь сменило локацию. Менеджер Ким стал их незримой тенью. Репетиции превратились в муштру, где главным фокусом была не энергия или синхронность, а контроль. Контроль взглядов, жестов, интонаций. Особенно между Рюджин и Йеджи. Однажды на групповом интервью для крупного музыкального шоу ведущий, известный своей любовью к провокациям, улыбнулся во все тридцать два зуба. – Рюджин! Мидзи часто говорят о вашей особой химии с Йеджи на сцене. Это что-то врожденное или вы над этим работаете? Воздух в студии замер. Рюджин почувствовала, как Мин, сидевший за камерой, буквально прожигает ее взглядом. Она видела, как Йеджи замерла, улыбка на ее лице стала неподвижной, как маска. Рюджин засмеялась – легкий, искренний на первый взгляд звук, отточенный на сотнях интервью. – Ох, химия! – Она игриво толкнула локтем Джису, сидевшую рядом. – Мы все в ITZY – как химическая лаборатория! Иногда взрываемся от смеха, иногда плавимся от усталости! – Она обвела взглядом всех участниц, сознательно не задерживаясь на Йеджи. – С Йеджи мы действительно много работаем вместе над некоторыми партиями и сценическими моментами. Мы обе перфекционистки, так что да, приходится выверять каждый шаг, каждый взгляд. Чтобы радовать Мидзи! – Она закончила, послав воздушный поцелуй в камеру. Ответ был идеален: легкий, самоироничный, переключающий внимание на группу и работу. Ведущий засмеялся, подхватив тему "лаборатории". Кризис был предотвращен. Но когда камеры выключились, улыбка Рюджин исчезла, как по мановению руки. Она видела одобрительный кивок Мина и ледяное выражение лица менеджера Кима в дверном проеме. Йеджи, проходя мимо, едва слышно выдохнула. – Мастер класс. Это была похвала, но прозвучала она как приговор их искренности.

***

Боль в запястье Рюджин не проходила. Она скрывала ее, туже затягивая эластичную повязку, глотая обезболивающее перед репетициями. Но Черён, с ее орлиным взглядом, заметила. Однажды после особенно изматывающей танцевальной сессии она отвела Рюджин в сторону. – Тебе к врачу, – заявила она без предисловий, указывая на запястье. – Не вопросов. Не отговорок. Ты рискуешь сорвать график промоушена нового сингла. Или того хуже – получить травму. Рюджин хотела возразить, но увидела непреклонность в глазах лидера. И страх. Страх за нее, за группу. Она сдалась. Визит к ортопеду, организованный агентством с подозрительной скоростью, подтвердил худшее: перегрузка связок, начало воспаления. Не критично, но нужен покой, физиотерапия и никаких резких движений минимум неделю. Новость ударила как обухом. Новый сингл. Клип. Промоушен. Все было расписано по минутам. Ее отсутствие на сцене даже на неделю – форс-мажор, который агентство ненавидело. Кабинет менеджера Кима. Душный, пропитанный запахом дорогого кофе и напряжения. Рюджин сидела напротив него, сжимая руки на коленях. Черён стояла рядом, ее присутствие было и поддержкой, и гарантом серьезности ситуации. – Неделя, – произнес менеджер Ким, не глядя на бумагу с заключением врача. Он смотрел в окно, его профиль был непроницаем. – В самый разгар подготовки. Идеально. – Я могу... – начала Рюджин, но он резко повернулся. – Ты можешь следовать указаниям врача, – отрезал он. – Промоушен нового сингла – приоритет номер один. Мы не можем рисковать твоим здоровьем в долгосрочной перспективе. – В его голосе не было заботы, только холодный расчет. – Но график менять нельзя. Он откинулся на спинку кресла. – Хореография будет адаптирована. Твои сольные партии в танце временно перераспределят. Фокус камер сместится. – Он посмотрел на Рюджин. – Твоя задача – быть безупречной во время статичных съемок, интервью, вокала. И отдыхать. Никаких скрытых репетиций, поняла? Мы проследим. Последние слова прозвучали как угроза. "Проследим". За ее отдыхом. Рюджин кивнула, глотая ком унижения. – Йеджи, – менеджер Ким перевел взгляд на лидера. – Ты возьмешь на себя основную нагрузку в новых дуэтных моментах с Юной и Черён. И… – он сделал паузу, – будь готова к дополнительным сольным линиям в некоторых песнях на живых выступлениях. На время. Рюджин почувствовала, как по спине пробежал холодок. "На время". Но семя сомнения было посеяно. Что, если без нее группа справится лучше? Что, если ее "проблемы" боль, и Йеджи стали слишком обременительными? Выходя из кабинета, Рюджин услышала, как Черён тихо сказала менеджеру: – Она необходима группе. Ее харизма, ее… – Я знаю, что необходимо группе, – последовал ледяной ответ. – Выполняйте указания.

***

Следующие дни для Рюджин стали пыткой иного рода. Вместо изнурительных репетиций – вынужденное бездействие. Она наблюдала со стороны, как группа отрабатывает новую, адаптированную хореографию. Видела, как Йеджи и Юна оттачивают партию, которая раньше была ее дуэтом с Йеджи. Видела, как Йеджи вкладывает всю себя в новые сольные моменты – ее глаза горели сосредоточенностью, но в них не было той искры, которая зажигалась, когда они танцевали вместе. Это было профессионально, мощно, но... без их прежней магии. Она сидела в углу зала на стуле, с ноутбуком на коленях (официальное задание – разбор комментариев Мидзи для отчета SNS-менеджеру), и чувствовала себя ненужной. Чужой. Боль в запястье меркла по сравнению с болью в душе. Каждый смех Джису и Юны, каждое подбадривающее слово Черён в адрес Йеджи, каждый успешно выполненный группой элемент без нее – все это было уколом. Йеджи старалась. После репетиций она подходила, приносила воду, говорила что-то нейтральное о работе или о погоде. Но ее глаза избегали встречи с глазами Рюджин. Слишком много боли, слишком много страха, слишком много невысказанного витало между ними. Их редкие переписки по ночам стали короче, формальнее. Даже "храп" перестал быть темой для шуток. Однажды, когда зал опустел после репетиции, а Рюджин задержалась, собирая вещи, в дверях появилась Йеджи. Она выглядела измотанной. – Как запястье? – спросила она тихо, не входя. – Лучше, – соврала Рюджин. На самом деле оно ныло тупой болью от бездействия и тоски. Йеджи кивнула. Помолчала. – Адаптации... они работают. Группа звучит... по-другому. Но мощно. Это было сказано не со злом. Просто как констатация факта. Но для Рюджин это прозвучало как: "Мир вращается без тебя". – Это хорошо, – выдавила она. – Я рада. Йеджи посмотрела на нее. По-настоящему посмотрела, впервые за долгие дни. В ее глазах была нежность, смешанная с такой глубиной печали, что у Рюджин перехватило дыхание. – Мне тебя не хватает, – прошептала Йеджи так тихо, что слова почти потерялись в тишине зала. – На сцене. Здесь. Везде. Рюджин не успела ответить. За спиной Йеджи послышались шаги – возвращалась Черён за забытыми наушниками. Мгновение – и Йеджи уже отворачивалась, ее лицо снова стало профессионально-нейтральным. – Забыла воду, – бросила она Черён и быстро ушла. Рюджин осталась стоять, сжимая ремешок своей сумки до побеления костяшек. Слова "Мне тебя не хватает" горели в ее ушах ярче софитов. Это была правда. Горькая, опасная правда. И единственное, что у них осталось. Но хватит ли этой правды, чтобы пережить разлуку, давление и эту страшную, разъедающую душу "адаптацию"? Сможет ли их "мы" выжить, когда сама система, казалось, училась существовать без него? Вопросы висели в воздухе пустого зала, не находя ответа. Черён, поднимая наушники, бросила на нее быстрый, оценивающий взгляд. – Все в порядке? – Да, – автоматически ответила Рюджин, отводя глаза. – Просто... устала сидеть. – Тебе нужно отдыхать, – напомнила Черён, ее голос звучал устало, но твердо. – Не накручивай себя. Это временно. Ты нужна группе. Целиком. – Она сделала паузу, глядя прямо в глаза Рюджин. – Помни об этом. Но слова лидера не могли рассеять тень, отброшенную холодным расчетом менеджера Кима. "Твоя задача – быть безупречной во время статичных съемок... И отдыхать. Мы проследим". "Проследим". Это слово преследовало ее. В пустой квартире, предоставленной агентством для "спокойного восстановления" читай: изоляции, каждый шорох за дверью казался шагом Мина или охранника. Видеозвонки с участницами группы проходили под предлогом обсуждения работы, их лица на экране – знакомые, но бесконечно далекие. Особенно Йеджи. Ее улыбка во время груповых созвонов была яркой, профессиональной, глаза блестели от "энтузиазма", но Рюджин видела натянутость вокруг губ, легкую тень под глазами, которую не скрывал даже плотный слой грима перед эфирами. Их личные сообщения сократились до минимума – короткие "Как рука?", "Сплю", "Удачи на съемках". Даже их тайный шифр "повязки" потерял смысл, когда она сидела одна в четырех стенах. Съемки клипа к новому синглу стали для Рюджин особой пыткой. Ее участие свели к статичным, эффектным кадрам: загадочный взгляд сквозь дымку, медленный проход по футуристическому коридору, крупный план лица во время вокальной партии. Энергия, движение, сама суть танца – все это было отдано другим. Она наблюдала со стороны, как Йеджи и Юна выкладываются в сложном дуэте, который когда-то был их визитной карточкой. Йеджи двигалась с яростной самоотдачей, как будто пыталась доказать что-то себе, группе, агентству... или ей. Каждый ее взмах рукой, каждый точный удар ногой казался Рюджин укором и напоминанием: Смотри, я справляюсь. Без тебя. Режиссер был доволен. "Йеджи просто невероятна в этом кадре! Мощь! Контроль! Возьмите дубль с ее крупным планом!" Рюджин ловила на себе взгляды стаффа – не злые, но... оценивающие. Шепотки за кадром: "...а Рюджин так и будет сидеть на троне все видео?", "...ну, врач запретил, но смотрится как королева в изгнании". Она сжимала подлокотники своего "трона" – стильного, но неудобного кресла реквизита – до боли в здоровой руке. Во время перерыва Йеджи, запыхавшаяся и блестящая от пота, подошла к ее импровизированному островку статичности. Ассистент по костюмам поправляла ей плащ. – Как ощущения? – спросила Йеджи, глядя куда-то поверх головы Рюджин, на осветительную стойку. Ее голос был ровным, профессиональным. – Скучно, – честно ответила Рюджин, пытаясь поймать ее взгляд. – Ты... великолепна там. – Голос дрогнул на последнем слове. Йеджи наконец посмотрела на нее. Глаза – темные, глубокие – на мгновение потеряли профессиональный блеск, в них мелькнуло что-то беззащитное, тоскливое. – Не хватает... – начала она, но тут же замолчала, увидев приближающегося ассистента режиссера с рацией. Ее лицо мгновенно преобразилось в маску сосредоточенности. – Спасибо. Отдыхай. – Она развернулась и ушла на съемочную площадку, где уже ждали ее следующего дубля. Рюджин осталась сидеть, чувствуя, как ее "трон" превращается в позорный столб. Возвращение на полноценные репетиции через неделю не принесло облегчения. Боль в запястье притупилась, но страх – страх быть лишней, страх не соответствовать новому, "адаптированному" ритму группы – только усилился. Тренер был осторожен с ней, но требования оставались прежними. И главное требование – дистанция. Теперь оно казалось еще более невыносимым. Видеть Йеджи каждый день, чувствовать ее усталость, ее напряжение, ее вымученный профессионализм и не иметь возможности даже коснуться ее руки, сказать простое "Все будет хорошо" – это было хуже любой физической боли. Однажды, после особенно жесткой репетиции, где Рюджин снова почувствовала себя не в своей тарелке, отставая на доли секунды в знакомом когда-то до автоматизма движении, она задержалась в пустом зале. Остальные ушли под предлогом срочного SNS-эфира. Она сидела на полу, спиной к холодному зеркалу, и смотрела на свои руки. Здоровую и ту, что все еще ныла под повязкой. Вдруг дверь тихо приоткрылась. Вошла Йеджи. Не та Йеджи с идеальной улыбкой и горящими сценой глазами, а другая – изможденная, с потухшим взглядом, с тенью глубокой печали вокруг губ. Она выглядела потерянной. – Забыла... телефон, – пробормотала она, но даже не посмотрела в сторону скамейки с вещами. Она просто стояла посреди зала, опустив руки, как сломанная марионетка. Рюджин встала. Сердце колотилось как бешеное. Они были одни. Наверняка ненадолго, но... одни. – Йеджи... – ее голос сорвался на шепот. Йеджи вздрогнула, как от удара, и подняла на нее глаза. В них не было страха или предостережения. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и... мольба. – Я не могу, – выдохнула она, и голос ее дрогнул, предательски срываясь. – Я не могу так больше, Рюджин. Притворяться. Дышать сквозь эту... дистанцию. Видеть тебя каждый день и... и быть чужими. Это убивает. Рюджин сделала шаг вперед. Потом еще один. Дистанция между ними сокращалась – та самая, запретная дистанция, которую так тщательно вымерял менеджер Ким. Она видела, как Йеджи замерла, но не отпрянула. Наоборот, ее руки слегка дрогнули, будто потянувшись навстречу. – Я знаю, – прошептала Рюджин, останавливаясь в шаге от нее. Она могла чувствовать тепло ее тела, запах ее пота и духов – знакомый, родной, запретный. – Это убивает и меня. Каждую секунду. Они стояли так, лицом к лицу, в гулкой тишине пустого зала. Весь мир, вся система, все правила сжались до размеров этого шага, который они не могли сделать. Глаза Йеджи наполнились слезами, но она не отводила взгляда. – Что нам делать? – ее вопрос прозвучал как стон потерянного ребенка. – Они... они разлучают нас. Не физически, но... здесь. – Она прижала кулак к груди, к сердцу. – Они вытравливают "нас". И я... я боюсь, что у них получится. Что я сломаюсь и... привыкну к этому. Рюджин почувствовала, как что-то рвется внутри. Не страх, не гнев – какая-то последняя преграда. Она протянула руку – не для прикосновения, а просто так, ладонью вверх, в пространство между ними. Жест доверия. Жест отчаяния. Жест вызова. – Тогда мы не должны ломаться, – сказала она, и голос ее окреп, обретая старую, знакомую Йеджи твердость. – Никогда. Ни на секунду. Даже когда мы играем их игру. Даже когда мы на расстоянии. "Мы" – здесь. – Она тоже прижала руку к груди, зеркально повторяя жест Йеджи. – В нас. Они не могут до этого добраться, если мы не позволим. Они могут контролировать наши взгляды, наши слова, наши прикосновения... но не то, что внутри. Слезы покатились по щекам Йеджи, оставляя блестящие дорожки на запекшейся пудре. Она не вытирала их. – А если... если "адаптация" станет постоянной? Если они решат, что группа сильнее без... без нашего "мы"? Боль от этой мысли была острее любой травмы. Рюджин сжала кулак, который держала у груди. – Тогда мы сделаем наше "мы" сильнее. Сильнее их хореографии, сильнее их графиков, сильнее их страха. Мы выдержим. Ради музыки. Ради Мидзи, которые верят в нас – в настоящих. Ради ITZY. Но прежде всего – ради нас. Потому что это – единственное, что имеет значение. Единственное, что настоящее в этом безумном карнавале. Она сделала последний, крошечный шаг вперед. Теперь между ними не было и сантиметра. Они не касались друг друга, но пространство между ними гудело от невысказанных слов, от подавленных чувств, от безумного желания просто рухнуть друг другу в объятия и забыть обо всем. – Обещай мне, – прошептала Рюджин, глядя прямо в ее слезящиеся глаза. – Обещай, что не сдашься. Что будешь помнить. Всегда.

***

Слово «Всегда» еще висело в воздухе, влажное от слез Йеджи и их прерывистого дыхания. Оно было клятвой, щитом, но и последней соломинкой, переломившей хребет верблюду терпения. Грань, которую они так старательно охраняли – та самая «профессиональная дистанция» – растворилась в тишине зала, в немом крике боли и любви в глазах Йеджи. Рюджин увидела, как Йеджи сжала кулаки у груди, как дрожь пробежала по ее плечам. Увидела, как ее губы, произнесшие клятву, слегка приоткрылись на влажном выдохе. И этого было достаточно. Контроль, осторожность, страх – все рухнуло под тяжестью невыносимой близости и того огня, что вспыхнул в глазах Йеджи в ответ на ее слова. Она не решила поцеловать ее. Она рухнула к ней. Ее руки вцепились в бока Йеджи сквозь тонкую ткань футболки, нежно и в то же время с отчаянной силой, притягивая ее так близко, что дыхание сплелось воедино. Их губы встретились не с нежностью прошлых тайных поцелуев, а с жадностью утопающих, с облегчением и болью одновременно. Это был не поцелуй – это было падение. Падение в пропасть, которую они так долго обходили, и одновременно – единственно возможное спасение. Йеджи вскрикнула – коротко, глухо, не отстраняясь, а наоборот, впиваясь пальцами в спину Рюджин, вцепляясь в ткань ее худи, как будто боялась, что ее унесет ветром. Ее ответ был таким же яростным, отчаянным. Она отвечала на поцелуй не только губами, но и всем телом – прижимаясь, дрожа, словно пытаясь вобрать в себя всю накопленную тоску и страх за эти недели разлуки и притворства. Поцелуй был соленым от слез Йеджи, горьким от их общей боли. Рюджин чувствовала, как влажные ресницы Йеджи касаются ее щеки, как ее тело, напряженное до предела на репетиции, сейчас обмякло в ее объятиях, отдаваясь этому моменту с беззащитностью, от которой сжималось сердце. Она прикусила ее нижнюю губу – нежно, но с отголоском той ярости, что копилась внутри против системы, против правил, против этой несправедливости. Йеджи ответила стоном, который растворился у нее во рту. Они дышали друг в друга, потерянные во времени и пространстве пустого зала. Зеркала вокруг отражали их слившиеся фигуры – не идолов, не коллег, а просто двух девушек, разрывающихся между любовью и страхом. Руки Рюджин скользнули вверх, запутались в темных, слегка влажных от пота волосах Йеджи, притягивая ее еще ближе, глубже в поцелуй, пытаясь стереть все барьеры, все «адаптации», все ледяные взгляды менеджера Кима. Это был поцелуй-вызов. Поцелуй-напоминание. Мы здесь. Мы – это мы. И это сильнее всего. Но реальность, жестокая и неумолимая, напомнила о себе слишком быстро. Где-то за дверью, в коридоре, громко хлопнула другая дверь. Послышались неясные голоса – смех Юны, спокойный тон Черён. Они возвращались. Рюджин и Йеджи отпрянули друг от друга как ошпаренные, разорвав поцелуй на полуслове, на полувздохе. Глаза их встретились – расширенные, испуганные, полные немого ужаса от того, что они натворили, и от того, что их могли застать. На губах Йеджи остался след от прикуса Рюджин, маленькая капелька крови, которую она инстинктивно слизнула кончиком языка, глядя на дверь с животным страхом. Рюджин действовала на автомате, движимая адреналином и годами тренировок по сокрытию истинных чувств. Она резко провела тыльной стороной ладони по своим губам, стирая следы чужой помады, ее глаза метнулись по залу, ища предлог, оправдание их близости. – Твой… твой шнурок! – выдохнула она, указывая дрожащим пальцем на действительно развязавшийся шнурок кроссовка Йеджи. Голос ее звучал неестественно громко, хрипло. Йеджи, все еще не в силах оторвать испуганный взгляд от двери, машинально посмотрела вниз. Она поняла. Поняла мгновенно. Игра началась снова. Смертельно опасная игра. – О… ох, – она наклонилась, делая вид, что завязывает шнурок, ее руки тряслись так, что она с трудом справилась с простым узлом. – Спасибо. Не заметила. Дверь в зал распахнулась. – Вот где вы! – впорхнула Юна, сияя. Но тут же замерла на пороге, её улыбка застыла, а глаза превратились в острые сканеры. Они пронзили Рюджин, потом Йеджи, скользнули по неестественно близкому расстоянию между ними, по опущенной голове Йеджи, по слишком яркому пятну на скуле Рюджин – следу, стёртому, но не до конца, по чуть взъерошенным вискам Йеджи. – ...Вы тут что, дрались? – шутка Юны прозвучала напряжённо, вымученно. Её взгляд задержался на мелкой царапине на шее Йеджи – след от цепочки, зацепившейся, когда Рюджин вцепилась в неё. – Или Йеджи снова пыталась доказать, что гибче? – Она попыталась влить в голос легкость, но не получилось. Рюджин засмеялась. Звук был резким, как треснувшее стекло. – Дрались? С этой неугомонной? Она чуть не свернула себе шею, споткнувшись о развязавшийся шнурок! – Рюджин жестом указала на кроссовки Йеджи, голос её звенел фальшивой бодростью. – Я еле успела крикнуть. Сердце до сих пор колотится! Напугала меня до смерти! Она нарочито хлопнула себя по груди, отступая на шаг от Йеджи, создавая ту самую «безопасную дистанцию». Внутри всё сжалось в ледяной ком. Ложь. Сплошная, жалкая ложь. Йеджи поднялась, наконец «завязав» шнурок. Она не смотрела ни на кого, уставившись в пол где-то у ног Юны. Щеки её пылали. – Да... глупо, – пробормотала она, голос глухой, сдавленный. – Не смотрела под ноги. Спасибо, Рюджин. – Последнюю фразу она выдавила с усилием, словно признаваясь в преступлении. Пальцы её слегка дрожали. В проёме двери, как тень, возникла Черён. Её аналитический взгляд скользнул по дрожащим рукам Йеджи, по тому месту, где Рюджин слишком старательно терла свои губы, по едва заметному, но знакомому ей блеску в глазах обеих – смесь паники и остаточного блаженства. В воздухе, несмотря на вентиляцию, витал едва уловимый, но знакомый Черён запах адреналина, пота и чего-то ещё... чего-то запретного и горько-сладкого, как смесь духов Йеджи и чего-то сугубо Рюджин. Она знала. Боже, она знала слишком хорошо. – Повезло, что рядом была Рюджин, – произнесла Черён ровно, без интонации. Её слова повисли в воздухе не как констатация факта, а как тяжёлый камень, брошенный в тихий пруд. Она подчеркнуто посмотрела на Йеджи, потом на Рюджин. – Но будьте осторожнее. Обе. – Взгляд Черён был стальным. – Ещё одна травма, даже такая "глупая", и менеджер Ким устроит нам ад кромешный. Особенно сейчас. – Она не стала уточнять "после чего", но её взгляд скользнул к Рюджин, напоминая о недавнем вынужденном простое, о настороженности агентства. Это был укол. Точный и болезненный. Особенно после всего, что было. Юна, всё ещё считывая напряжение, но не в силах понять его источник, попыталась спасти ситуацию, впрыгнув в образовавшуюся паузу с преувеличенной энергией: – Ну, раз все живы-здоровы, идёмте в то кафе на углу! Я умираю от голода! Ттокпокки, кимбап, и пусть будет очень острый! Нам всем нужна разрядка! – Она широко улыбнулась, но её глаза метались между Рюджин, Йеджи и непроницаемой Черён. Предложение повисло в воздухе. Рюджин почувствовала, как её сердце, только начавшее замедляться, снова забилось как бешеное. Кафе? Публичное место? Камеры? Люди?После только что случившегося – после того огня, страха и этой леденящей лжи – мысль о том, чтобы сидеть напротив Йеджи за столом, притворяясь просто «коллегами», казалась невыносимой пыткой. Йеджи резко подняла голову, её глаза, всё ещё влажные и расширенные от недавнего потрясения, встретились с взглядом Рюджин на долю секунды. В них читался тот же ужас. Она быстро отвела взгляд, сглотнув. – Я... я не очень голодна, – пробормотала она, голос хриплый. – И... устала. Может, лучше в общежитие? – В общежитие? – Юна фыркнула. – После такой репетиции? Мы умрём с голоду! И потом, менеджер Ким сказал, что сегодня «свободный» вечер, пока не начнутся утренние вокальные тренировки! Это шанс! – Она уперлась руками в бока. – Черён? Скажи им! Черён медленно перевела взгляд с Йеджи на Рюджин, потом на Юну. Её лицо было маской спокойствия, но в глубине глаз горел холодный, оценивающий огонь. Она видела всё: дрожь в руках Йеджи, неестественную бледность Рюджин под румянами страха, этот невидимый, но режущий воздух шнур напряжения между ними. – Кафе... – произнесла она наконец, медленно, взвешивая каждое слово. – Неплохая идея, Юна. Но. – Она сделала паузу, её взгляд стал тяжелым, предупреждающим, когда он снова остановился на Рюджин и Йеджи. – Мы идем всей группой. И мы идем расслабиться, а не создавать новые поводы для… беспокойства. Понятно? Нас могут узнать. Камеры телефонов везде. Будьте… осторожны. – Последнее слово она произнесла с особой чёткостью. Это был не совет. Это был приказ. И предупреждение. Я знаю. И это последнее предупреждение. Рюджин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Черён знала. И покрывала их. Пока что. Но её терпение было на пределе. Одно неверное движение, один взгляд, один жест – и всё. – Да, – выдавила Рюджин, заставляя себя кивнуть. – Конечно. Кафе. Звучит… хорошо. – Она попыталась улыбнуться Юне, но губы не слушались. Йеджи лишь молча кивнула, снова уставившись в пол. Её плечи были ссутулены, как будто под невидимым грузом. Дорога до кафе прошла в почти полном молчании. Юна болтала что-то о новом танцевальном челлендже, но её голос звучал фальшиво-весело в тяжёлой атмосфере. Джису шла рядом с Черён, тихо о чём-то переговариваясь, бросая на пару настороженные взгляды. Рюджин чувствовала каждый шаг Йеджи рядом, ощущала её тепло, её запах – тот самый, что был так близок в зале, смешанный теперь с запахом её страха. Дистанция между ними, которую так яростно насаждал менеджер Ким, казалась теперь невыносимой пропастью. Они могли идти плечом к плечу, но между ними стояла стена из страха, лжи и недавней, запретной близости. Кафе оказалось уютным, но довольно оживлённым. Аромат ттокпокки, жареных манду и кофе витал в воздухе. Несколько пар глаз с любопытством скользнули по ним, когда они вошли – узнали. Шёпот: «ITZY? Правда?». Юна сияюще помахала, Черён и Джису улыбнулись профессионально. Рюджин почувствовала, как Йеджи инстинктивно прижалась к ней, и тут же резко отшагнула, как от огня. Их усадили в полузакрытую кабинку в углу. Рюджин оказалась напротив Йеджи. Это было пыткой. Она видела каждую микротрещину в её маске: как Йеджи слишком сильно сжимала меню, как её взгляд бегал по столешнице, избегая встречи с её глазами, как она нервно теребила салфетку. Видела и след от её прикуса на её нижней губе – крошечный, почти незаметный, но для Рюджин пылающий, как клеймо. – Закажу всё самое острое! – объявила Юна, пытаясь растормошить стол. – Чтобы прогнать эту хандру! – Только без фанатизма, – сухо парировала Черён, её взгляд скользнул по бледному лицу Йеджи. – Некоторым из нас нужен покой, а не испытание на прочность желудка. Еда пришла. Яркая, ароматная. Но Рюджин не чувствовала голода. Каждый кусочек кимбапа казался безвкусным, ттокпокки – обжигающе острым, но не от перца, а от внутреннего пожара. Она механически подносила палочки ко рту, глядя куда-то поверх головы Йеджи, на плакат с корейской поп-группой на стене. Она чувствовала на себе взгляд Черён – тяжёлый, аналитический. Взгляд Джису – сочувствующий и тревожный. Взгляд Юны – всё ещё слегка растерянный. А Йеджи… Йеджи почти не ела. Она ковыряла ттокпокки палочками, делая вид, что пробует. Её рука дрожала, когда она поднесла стакан с водой к губам. Вода расплескалась, капля упала на стол. Она резко вытерла её салфеткой, сжав её в комок. – Всё в порядке? – спросила Джису мягко, положив руку на руку Йеджи. Йеджи вздрогнула, как от удара током. – Да! Да, просто… горячо. Очень остро. – Она попыталась улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. Её глаза неожиданно поднялись и встретились с глазами Рюджин. Всего на миг. Но в этом взгляде было всё: остатки огня, бездонный страх, изнеможение и немой вопрос: Как мы это переживем? Рюджин быстро опустила глаза, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Она взяла свой стакан, сделала большой глоток воды, пытаясь смыть предательскую дрожь в руках и ком в горле. Вода была ледяной. Как и страх внутри. – Нам пора, – неожиданно сказала Черён, отодвигая свою почти нетронутую тарелку. Её голос был спокоен, но не терпел возражений. Она посмотрела на часы. – Утренняя вокальная с Мин Хёном в семь. И нам всем, – её взгляд обвёл стол, задержавшись на Рюджин и Йеджи чуть дольше, – действительно нужен отдых. Осмысленный. Спокойный. Её слова «осмысленный», «спокойный» прозвучали как шифр. Возьмите себя в руки. Успокойтесь. Спрячьте это. Они вышли на прохладный вечерний воздух. Тайбэй сиял огнями, но для Рюджин всё было окрашено в серые тона страха и вины. Йеджи шла чуть впереди, рядом с Юной, её плечи были напряжены, спина неестественно прямой. Рюджин шла сзади с Черён, чувствуя её молчаливый упрёк и усталую поддержку одновременно. В лифте отеля они снова молчали. Юна зевнула, Джису уткнулась в телефон. Черён смотрела прямо перед собой. Йеджи стояла в углу, скрестив руки на груди, будто защищаясь. Рюджин чувствовала каждый её вздох, каждое движение. Когда лифт остановился на их этаже, Йеджи первой вышла, не оглядываясь, и почти побежала к своей комнате. – Спокойной ночи, – тихо сказала Черён, её взгляд скользнул по Рюджин. В нём было предупреждение и что-то похожее на жалость. – Постарайся поспать, Рюджин. Завтра важный день. Рюджин кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она прошла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Тишина оглушала. В ушах ещё стоял гул кафе, смех Юны, но главное – звук собственного бешеного сердца и тихий стон Йеджи, когда их губы встретились. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Запах Йеджи, её духов и пота, казалось, всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом одиночества и страха. Она там, за стенкой. Совсем рядом. И так бесконечно далеко. Она подошла к стене, разделявшей их комнаты, и прижала к ней ладонь. Холодная, безжизненная штукатурка. Ни тепла, ни ответа. Только тишина. Тишина, в которой эхом отдавался шёпот Черён: «Будьте осторожны». И её собственная клятва в пустом зале: «Мы выдержим».

***

Стена была холодной под ладонью Рюджин. Шершавая штукатурка не давала ответа, не передавала ни тепла, ни вибрации жизни по ту сторону. Только гулкая тишина отельного номера и собственное бешеное сердцебиение, отдававшееся в висках. Она там. За этим барьером из бетона и страха. Всего в метре. И целая вселенная запретов. Рюджин прижалась лбом к холодной поверхности, закрыв глаза. В памяти вспыхивали обжигающие кадры: вспотевшие виски Йеджи под неоновым светом зала, ее губы, такие мягкие и требовательные в поцелуе, капля крови на нижней губе – ее метка. А потом – ужас в глазах Йеджи, фальшивый смех, лживые слова о шнурке. И взгляд Черён. Этот взгляд. Он висел в воздухе тяжелее предупреждения менеджера Кима. «Я знаю. И это последнее предупреждение». Скрип пружин матраса донесся из-за стены. Рюджин замерла. Йеджи ворочалась. Не спала. Как и она. Каждый шорох был сигналом, криком о помощи в немом эфире. Рюджин стиснула зубы. Ее рука сама потянулась к телефону – к их старому, опасному каналу. Скрытый номер. Одно сообщение. «Ты… не спишь?» Она замерла с пальцем над экраном. Проследят. Услышат. Черён предупредила. «Осмысленный отдых». Но тишина за стеной была невыносимой. Она представляла Йеджи – сжавшуюся в комок под одеялом, кусающую губу до крови, чтобы не зарыдать. Как она сама час назад. Внезапно – тихий, прерывистый звук. Почти неслышный стон. Или… всхлип? Рюджин прильнула ухом к стене. Снова тишина. Потом – еще один приглушенный звук. Йеджи плакала. Тихо, отчаянно, зарывшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал. Всё внутри Рюджин сжалось в ледяной ком. Боль, гнев, бессилие – все смешалось в один клубок, подступающий к горлу. Она больше не могла. Не могла стоять здесь, за этой чертовой стеной, пока Йеджи разваливается на части в одиночестве из-за их любви, их риска. Из-за системы, которая превращала самое чистое чувство в преступление. Она резко оттолкнулась от стены. Разум кричал об опасности: Камеры в коридоре! Мин! Охрана! Черён рядом! Но сердце, переполненное болью за Йеджи, заглушало все предостережения. Ноги сами понесли ее к двери. Рука дрожала, когда она поворачивала ручку. Коридор был пуст и освещен тусклыми ночниками. Лишь далеко в конце мелькнула тень – возможно, дежурный. Рюджин, не дыша, проскользнула к двери Йеджи. Сердце колотилось так, что, казалось, звук разносится по всему этажу. Она подняла руку, чтобы постучать… и замерла. Что, если она не одна? Что, если Черён у нее? Что, если Мин проверяет номера? Страх сжал горло. Но из-за двери снова донесся тот же приглушенный, разбивающий сердце всхлип. Рюджин сжала кулаки. Ногти впились в ладонь, боль придала решимости. Она постучала. Три тихих, но четких удара. Не «тук-тук-тук» охраны. Их старый сигнал. Из времен общежития, когда они тайком бегали друг к другу ночью. Тишина за дверью стала абсолютной. Даже плач оборвался. Рюджин прислушалась, прижавшись лбом к дереву. Шаги? Нет. Только учащенное дыхание – или ей показалось? Потом – щелчок замка. Дверь приоткрылась на сантиметр. В щели – один испуганный, заплаканный глаз Йеджи. Красный, опухший. – Рюджин? – шепот был хриплым, полным недоверия и надежды. – Ты… что ты делаешь? Тебя же… – Пусти, – прошептала Рюджин, толкая дверь сильнее, проскальзывая внутрь, пока Йеджи не успела опомниться. Она захлопнула дверь за спиной, повернув замок. Глупо. Безумно опасно. Комната была в полумраке, освещена только городскими огнями из окна. Йеджи отступила, обхватив себя руками, как бы пытаясь стать меньше. На ее лице застыла маска ужаса и немого вопроса. След от поцелуя на губе был отчетливо виден даже в темноте. – Ты сошла с ума? – выдохнула Йеджи, голос сорвался. – Если тебя увидят… Если нас увидят… Черён… Мин… – Я слышала, как ты плачешь, – перебила ее Рюджин. Голос ее дрожал, но был твердым. Она сделала шаг вперед. Йеджи отступила к кровати. – Я слышала, как ты задыхаешься. За этой... чертовой стеной. И я больше не могла. Не могла стоять там, зная, что ты разваливаешься на куски одна из-за... из-за нас. Йеджи сжалась, словно от удара. Ее защитная поза – скрещенные руки, ссутуленные плечи – дрогнула. В глазах, помимо страха, мелькнуло что-то неуловимое – облегчение? Отчаяние? – Но мы... мы не можем... – она прошептала, отводя взгляд. – Черён сказала... "осмысленный отдых". А это... это безумие! – Безумие – это жить в полуметре друг от друга и притворяться чужими! – Рюджин бросила слова как нож. Она была уже в шаге от Йеджи, чувствуя исходящее от нее тепло, запах ее слез и шампуня, такой знакомый и такой запретный. – Безумие – это целовать тебя, как утопающий глоток воздуха, а потом врать всем, что ты споткнулась о шнурок! Безумие – это видеть, как они разрывают тебя изнутри, и ничего не делать! Ее рука дрогнула, потянувшись к лицу Йеджи, к той самой капле, что застыла на щеке. Йеджи замерла, не отстраняясь, ее дыхание стало прерывистым. Глаза, полные слез, смотрели на Рюджин с немым вопросом и мольбой. – Мы не можем так, – прошептала Йеджи, но это уже не был протест. Это была констатация невыносимой правды. – Они нас сожрут. Менеджер Ким... агентство... фанаты, если узнают не то... – Голос ее снова дрогнул. – Пусть сожрут! – Рюджин выдохнула с яростью, которая копилась неделями. Но тут же ее выражение смягчилось, превратившись в мучительную нежность. Ее пальцы, наконец, коснулись щеки Йеджи, осторожно, как хрупкого фарфора, стирая слезу. – Но не сейчас. Не в эту секунду. Сейчас... сейчас ты здесь. И я здесь. И между нами нет камер. Нет Мидзи. Нет менеджера Кима. Нет этой проклятой дистанции. Только ты и я. И наша правда. Ее большой палец нежно провел по опухшей нижней губе Йеджи, по тому месту, где остался след ее прикуса. Йеджи содрогнулась, губы ее дрогнули. – Наша правда... – она повторила шепотом, как заклинание. И в ее глазах, наконец, вспыхнул ответный огонь – не страха, а того самого, что горел в пустом зале. Огня, который был сильнее всех правил. Она наклонила голову, прижавшись щекой к ладони Рюджин. – Она так больно ранит... – Знаю, – прошептала Рюджин, приближаясь так, что их лбы почти соприкоснулись. Она чувствовала дрожь, бегущую по телу Йеджи. – Знаю, малыш. Но я здесь. Я с тобой. Не вранье. Не шифры. Просто я. Йеджи закрыла глаза, глубокий, сдавленный вздох вырвался из ее груди. Она неловко, почти по-детски, уткнулась лицом в плечо Рюджин. Ее руки медленно, неуверенно обвили Рюджин за талию, сначала слабо, потом сжимая с отчаянной силой, как будто боясь, что ее отнимут. – Держи меня, – прошептала она в ткань футболки Рюджин, голос был глухим, разбитым. – Пожалуйста. Просто... держи. Пока можешь. Рюджин ответила немедленно, крепко обняв ее, погрузив лицо в темные волосы Йеджи. Она чувствовала, как то напряжение, что сковывало Йеджи неделями, начало медленно растекаться под ее прикосновениями, сменяясь глубокой, измученной дрожью. Они стояли посреди комнаты, в лунном свете, пробивающемся сквозь шторы, две фигуры, слившиеся в одно целое – уставшее, напуганное, но неразрывное. Никаких слов. Только тихие всхлипы Йеджи, прерывистое дыхание Рюджин и бешеный стук двух сердец, бьющихся в унисон против всего мира. Рюджин гладила ее спину, шепча бессвязные слова утешения, обрывки обещаний: "Все будет... Я здесь... Я не отпущу...". Она чувствовала каждую косточку под тонкой тканью пижамы, каждую впадинку, оставленную стрессом и недоеданием. Йеджи казалась такой хрупкой в ее объятиях, такой сломленной системой, которая требовала от нее быть нечеловечески сильной. И в этой хрупкости была страшная, обжигающая правда, ради которой Рюджин рискнула всем. Время потеряло смысл. Могли пройти минуты или часы. Дрожь Йеджи постепенно стихла, ее дыхание стало глубже, ровнее. Она не отпускала Рюджин, но ее хватка ослабла, сменившись тяжестью почти беспамятной усталости. – Не уходи, – пробормотала она в полусне, губы коснулись ключицы Рюджин. – Не сейчас. Не... – Не уйду, – твердо прошептала Рюджин, хотя разум уже бил тревогу. Рассвет. Репетиция. Камеры. – Я здесь.

***

Рассвет наступал неумолимо. Первые бледные полосы света пробивались сквозь щели в шторах, рассекая полумрак комнаты. Они лежали на узкой кровати, тесно прижавшись друг к другу, как дети во время грозы. Йеджи, измученная слезами и напряжением недель, наконец погрузилась в беспокойный сон, ее дыхание стало глубже, но все еще прерывистым. Голова ее покоилась на плече Рюджин, рука бессознательно сжимала складку ее футболки. Рюджин не спала. Она лежала на спине, глядя в потолок, по которому плясали отражения проезжающих машин. Ладонь ее медленно, гипнотически гладила спину Йеджи, чувствуя под тонкой тканью пижамы выступающие позвонки, следы недоедания и стресса. Каждая минута была украденной. Каждое биение ее сердца отсчитывало время до неминуемой катастрофы. 5:47. Вокальная репетиция с Мин Хёном в семь. Но уже в шесть тридцать в коридоре зашевелится жизнь: ассистенты, охрана, вездесущий Мин с его каменным лицом. Мысль о том, что ее могут увидеть выходящей из комнаты Йеджи на рассвете, вызывала леденящий ужас. Это был бы не просто промах. Это был бы конец. Для них обеих. Для ITZY. Но как оторваться? Как оставить Йеджи здесь одну, в этом холодном, стерильном номере, когда она только сейчас обрела хоть каплю покоя? Рюджин чувствовала, как каждое легкое движение, каждая попытка освободить руку вызывала сдавленный стон спящей Йеджи и усиливало хватку на ее футболке. "Не уходи..." – эхом отзывался в памяти ее сонный шепот. Осторожно, с бесконечной нежностью, Рюджин наклонилась, коснувшись губами виска Йеджи. Кожа была горячей, влажной от недавних слез. Она вдохнула ее запах – смесь слез, шампуня и чего-то неуловимо своего. Этот запах был ее домом в этом аду. – Мне надо идти, малыш, – прошептала она так тихо, что слова потерялись в тиканье настенных часов. – Но я здесь. Всегда. Помнишь? Всегда. Она начала медленно, миллиметр за миллиметром, высвобождать свою футболку из сжатой руки Йеджи. Каждое движение было мукой. Йеджи хмурилась во сне, ее губы шевелились, издавая неслышный протест. Рюджин задержала дыхание, готовая замереть при малейшем признаке пробуждения. Наконец, ткань освободилась. Она застыла на мгновение, наблюдая, как пальцы Йеджи бессознательно сжимаются в пустоте, ищущей опоры. Нельзя было уйти, не оставив частичку себя. Глаза Рюджин упали на свое запястье. Там, поверх эластичной повязки, тускло поблескивала в полумраке тонкая серебряная цепочка. Простая, без подвесок. Та самая, которую она носила годами, с самого дебюта. Йеджи часто ловила на ней взгляд во время репетиций, иногда в шутку дергала за нее, когда хотела привлечь внимание. "Твоя счастливая?", – спрашивала она как-то. Рюджин тогда лишь улыбнулась в ответ. Цепочка была не счастливой. Она была её. Частичкой того, что оставалось настоящим под слоями грима и сценических костюмов. Решение пришло мгновенно, острое и неоспоримое. С бесконечной осторожностью, боясь разбудить, Рюджин скользнула с кровати. Серебро было прохладным под ее дрожащими пальцами. Застежка – крошечная, капризная – поддалась не сразу. Сердце колотилось, отдаваясь гулким эхом в тишине. Щелк. Тихий звук показался ей оглушительным. Йеджи вздрогнула во сне, губы ее шевельнулись, но не разомкнулись. Рюджин затаила дыхание. Потом, бережно, как святыню, взяла расслабленную кисть Йеджи. Ладонь была теплой, влажной от сна, линии на ней казались такими хрупкими. Рюджин разжала пальцы Йеджи – вялые, покорные – и вложила в них сверкающую змейку цепочки. Серебро было холодным на контрасте с кожей. Она сомкнула пальцы Йеджи вокруг металла, почувствовав, как та бессознательно сжала кулачок, удерживая незнакомый предмет. – Держись, – прошептала Рюджин так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. Она наклонилась, коснувшись губами лба Йеджи. Кожа пахла слезами и сном. – Я здесь. Всегда. Ей нужно было уходить. Сейчас. Прямо сейчас. Но ноги не слушались. Она смотрела, как Йеджи во сне прижимает сжатый кулак с цепочкой к груди, к сердцу. Как ее лицо, искаженное до этого следами страдания, чуть разгладилось, обретя тень покоя. Этот жест – кулак у сердца, сжимающий ее серебро – пронзил Рюджин острее любой боли в запястье. Это было их тайное рукопожатие. Их клятва на рассвете. Шаг назад. Еще один. Рюджин добралась до двери, прислушалась. За дверью – мертвая тишина коридора. Пока что. Поворот замка показался самым громким звуком в ее жизни. Щелк. Она приоткрыла дверь, проскользнула в щель, задержавшись на мгновение, чтобы бросить последний взгляд на темный силуэт на кровати. Потом дверь тихо закрылась. Холод пустого коридора обжег кожу. Рюджин прислонилась к своей двери, дрожа как осиновый лист. В ушах звенело. Она вставила ключ-карту в щель, толкнула дверь и ввалилась в свою стерильную, бездушную комнату. Заперлась на все замки. Прислонилась спиной к холодному дереву, съезжая вниз, пока не оказалась сидящей на полу. Тишина собственной комнаты оглушала после шепота, тепла и дрожи Йеджи. Холод линолеума под коленями проникал сквозь тонкую ткань пижамы, но Рюджин его не чувствовала. Все ее существо было сжато в комок ледяного страха и адреналинового похмелья. Она прижала ладони к лицу – они пахли Йеджи. Слезами, сном, шампунем. И под этим – сладковатым, едва уловимым – металлическим запахом ее собственной цепочки, которую она только что оставила там, в сжатом кулаке спящей девушки. Безумие. Чистейшее безумие. Слова Черён эхом ударили в виски: «Осмысленный отдых». А она... она перешла все границы. Не просто нарушила дистанцию – она взорвала ее изнутри, ворвавшись в самое сердце запретной зоны. И оставила там вещественное доказательство – кусочек себя, серебряную ниточку ее жизни до ITZY, до всей этой игры. Сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из груди. Она прислушалась к коридору. Тишина. Пока что. Но скоро... скоро зашевелится жизнь. Шаги ассистента, проверяющего номера. Мин с его каменным лицом. Черён, идущая на репетицию первой, всегда пунктуальная. Если кто-то видел... Если камера в коридоре зафиксировала... Рюджин вскочила на ноги, ощущая слабость в коленях. Она метнулась в ванную, включила ледяную воду и сунула лицо под поток. Холод обжег, заставив вздрогнуть. Она терла щеки, губы, шею – стирая невидимые следы Йеджи, запах ее волос, прикосновения. Вода стекала по лицу, смешиваясь с предательской влагой, выступившей на глазах. Не слезы. Просто реакция на холод. Просто реакция. Она посмотрела в зеркало. Лицо казалось чужим: бледное, с синяками под глазами от недосыпа, взгляд – дикий, испуганный. 5:58. Время утекало сквозь пальцы. Она натянула тренировочный костюм на дрожащие руки, машинально заплела волосы в тугой хвост, стараясь не думать о том, что где-то за стеной Йеджи просыпается с серебряной змейкой в кулаке. Что она почувствует? Ужас? Нежность? Панику от осознания риска? Она должна спрятать ее. Сразу же. Легкий стук в дверь заставил ее вздрогнуть так, что сердце ушло в пятки. – Рюджин? Ты готова? – Голос Черён. Спокойный, ровный. Слишком ровный. Рюджин сделала глубокий вдох, пытаясь загнать страх куда-то глубоко внутрь, подальше от глаз. Она распрямила плечи, заставила лицо принять нейтральное выражение и открыла дверь. Черён стояла на пороге, уже одетая для репетиции, с сумкой через плечо. Ее взгляд скользнул по лицу Рюджин – быстро, как сканер, задержавшись на секунду на ее слишком ярких глазах, на легкой отечности век. Ни слова. Ни вопроса. Но Рюджин почувствовала этот взгляд как физический удар. Он видел. Видел всё. Усталость, страх, остаточную дрожь адреналина. Видел то, что она пыталась смыть холодной водой. – Готова, – выдавила Рюджин, голос звучал хрипло. Она схватила свою бутылку с водой и сумку. – Пошли. Черён кивнула, повернулась и пошла к лифту. Рюджин последовала за ней, чувствуя, как каждый шаг по коридору отдается гулким эхом в ее пустой голове. Она не смела даже взглянуть в сторону двери Йеджи. Она там. Проснулась? Лифт опускался в тишине. Черён смотрела на цифры, меняющиеся над дверью. Рюджин уставилась в пол, сжимая ручку сумки до побеления костяшек. – Как рука? – внезапно спросила Черён, не поворачивая головы. Рюджин вздрогнула. – Лучше. Готова работать. – Это хорошо, – произнесла Черён. Пауза. Лифт остановился. Двери открылись. Черён вышла первой, но замедлила шаг, позволяя Рюджин поравняться. Когда они шли по холлу к выходу, где их ждал микроавтобус, Черён тихо, так, чтобы слышала только Рюджин, добавила: – Ночью... был шум. В коридоре. Охрана патрулировала. Будь осторожнее. Осмысленнее. Каждое слово было гвоздем, вбитым в крышку гроба. Охрана патрулировала. Шум. Значит, могли слышать? Видеть? Черён не просто знала – она предупреждала. Последний раз. Рюджин кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ком в горле мешал дышать. В микроавтобусе царила сонная тишина. Юна дремала, уткнувшись в окно. Джису листала телефон. Йеджи... Йеджи сидела сзади, одна. Она смотрела в окно на пробуждающийся город, ее профиль был непроницаем. На ней была худи с капюшоном, натянутым так, что скрывала часть лица. Рюджин не видела ее глаз. Не видела, дрожат ли ее руки. Но она чувствовала ее присутствие, как раскаленный укол в спине. Рюджин села рядом с Черён, у окна. Она прижалась лбом к прохладному стеклу, закрыв глаза, делая вид, что спит. Но за веками стояли не сны, а кадры ночи: испуганный глаз в щели двери, дрожь Йеджи в ее объятиях, серебристый блеск цепочки в сжатом кулаке. И слова Черён: "Будь осторожнее. Осмысленнее". Это был приговор. Приговор их минуте слабости, их краденому утешению. Микроавтобус тронулся. Рюджин открыла глаза. В отражении в окне она мельком увидела Йеджи, поднявшую голову. Их взгляды встретились в тусклом стекле – на долю секунды. Глаза Йеджи были огромными, темными, полными немого вопроса и... чего-то еще. Нежности? Страха? Благодарности? Или просто отражения городских огней? Она не могла разобрать. Но в них не было прежней ледяной отстраненности. Была связь. Хрупкая, трепещущая, но связь. Тайная нить, протянутая через холодное стекло, через ряды сидений, через страх и предупреждения. Йеджи отвела взгляд первой, снова уткнувшись в окно. Но Рюджин заметила, как ее рука, лежащая на коленях, сжалась в кулак под широким рукавом худи. Или ей показалось? Или она знала? Рюджин снова закрыла глаза, но теперь не от страха. От потребности удержать этот миг. Миг немого признания в отражении. Миг, когда их "всегда", запечатанное серебряной цепочкой и риском быть пойманными, казалось сильнее леденящего страха. Оно было их щитом. Хрупким, как паутина, но единственным. Она сжала собственные руки на коленях, чувствуя пульсацию в том месте, где раньше лежала цепочка. На запястье теперь была только эластичная повязка. И пустота. Но и сила. Сила того, что она отдала. Что они разделили. Даже если это стоило им всего. Дорога до репетиционной студии казалась одновременно мгновением и вечностью. Впереди был день. Новые репетиции. Новые взгляды Мина. Новые усилия притворяться. Но теперь в кармане ее души лежало не только украденное воспоминание о ночи, но и отражение в окне – немое обещание, что они все еще "мы". Даже когда их разлучали правила, страх и эта бесконечная игра в идеальных идолов. Пламя, зажженное в темноте чужой комнаты, тлело. И пока оно тлело, они могли идти дальше. Шаг за шагом. Взгляд за взглядом. Поцелуй за укра денным поцелуем. Ради музыки. Ради Мидзи. Ради ITZY. Ради того дня, когда "всегда" перестанет быть тайной, спрятанной в сжатом кулаке на рассвете.

***

Пыль хореографического зала висела в лучах утреннего солнца, проникавших сквозь высокие окна. Воздух гудел от включенных вентиляторов и приглушенных шагов. Рюджин стояла у станка, разминая запястье – туго перетянутое, но уже без острой боли. Каждое движение было выверенным, осторожным. "Осмысленный отдых" закончился. Начиналась новая фаза испытаний: доказать, что она все еще незаменима. Доказать агентству. Доказать... себе. – С места! – крикнул тренер, хлопая в ладоши. – Групповой блок, с начала! Рюджин, фокус! Ты отстаешь на вступление! Музыка грянула – резкая, требовательная. Рюджин вписалась в ряд, синхронизируя дыхание с ритмом. Она ловила отражения в зеркалах: Черён – точная, как метроном; Юна – взрывная; Джису – собранная. Йеджи... Йеджи двигалась с какой-то новой, почти яростной точностью. Ее взгляд был направлен строго вперед, в зал, который существовал лишь в их воображении сейчас. Ни единого лишнего движения. Ни единого взгляда в сторону Рюджин. Профессиональная дистанция. Не лед, а броня. Рюджин подстроилась под этот ритм. Ее тело помнило каждую связку, каждый поворот, даже после вынужденного перерыва. Но энергия была иной. Не та искра, что рождалась в танце с Йеджи, когда они читали малейшие нюансы друг друга, а холодный, отточенный до блеска механизм. Она была винтиком. Важным, но заменимым. Мысль жалила, но придавала сил. Не заменим. Не позволю. Во время сложного вращения их спины на миг соприкоснулись. Микросекундный контакт. Рюджин почувствовала мгновенное напряжение в мышцах Йеджи, ее резкий вдох. Но ни паузы, ни сбоя. Йеджи продолжила движение, будто ничего не случилось. Рюджин – тоже. Только ладони под вспотевшей повязкой сжались. Держись. Мы держимся. Перерыв. Воздух наполнился звуками откручиваемых крышек бутылок и тяжелого дыхания. Рюджин отошла к окну, делая вид, что смотрит на город. В отражении стекла она видела, как Йеджи опустилась на пол рядом с Черён, протянув руку за бутылкой воды. Их пальцы не коснулись. Черён просто подвинула воду ближе. – Ты сегодня... мощная, – услышала Рюджин голос Черён, обращенный к Йеджи. Голос был ровным, без особой теплоты, но в нем звучало признание. – Как будто всю злость в танец вложила. Йеджи лишь кивнула, отпивая воду. Глаза ее были прищурены от усталости или чтобы скрыть что-то внутри. Она не ответила. Не посмотрела в сторону Рюджин. Но в этом молчании, в этой сдержанной силе было что-то новое. Не сломленность, а решимость. Огонь не погас. Его просто загнали глубже, превратив в топливо для выживания. Рюджин отвернулась от окна. В ее собственной усталости появилась тень гордости. Вот она. Моя Йеджи. Не сломленная. Борящаяся. По-своему.

***

Новый этап промоушена обрушился на них лавиной. Не просто концерты или фанмитинги, а глобальное продвижение. Япония. Таиланд. Планировались США. Интервью с международными медиа, съемки для глянца, бесконечные перелеты. JYP бросал их на самый передовой фронт завоевания рынка. Это означало еще больше глаз, еще больше камер, еще меньше личного пространства. В токийском отеле их номера были на разных этажах. "По соображениям безопасности и эффективного отдыха", – как сухо пояснил Мин, вручая ключ-карты. Рюджин даже не стала смотреть на Йеджи. Она видела, как та сжала карточку в руке, костяшки побелели. Расписание было расписано по минутам. Интервью, фотосессии, репетиции на незнакомых площадках. Их взаимодействие на сцене и перед камерами стало безупречным. Холодным. Эффектным. Химия, о которой раньше шептались фанаты, трансформировалась во что-то иное – в синхронность высокооплачиваемых профессионалов. Они обменивались репликами в групповых интервью, улыбались на совместных фото, но между ними всегда стоял невидимый щит. Черён стала их негласным буфером, мастерски направляя разговоры, перехватывая неудобные вопросы, физически вставая между ними, когда это требовалось. Джису и Юна создавали фон веселья и легкой хаотичности, отвлекая внимание. Однажды, после изматывающей съемки для японского модного журнала, где их наряжали в неудобные, стесняющие движения наряды и заставляли часами держать неестественные позы, они возвращались в отель в микроавтобусе. Было поздно. Юна дремала, опершись на Джису. Черён что-то печатала в телефоне, брови сдвинуты. Йеджи сидела у окна, ее отражение в темном стекле было размытым пятном усталости. Рюджин смотрела на это отражение. И вдруг Йеджи... пошевелилась. Не повернула голову. Просто ее рука, лежавшая на сиденье, медленно, почти незаметно сдвинулась на несколько сантиметров в сторону прохода. Ладонь лежала открытой. Вверх. Сердце Рюджин екнуло. Она огляделась. Водитель смотрел на дорогу. Черён была погружена в телефон. Юна и Джису спали. Рюджин замерла на секунду. Потом ее собственная рука, лежавшая на коленях, так же медленно, с бесконечной осторожностью, соскользнула вниз. Она протянула ее к центру прохода, не дотрагиваясь до сиденья, только пальцы... и коснулась кончиками мизинца открытой ладони Йеджи. Контакт длился меньше секунды. Тепло. Легкая дрожь. И мгновенное отдергивание. Рука Йеджи вернулась на колено, сжалась в кулак. Рюджин убрала руку, прижав к животу. В груди бушевал ураган. Никто не заметил. Никто не мог заметить. Это был не поцелуй, не объятие. Это было прикосновение мизинцами. Крошечная, невидимая ниточка, брошенная через пропасть усталости, страха и океана людей, разделявших их. Знак: Я здесь. Я помню. Ты не одна. Больше в той поездке ничего не было. Но этого касания хватило. Оно горело тихим угольком где-то под грудной костью, напоминая, что под броней профессионализма все еще бьются два живых сердца.

***

Возвращение в Корею не принесло облегчения. Напротив. Агентство, довольное их "собранностью" и "безупречным профессионализмом" во время промо-тура, нагрузило их новым проектом: реалити-шоу. "ITZY: За кулисами ритма". Камеры должны были сопровождать их почти круглосуточно, показывать "настоящую" жизнь группы: репетиции, быт, смешные моменты, "сестринскую" поддержку. Для Рюджин и Йеджи это был кошмар, облеченный в форму "золотой возможности для роста популярности". Каждая секунда под прицелом. Каждая шутка, каждый взгляд, каждое неосторожное слово могли быть вырваны из контекста, раздуты, истолкованы. Первый день съемок. Камеры ворвались в их общежитие, в репетиционный зал, даже в машину по дороге на радиоэфир. Рюджин чувствовала себя загнанным зверем. Она улыбалась, шутила с Юной, помогала Джису поправить микрофон, обсуждала с Черён график. И все время – кожей – чувствовала присутствие Йеджи. И все время держала ту самую "грань". Во время совместного приготовления ужина для шоу Рюджин и Йеджи оказались у одной плиты, готовя соус для ттокпокки. Камеры висели над ними, сбоку, оператор ловил крупные планы. – Рюджин, передай, пожалуйста, кунжутное масло, – попросила Йеджи, глядя в кастрюлю, а не на нее. Голос был ровным, вежливым. Как коллега коллеге. – Конечно, – Рюджин протянула бутылку. Их пальцы не коснулись. Она почувствовала, как оператор приближается, пытаясь поймать момент "взаимодействия". – Осторожно, не переборщи, а то будет слишком жирно. – Спасибо за совет, – кивнула Йеджи, капнув масла. Она помешала соус. – Как думаешь, паприки хватит? – Она подняла ложку, не пробуя, повернулась к Рюджин. Их взгляды встретились. В объективе камеры это должно было выглядеть как мимолетный, рабочий контакт. Но Рюджин увидела в глазах Йеджи не вопрос о паприке. Она увидела усталость. Видела тень той ночи. Видела вопрос: Как долго? – Дай попробую, – Рюджин сделала шаг вперед, взяла другую ложку из стоящей рядом подставки, зачерпнула немного соуса. Она дунула, поднесла ко рту. – Ммм... Огонь! Но паприки... еще щепотку. Для цвета. – Она улыбнулась в камеру. – Мы же любим, когда ярко! Йеджи улыбнулась в ответ. Улыбка дошла до глаз. Настоящая? Или еще одна часть спектакля? Рюджин не знала. Но в этом обмене репликами о соусе, под прицелом камер, они нашли способ быть рядом. Говорить. Смотреть друг на друга. Пусть и сквозь призму "кулинарного шоу". Это было их крошечное убежище в самом центре цирка. Позже, когда съемочная группа ненадолго отвлеклась на комичный эпизод с Юной и подгоревшим кимбапом, Йеджи, стоя у раковины, тихо проронила, не глядя на Рюджин: – Тот соус... он был хорош. Рюджин, вытирая стол, ответила так же тихо: – Да. Острый. Но сбалансированный. Больше слов не было. Но в этих фразах о соусе звучало что-то большее. Признание. Благодарность за тот миг нормальности под камерами. За то, что они все еще могут найти общий язык, пусть и на языке паприки и кунжутного масла.

***

Ночь после съемок. Общежитие опустело – съемочная группа ушла, участницы разошлись по комнатам. Рюджин сидела на своей кровати, глядя на стену, за которой была Йеджи. Телефон молчал. Цепочка... она не спрашивала. Не напоминала. Та ночь, то прикосновение мизинцами в автобусе, этот взгляд у плиты – они стали их новой, хрупкой реальностью. Более тихой. Более осторожной. Но реальностью. Она взяла гитару, стоявшую в углу. Редкий момент, когда она позволяла себе играть не для работы, а для души. Пальцы сами нашли простую, грустную мелодию. Она не пела. Просто играла. Выпуская в звуки всю накопившуюся тоску, усталость, страх и... странную, упрямую надежду. Играла недолго. Потом положила гитару. Включила ноутбук, открыла официальный аккаунт ITZY. Прокрутила ленту. Фото со съемок сегодняшнего шоу. Они с Йеджи у плиты. Йеджи смотрит на соус, она – на Йеджи. Подпись: "Наши шеф-повара в действии! Кто попробует первым наш 'острый' соус? #ITZY #BehindTheBeat #CookingChaos". Комментарии. Тысячи. Восторги. Смайлики. И среди них: "Ryeji у плиты 😭😭😭 они так стараются не смотреть друг на друга, но это бесполезно!!!" "Йеджи посмотрела на Рюджин, когда та пробовала соус! Вы видели??? МИЛОТИЩА!!!" "Они просто коллеги, прекратите выдумывать! Но готовят они ужасно, да 😂" "Эти взгляды... они говорят больше, чем слова." Рюджин закрыла ноутбук. Горло сжалось. Даже их попытки быть просто "коллегами" под прицелом камер фанаты читали по-своему. Искали то, чего жаждали увидеть. Их тайна, их боль, их любовь – все это превращалось в контент. В хештеги. В повод для споров. Она подошла к окну. Город сиял внизу. Огромный, безразличный. Где-то там были Мидзи, которые любили их музыку, их танец, их образ. А где-то – те, кто любил их вместе, даже не подозревая, какую цену за это "вместе" они платят. За стеной – тишина. Йеджи молчала. Но Рюджин знала – она не спит. Она тоже чувствует этот груз. Этот нескончаемый спектакль. Она прижала ладонь к холодному стеклу. Не к стене, разделявшей их комнаты, а к окну, за которым был мир. Мир, который требовал от них быть идеальными идолами, безупречными коллегами, "сестрами". Но там, в глубине, под слоями масок и страха, они были просто Рюджин и Йеджи. Две девушки, которые любили друг друга. Вопреки системе. Вопреки правилам. Вопреки всему.

***

Съемки реалити-шоу превратились в изощренную пытку. Камеры, словно ненасытные хищники, преследовали их повсюду: в крошечной кухне общежития, где они пытались приготовить рамен под восторженные комментарии продюсера; в машине по пути на бесконечные радиоэфиры; даже в углу репетиционного зала во время пятиминутного перерыва, когда они просто пытались отдышаться. Каждый вздох, каждая смена выражения лица, каждый неосторожный взгляд в сторону Йеджи – все фиксировалось, все могло быть использовано. Рюджин научилась существовать в двух плоскостях одновременно. На поверхности – улыбчивый, энергичный идол: она дурачилась с Юной, серьезно обсуждала хореографию с Черён, заботливо поправляла микрофон Джису. Под поверхностью – постоянный, изматывающий контроль. Контроль над мышцами лица, чтобы улыбка не дрогнула в неподходящий момент. Контроль над глазами, чтобы они не задерживались на Йеджи дольше доли секунды. Контроль над руками, чтобы они не потянулись поправить ей прядь волос, как делали это тысячу раз раньше. Йеджи отвечала ей той же монетой. Ее профессионализм стал ледяным и безупречным. Она двигалась по съемочной площадке и сцене с отточенной грацией, ее ответы в интервью были гладкими, как отполированный камень. Только Рюджин, зная каждую ее микро-мимику, улавливала мгновенные вспышки усталости в глазах, едва заметное напряжение в уголках губ, когда камера ловила их в одном кадре. Они стали мастерами искусства "быть рядом, но не вместе". Один эпизод шоу снимали в парке аттракционов. "Спонтанный отдых для сплочения команды!" – вещал сценарист. Камеры следовали за ними, пока они катались на американских горках (Рюджин визжала с Юной, изображая восторг), ели гигантскую сладкую вату (Йеджи аккуратно отщипывала кусочки, будто разбирала бомбу), стреляли в тире (Черён показала неожиданно меткий глаз). Затем пришло время "аттракциона доверия" – огромных качелей-лодочек, раскачивающихся на цепях. – Пары! – скомандовал режиссер. – Йеджи и Рюджин – вы в эту! Джису и Юна – в соседнюю! Черён, ты с оператором! Рюджин почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Тесная скамейка. Ремни безопасности, прижимающие их плечом к плечу, бедра к бедрам. И камеры – спереди, сзади, сверху на кране, даже крошечная GoPro на перекладине перед ними. Ловушка. Они молча сели, застегнули ремни. Деревянное сиденье было узким. Их тела соприкасались по всей длине – от плеча до колена. Тепло Йеджи проникало сквозь тонкую ткань джинсов и футболки. Рюджин сжала поручни до побеления костяшек, глядя прямо перед собой. Она чувствовала каждое мелкое движение Йеджи, каждый ее вдох. Запах ее духов – легкий, цветочный, такой знакомый – смешивался с запахом машинного масла и сладкой ваты. – Готовы? Поехали! – закричал оператор. Лодка дернулась и понеслась вверх, набирая высоту. Ветер свистел в ушах. Рюджин зажмурилась на секунду от неожиданности, потом заставила себя открыть глаза и улыбнуться в ближайшую камеру. Рядом Йеджи вскрикнула – коротко, естественно, от испуга и адреналина. Их руки на поручнях оказались в сантиметре друг от друга. Лодка достигла верхней точки и ринулась вниз. Невесомость. Живот ушел в пятки. Инстинктивно, одновременно, их руки соскользнули с поручней и вцепились друг в друга. Не за руки. За предплечья. Крепко, до боли. Как цепляются за спасительную соломинку в падении. Это длилось мгновение. Лодка выровнялась, пошла на новый виток. Они отдернули руки, как от огня, снова ухватившись за поручни. Рюджин бросила взгляд на Йеджи. Та смотрела вперед, губы сжаты, щеки пылали – от ветра? От страха? От стыда? От этого мгновенного, инстинктивного прикосновения? Камеры, конечно, все зафиксировали. Крупный план их сплетенных на миг рук. Выражение лиц в момент падения – неигровой, животный страх и взаимозависимость. Вечером, просматривая сырой материал в монтажной, Рюджин увидела этот момент в замедленном повторе. Их лица, искаженные ветром и свободным падением. Их руки, впивающиеся друг в друга. И главное – взгляд Йеджи, брошенный на нее в тот миг, когда руки уже разомкнулись. В нем не было страха аттракциона. Была паника от содеянного. И что-то еще… глубокая, немыслимая тоска. Кадр задержался. Звука не было, только немое кино их провала. Продюсер шоу, молодой парень с хитрой улыбкой, потирал руки. – Вот это момент! Настоящие эмоции! Зрители сойдут с ума! "Рюеджи держатся друг за друга в минуту опасности!" – отличный хэштег, правда? Рюджин промолчала. Черён, сидевшая рядом, холодно парировала: – Это был инстинкт самосохранения. Любой так сделал бы. Не стоит раздувать. – Но это же драма! Человечность! – настаивал продюсер. – Зрители хотят видеть настоящих вас! "Настоящих". Горькая ирония. Их единственная за все съемки настоящая, неконтролируемая реакция – и она тут же превращалась в разменную монету шоу.

***

Агентство отреагировало мгновенно. Не на сам эпизод, а на его возможные последствия. Менеджер Ким вызвал Рюджин и Йеджи отдельно. Рюджин вошла в его кабинет, чувствуя себя на дыбе. – Садитесь, – он не поднял глаз от бумаг. Кабинет был душным, несмотря на кондиционер. – Просмотрели материал с парком. Эмоционально. Хорошо для шоу. Он сделал паузу, наконец посмотрев на нее. Его взгляд был тяжелым, как свинец. – Но. Такие "эмоциональные моменты" должны оставаться в рамках шоу. Понимаете? Они – продукт. Не реальность. Особенно когда речь о… определенных участницах. – Он ткнул пальцем в монитор, где застыл кадр с их сплетенными руками. – Фанаты – народ впечатлительный. Они строят теории из ничего. А тут… не "ничего". Тут визуальный ряд. Мощный. Он откинулся на спинку кресла. – С этого момента на съемках дублирующих камер на вас двоих не будет. Только общие планы или с другими участницами. Вне кадра – дистанция максимальная. Никаких совместных перемещений без надзора. Никаких "случайных" посиделок в холле. Вы поняли меня, Рюджин? Он не ждал ответа. Это был приказ. Приговор. Их и без того крошечный мир сжимался до размеров клетки под усиленным наблюдением. – Ваша задача – быть идеальными идолами. Солдатами ITZY. Личные… симпатии – оставьте за дверью этого здания. Они угроза. Угроза вам, группе, инвестициям. – Его голос стал тише, но от этого только страшнее. – Если угроза становится неконтролируемой… ее нейтрализуют. Любыми средствами. Помните историю… – он не договорил, но в воздухе повисло имя другой группы, пары, которую разлучили скандалом и переводом в разные проекты. – Не доводите до этого. Ради себя. Ради Йеджи. Последние слова прозвучали как удар ниже пояса. Не угроза ей. Угроза Йеджи. Самый болезненный рычаг. Рюджин вышла из кабинета, чувствуя, как ноги подкашиваются. В коридоре она столкнулась с Йеджи, выходящей от менеджера. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Йеджи читался тот же шок, та же леденящая пониманием усталость. Они молча разошлись в разные стороны, как два корабля в ночи, обреченные никогда не встретиться.

***

Новые правила превратили повседневность в минное поле. Их буквально разводили по разным углам. На репетициях дуэтные партии с другими участницами. В автобусе – Рюджин в начале с Черён, Йеджи – в конце с Юной. На интервью – их сажали через Джису. Даже в столовой они не могли сесть рядом. Охрана или ассистент всегда ненавязчиво, но недвусмысленно направляли их потоки.

***

Холодный мрамор пола в холле агентства отражал стерильные неоновые лампы. Рюджин стояла, ожидая лифта, чувствуя на спине тяжелый взгляд Мина, замершего у стойки охраны в десяти шагах. Правила после "инцидента" с реалити-шоу превратились в тюремный устав. Дистанция максимальная. Эти слова эхом отдавались в ее пустой комнате, в автобусе, в репетиционном зале, где Йеджи теперь работала у противоположного зеркала. Лифт динькнул. Двери разъехались. Внутри – Йеджи, одна, с наушниками в ушах, уставшая, смотрящая куда-то в угол кабины. Она подняла взгляд. Их глаза встретились на долю секунды – вспышка чего-то живого, теплого, немедленно погашенная ледяным страхом. Йеджи резко опустила взгляд, сделала шаг назад, уступая пространство. Максимальная дистанция. Рюджин вошла. Двери закрылись. Кабина поплыла вверх. Воздух гудел от напряжения. Они стояли по разным углам, как чужие. Рюджин смотрела на цифры над дверью: 3... 4... 5... Каждый этаж – вечность. Она чувствовала каждое движение Йеджи, каждый вздох. Запах ее духов – легкий, цветочный, ее – был пыткой. На седьмом этаже лифт дернулся, остановился. Свет мигнул и погас. Кабина погрузилась в полумрак, нарушенный только аварийной лампочкой. Гул мотора стих. Тишина стала оглушительной. — Чтоб их... – вырвалось у Рюджин, больше от нервного напряжения, чем от страха. Йеджи вздрогнула. Рюджин видела, как ее плечи напряглись в полумраке. Она сняла наушники. – Что... что случилось? – голос Йеджи звучал хрипло, сдавленно. – Застряли, – констатировала Рюджин, нажимая кнопку вызова. Голос диспетчера трещал в динамике: "Технический сбой. Устраняем. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Пять минут". Пять минут. В крошечной ловушке. Наедине. Под негласным запретом самой вселенной. Рюджин прислонилась к холодной стенке, закрыв глаза. Адреналин бил в висках. Мин наверняка уже знает. Камеры слежения в лифте работают? – Отлично, – пробормотала Йеджи. Не ирония. Голосом полной, опустошающей усталости. Она съехала по стенке вниз, села на пол, обхватив колени. В аварийном свете ее лицо казалось изможденным, тени под глазами – фиолетовыми. – Просто... отлично. Рюджин смотрела на нее. На эту сжавшуюся фигурку в углу. На ту самую Йеджи, что вцепилась в нее на американских горках, что плакала в ее объятиях в тайбэйском номере, что прошептала "Мне тебя не хватает" в пустом зале. Теперь между ними были эти три шага непреодолимой дистанции и страх, густой, как смог. Она не думала. Действовала на инстинкте, более сильном, чем все правила. Шаг. Еще шаг. Она опустилась на корточки перед Йеджи, не касаясь ее. Достаточно близко, чтобы видеть, как дрожат ресницы Йеджи. – Йеджи, – прошептала она. Имя звучало как молитва и как приговор. – Малыш... Йеджи вздрогнула, подняв голову. Глаза в полумраке казались огромными, бездонными озерами страха и усталости. Она не отстранилась. Не сделала ни движения назад. Просто смотрела, как дикий зверек, замерший перед неизбежным. – Мы... мы не можем, – прошептала она, но это был голос не запрета, а отчаяния. – Камеры... Мин... Черён... они... – Камеры видят темноту, – перебила ее Рюджин, голос дрожал, но звучал твердо. Ее рука медленно, с бесконечной осторожностью, поднялась. Не для прикосновения. Пока. – Аварийка фиксирует только движение. Они видят две тени в углу. Все. – Она сделала крошечный шаг ближе, их колени почти касались. – Пять минут, Йеджи. Всего пять минут. Нашего времени. Ничьего больше. И тогда сдерживаемая плотина рухнула. Не в поцелуе губ, а в потоке нежности, вырвавшейся наружу. Рюджин наклонилась. Ее губы коснулись сначала лба Йеджи – легкое, почти невесомое прикосновение, как крыло бабочки. Шепот смешался с теплом дыхания: – Вот... для твоих мыслей... чтобы знали, они не одни. Затем – кончик носа, чуть холодный от испуга: – Вот... для твоего дыхания... чтобы оно всегда находило воздух. Потом – левая щека, по которой, казалось, все еще витали следы ночных слез: – Вот... для твоих слез... чтобы знала, они не напрасны. Правая щека, под скулой: – Вот... для твоей улыбки... даже если она спрятана. Чтобы помнила, как она сияет. Каждый поцелуй был клятвой. Каждый – глотком жизни в этом ледяном, зажатом пространстве. Йеджи замерла, лишь веки ее дрожали, а пальцы вцепились в собственные колени. Она не плакала. Она просто принимала, как иссохшая земля первый дождь. Рюджин отстранилась на сантиметр, ее глаза искали взгляд Йеджи в полумраке. Она нашла его. Темный, влажный, полный немого вопроса и бездонной благодарности. Рюджин приложила ладонь к щеке Йеджи, ее большой палец нежно провел по нижней губе – там, где когда-то был след ее прикуса. – И вот... – прошептала она так тихо, что слова слились с гулом внезапно ожившего мотора где-то в шахте, – ...для нас. Просто для нас. Ни для кого больше. Я здесь. Всегда. Помнишь? Йеджи закрыла глаза, прижавшись щекой к ее ладони. Ее рука медленно, неуверенно поднялась и накрыла руку Рюджин на своей щеке. Холодные пальцы сжали ее пальцы с отчаянной силой. – Помню, – выдохнула она. Голос был хриплым, сдавленным, но в нем не было страха. Только усталость и... облегчение. – Я помню, Рюджин. Всегда. Свет в лифте мигнул и зажегся снова, слепя после полумрака. Гул моторов усилился. Лифт дернулся и поплыл вверх. Волшебные пять минут истекли. Рюджин резко отдернула руку, отпрянув назад, как от раскаленного металла. Йеджи мгновенно втянула голову в плечи, отодвинулась к своему углу, уставившись в пол. Маска усталой отстраненности вернулась на ее лицо, но щеки горели румянцем, а губы были слегка приоткрыты от недавнего дыхания Рюджин. Двери лифта открылись на их этаже. В коридоре стоял Мин. Его каменное лицо было непроницаемым, но взгляд, острый как скальпель, скользнул с Рюджин на Йеджи, задержавшись на долю секунды на ее слишком ярких щеках, на ее руке, все еще бессознательно прижатой к той щеке, которую только что держала Рюджин. – Задержка, – сухо констатировал Мин, его голос не требовал объяснений. Это был факт. И предупреждение. – Вас ждут в студии звукозаписи. Немедленно. Рюджин вышла первой, не глядя на Йеджи. Она чувствовала на себе тяжелый взгляд Мина. Чувствовала, как Йеджи, выходя следом, намеренно замедлила шаг, создавая дистанцию. В студии, за стеклом, их ждал продюсер. Черён уже была там, ее взгляд, когда они вошли, был красноречивее любых слов: "Что случилось?" Рюджин встала перед микрофоном, надевая наушники. Она не смотрела на Йеджи, находящиеся через студию. Но она чувствовала. Чувствовала тепло на своей ладони – отпечаток щеки Йеджи. Чувствовала призрачное прикосновение ее губ к своему лбу, носу, щекам. Как талисман. Как броню. Продюсер дал знак. Музыка полилась в наушники. Рюджин закрыла глаза, вдохнула и запела свою партию. Голос звучал чисто, сильно, с новой, странной глубиной. Глубиной, рожденной в темноте застрявшего лифта, в пяти минутах украденной правды. Она пела не для агентства, не для Мидзи. Она пела для той девушки за стеклом, чье лицо все еще хранило невидимые миру поцелуи.

***

Студия звукозаписи погрузилась в тишину после последнего, мощного аккорда. В наушниках еще гудел финал песни – тревожный, с неожиданно резкой гармонией, которую продюсер добавил вчера. Воздух был густым от концентрации и напряжения. Рюджин сняла наушники, ее пальцы слегка дрожали. Она не смотрела на Йеджи, стоявшую за другим стеклом. Она чувствовала ее. Каждый нерв был натянут как струна, улавливая малейшую вибрацию оттуда – учащенное дыхание после сложной партии, едва слышный стук каблука о пол, энергию. – Вау, – голос продюсера, Пак Чанмина, прозвучал из динамика контрольной комнаты, прерывая тишину. Он выглядел впечатленным, его пальцы барабанили по пульту. – Рюджин, это... это было что-то новое. Грубее. Глубже. Как будто ты вытащила эту ноту прямо из... из боли. Импрессивно. Рюджин кивнула, избегая его взгляда. Ее голос действительно звучал иначе. Не просто технично, а прожито. Прожито в темноте лифта, в пяти минутах краденой нежности, в страхе, что каждый взгляд Мина – это приговор. Она пела для той, кто стояла за стеклом, чье лицо все еще горело от ее прикосновений, словно тайными письменами. – Спасибо, – пробормотала она, глядя на микрофон. – Йеджи, твоя очередь, – продолжил Чанмин. – Второй куплет. Сосредоточься на тексте. Дай мне эту уязвимость, но с подтекстом силы. Как мы обсуждали. Йеджи кивнула, поправив наушники. Ее взгляд скользнул по Рюджин – быстрый, как вспышка молнии, – и тут же устремился в текст перед ней. Но Рюджин успела поймать этот взгляд. В нем не было страха. Была концентрация. И та самая уязвимость, о которой говорил продюсер, смешанная с железной решимостью. Она помнит. Она здесь. Со мной. Музыка полилась снова. Йеджи запела. Ее голос, всегда чистый и сильный, сегодня вибрировал новой, почти надрывной глубиной. Она не просто пела слова о потерях и надежде – она проживала их. Каждая пауза, каждый вздох, каждый подъем тона – все дышало той же правдой, что и голос Рюджин. Она пела о стенах, о страхе, о желании вырваться – и в каждом звуке слышалось эхо лифта, эхо их запретного "всегда". Рюджин слушала, затаив дыхание. Она видела, как Черён, стоявшая за пультом рядом с Чанмином, скрестила руки. Ее лицо было непроницаемым, но пальцы сжимали собственные локти слишком крепко. Она слышала. Слышала не только вокал, но и ту боль, ту борьбу, что вырывалась наружу через музыку. И понимала, откуда это. Понимала слишком хорошо. Йеджи закончила партию на высокой ноте, которая дрожала, как натянутая струна, и тихо оборвалась. В студии воцарилась гнетущая тишина. Даже Чанмин не сразу заговорил. Он переключил микрофон. – ...Черт, – пробормотал он наконец, не скрывая изумления. – Девочки, я... я не знаю, что вы сегодня ели на завтрак, но это было... мощно. Грубо. Настояще. – Он сделал паузу, его взгляд перебегал с Рюджин на Йеджи через стекло. – Это именно то, что нужно для этого трека. Боль. Сталь. И эта... надежда, сквозь трещины. Не меняйте ничего. Это идеально. Рюджин почувствовала, как по спине пробежали мурашки. *Идеально.* Они выложили свои души в микрофон, и это назвали идеальным. Горькая ирония. Йеджи опустила голову, делая вид, что поправляет текст. Но Рюджин видела, как ее плечи слегка подрагивают от глубокого вдоха. Дверь в контрольную комнату открылась. Вошел Мин. Его каменное лицо не выражало ничего, но его появление было как ледяной сквозняк. Он молча встал у стены, скрестив руки, его глаза сканировали студию, задерживаясь на каждой из них дольше, чем нужно. – Продолжаем? – спросил Чанмин, слегка нервно. Атмосфера мгновенно изменилась. – Нужен дуэтный бридж, – напомнила Черён своим ровным, деловым тоном. Она посмотрела на Рюджин и Йеджи через стекло. – Встаньте рядом у одного микрофона. Гармония должна быть... бесшовной. Как одно дыхание. Приказ. Но в условиях новых правил – это была ловушка. Рядом. Один микрофон. Одно дыхание. Под прицелом камер студии и ледяного взгляда Мина. Рюджин первой двинулась к центральному микрофону-пушке. Йеджи последовала за ней, медленно, словно идя на эшафот. Расстояние между ними сокращалось. Каждый шаг отдавался гулко в тишине. Они встали плечом к плечу перед черной решеткой микрофона. Не касаясь. Но их руки висели в сантиметре друг от друга. Рюджин чувствовала тепло, исходящее от Йеджи, ее легкое, учащенное дыхание. Запах ее духов смешивался с запахом пота и страха. – Готовы? – голос Чанмина в наушниках. – С четвертого такта. И помните – одно целое. Музыка заиграла снова. Тот самый тревожный, надломленный мотив. Рюджин вдохнула, готовая начать свою партию. Но первая нота сорвалась с губ Йеджи. Чистая, высокая, пронзительная. Как крик в пустоте. Рюджин вплелась в нее мгновенно, ее голос – ниже, насыщеннее, как земля под ногами. Они не смотрели друг на друга. Смотрели в текст, в стену, куда угодно. Но их голоса искали друг друга. Сплетались. Поднимались и падали вместе. В гармонии не было расчетливой точности – в ней была жизнь. Боль разлуки. Тяга друг к другу. Упрямая надежда. Они пели о стенах, что вырастают между людьми. О словах, которые режут, как нож. О любви, что прячется в тени страха. Каждое слово било в набат в их собственных сердцах. Рюджин чувствовала, как по щеке Йеджи скатывается слеза. Она не вытирала ее. Пусть видят. Пусть видят эту "уязвимость". Это была их правда, вырвавшаяся наружу через музыку, единственное безопасное русло. Гармония достигла кульминации – две ноты, слившиеся в один вибрирующий, почти болезненный звук, полный тоски и силы одновременно. И оборвалась. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Даже Чанмин замер, его рот слегка приоткрыт. Черён закрыла глаза на мгновение, как будто молясь или сдерживая слезы. Мин не шевелился, но его взгляд, прикованный к ним, стал еще тяжелее. – Вот... черт, – наконец выдохнул Чанмин, нарушая тишину. Его голос дрожал. – Это... это не просто дуэт. Это разговор. Две половинки... одного разбитого сердца. – Он покачал головой. – Никаких дублей. Это шедевр. Благодарю. Рюджин отстранилась от микрофона, ее колени подкашивались. Она украдкой взглянула на Йеджи. Та быстро вытерла щеку тыльной стороной ладони, ее губы были сжаты в тонкую белую линию. Но в уголках глаз еще блестели следы влаги. Их взгляды встретились на долю секунды – и в них не было страха. Было изнеможение. И гордость. Они сделали это. Выложили душу. И их не разоблачили. Их восхитились. – Хорошая работа, – произнесла Черён через микрофон, ее голос звучал ровно, но Рюджин уловила в нем едва заметную хрипотцу. – Перерыв пятнадцать минут. Затем сольные рефрены.

***

Репетиционный зал гудел от музыки и скрипа кроссовок по линолеуму. Шел разбор нового блока хореографии – сложного, с резкими сменами ритма и синхронными прыжками. Тренер выкрикивал счет, Черён сосредоточенно сверяла движения с видео на планшете, Юна и Джису, запыхавшись, повторяли связку в углу. Рюджин стояла у станка, отрабатывая изолированное движение рук. В зеркале она видела Йеджи – ту тоже отправили к другому станку отрабатывать сложный поворот. Йеджи сосредоточенно вглядывалась в свое отражение, лоб наморщен, губы поджаты в тонкую линию концентрации. Она делала поворот снова и снова, чуть недотягивая до идеальной оси. Рюджин поймала себя на том, что повторяет движение рук в такт повороту Йеджи, как бы направляя ее невидимой нитью. Тише левой ногой на выходе, – мысленно подсказывала она. Йеджи сделала поворот. И… попала в точку. Ее лицо в зеркале на миг осветилось едва заметным облегчением. Она встретила взгляд Рюджин в отражении. Не улыбка. Просто крошечный, быстрый кивок – спасибо. Рюджин ответила легким поднятием брови – не за что. Контакт длился секунду. Никто не заметил. Тренер хлопал в ладоши, собирая группу. – Перерыв десять! – объявил он. – Йеджи, поворот – лучше, но доведи до автоматизма. Рюджин, следи за запястьем на прыжке. Все двинулись к бутылкам с водой и полотенцам, развалясь на полу у стены. Юна сразу же плюхнулась на спину с драматичным стоном. – Я – выжатый лимон! Кто даст мне апельсиновый сок и массаж стоп? – Мечтай, – фыркнула Джису, но уже копошилась в сумке, доставая пачку сока. – Вот тебе сок. Массаж – сама себе сделаешь. Черён пристроилась рядом, проверяя расписание на телефоне. – После репетиции – интервью для Music Core. Быстрые вопросы, стандартные ответы. Не расслабляемся. Рюджин опустилась на пол чуть поодаль, прислонившись спиной к прохладному зеркалу. Она потянулась к своей бутылке, но ее пальцы наткнулись на другую, холодную и покрытую конденсатом. Йеджи сидела рядом, почти касаясь ее плечом, и молча протягивала ей свою бутылку – с зеленой крышкой, которую Рюджин всегда предпочитала. Своя же, с синей крышкой, стояла у Йеджи. Рюджин замешкалась на долю секунды. Простой жест. Но в условиях тотального контроля за "дистанцией" – риск. Она взяла бутылку. Пальцы Йеджи отдернулись быстрее, чем нужно. Рюджин отпила глоток прохладной воды. Йеджи взяла ее синюю бутылку и тоже сделала глоток. Ни слова. Просто обмен. Как в детстве – "дай попробовать твой сэндвич".

***

Интервью для Music Core проходило в шумной, ярко освещенной комнате за кулисами. Ведущая, жизнерадостная и быстрая, задавала вопросы под прицелом камер. ITZY сидели на диванчике: Черён, Юна, Джису, Рюджин, Йеджи. Между Рюджин и Йеджи – Джису, как живой буфер. – Вопрос к Йеджи и Рюджин! – ведущая улыбнулась. – Ваши дуэтные моменты в новом танце просто огонь! Как вам удается такая синхронность? Секрет есть? Йеджи, как по команде, повернулась к Джису, мило улыбаясь: – О, это все Джису! Она у нас главный контролер синхрона! Если кто-то сбивается – она первая замечает и… очень выразительно смотрит! – Она игриво толкнула Джису плечом. Джису фыркнула, делая вид, что обижается: – Да, смотрите на меня как на злую училку физкультуры! Но они молодцы, правда. Просто много, *очень* много работаем вместе. До седьмого пота. Рюджин подхватила, глядя на ведущую, мимо Йеджи: – Да, Джису – наш человеческий метроном. А секрет… наверное, в том, что мы все просто чувствуем музыку и друг друга. Как команда. – Она широко улыбнулась, обводя взглядом всех участниц. Ведущая засмеялась, переключив внимание на Юну и ее недавний провал в кулинарном шоу. Напряжение спало. Рюджин почувствовала, как мизинец ее руки, лежащей на колене, на долю секунды коснулся края дивана рядом с Джису. А там… сидела Йеджи. Тепло. Быстрое, почти случайное касание. Или не случайное? Она не посмотрела. Просто сжала пальцы, сохраняя улыбку.

***

Возвращение в общежитие поздно вечером. Все валились с ног. Юна сразу поплелась в душ, Черён засела за ноутбук с менеджерскими отчетами, Джису утонула в наушниках на диване. Рюджин и Йеджи оказались на крошечной кухне одновременно – Рюджин хотела чаю, Йеджи искала йогурт. Кухня была тесной, пространства – в обрез. Они двигались осторожно, как в танце, избегая прямого контакта. Рюджин тянулась за кружкой на верхней полке, Йеджи в это время открывала холодильник. Их спины едва не соприкоснулись. Рюджин замерла. Йеджи тоже. – Передашь… сахар? – тихо попросила Йеджи, не оборачиваясь, копаясь в холодильнике. – Где? – так же тихо спросила Рюджин, все еще тянясь к кружке. – Слева. В красной банке. Рюджин опустила руку, взяла банку с сахаром и протянула ее назад, через плечо. Йеджи приняла банку, их пальцы не коснулись. Рюджин достала кружку. – Спасибо, – пробормотала Йеджи. – Пожалуйста. Они продолжили свои дела. Рюджин заварила чай. Йеджи достала йогурт и ложку. Молчание было комфортным, наполненным усталостью и тихим пониманием. Не нужно слов. Не нужно прикосновений. Просто знать, что она здесь, в метре, ест свой йогурт, пока она заваривает чай. Общее пространство. Общая усталость. Общая жизнь, пусть и исковерканная правилами. Рюджин взяла кружку и пошла к себе. В дверях она обернулась. Йеджи стояла у стола, ела йогурт, глядя в окно на ночной город. Свет от холодильника выхватывал ее профиль – усталый, но спокойный. Рюджин постояла секунду, просто глядя. Затем тихо закрыла дверь своей комнаты. Она села на кровать, поставив горячую кружку на тумбочку. На столе лежал ее ноутбук, рядом – телефон. Она потянулась к нему. Никаких сообщений. Но она знала, что за стеной Йеджи, наверное, уже в своей комнате, тоже сидит с телефоном или просто готовится ко сну. Рюджин открыла приложение с плейлистами. Нашла тот самый трек, над которым они работали в студии – тот самый, где их голоса сплелись в "разбитое сердце". Она включила его на минимальной громкости, надела наушники. Музыка полилась тихим потоком. Она закрыла глаза, прислонившись к стене, за которой была Йеджи. И представила, как звуки проходят сквозь бетон, как вибрации достигают ее. Не слова. Не прикосновения. Просто музыка. Их музыка. Их общий язык, который никто не мог запретить. Она не знала, слышит ли Йеджи что-то сквозь стену. Но она знала, что где-то там, за этой преградой, ее девушка, возможно, делает то же самое. Или просто спит. И это знание, эта тонкая, незримая нить повседневного существования бок о бок, в одном ритме, под одной крышей, было их тихой победой. Не драматичной. Не яркой. Но настоящей. Как зеленый колпачок на бутылке воды. Как общий такт в музыке. Как взгляд в зеркале во время репетиции. Шаг за шагом. День за днем. Всегда.

***

Спустя месяц напряженного промоушена, когда границы между сценой и реальностью окончательно стерлись, случилось неизбежное. Клип на заглавный трек нового альбома ITZY, мощную балладу под названием "Invisible Strings", взорвал интернет. Не только из-за визуальной эстетики или хореографии. Из-за дуэта Рюджин и Йеджи. Песня, написанная таинственным скандинавским автором, говорила о невидимых нитях, связывающих души сквозь время, расстояния и тишину. О любви, которая живет в украденных взглядах, в случайных прикосновениях, в музыке, что становится тайным языком. А клип... Клип был шедевром двойного прочтения. Для всех – это была метафора связи между всеми участницами группы. Для знающих – это был крик души Рюджин и Йеджи. Кадры их взглядов, едва заметно пересекающихся сквозь толпу танцоров. Сцена в лифте – темнота, две фигуры в разных углах, но их тени на стене почти сливались. И кульминация – дуэт у микрофона. Крупные планы их лиц, когда они пели гармонию. Глаза Йеджи, блестящие от непролитых слез. Голос Рюджин, ломающийся на высокой ноте, полной тоски и силы. Мидзи взорвались. Хэштег #RyejiReal взлетел на первые позиции мировых трендов. Анализы клипа кадр за кадром, расшифровка текста, сравнение со старыми V Live – фанаты собрали неопровержимый, по их мнению, "улик". Волна поддержки была оглушительной: "Пусть любят!", "Это их право!", "Долой устаревшие правила!". Но была и волна ненависти, осуждения, громких заявлений о "пропаганде" и "нарушении контракта". Пресс-конференция по случаю выхода альбома превратилась в поле боя. Зал был набит до отказа, камеры жужжали, как разъяренные осы. Вопросы сыпались, в основном стандартные, отрепетированные. Черён, как капитан тонущего корабля, мастерски направляла разговор, Джису и Юна создавали отвлекающий маневр весельем. Рюджин чувствовала, как ее ладони леденеют. Йеджи сидела через Черён, ее поза была идеально прямой, но Рюджин видела, как мелко дрожит ее рука, лежащая на колене. И тогда встал репортер из крупнейшего развлекательного портала. Молодой, с острым взглядом. – Вопрос к Рюджин и Йеджи, – его голос резал напряженную тишину. Весь зал замер. Даже Черён на мгновение потеряла дар речи. – Песня "Invisible Strings". Клип. Восхитительная работа. Но миллионы фанатов видят в этом не просто искусство. Они видят исповедь. Они видят правду о вас. О ваших... особых отношениях. Хэштег #RyejiReal – главный тренд недели. Что вы скажете на это? Это просто красивая метафора? Или... Мидзи правы? Вы наконец готовы сказать правду? Гробовая тишина. Даже дыхание казалось слишком громким. Менеджер Ким, стоявший за кулисами, сделал резкий, запрещающий жест рукой. Его лицо было багровым. Рюджин почувствовала, как сердце готово вырваться из груди. Она открыла рот, чтобы выдать заготовленную отговорку про "символику связи группы", про "творческую интерпретацию". Но Йеджи опередила ее. Она не смотрела ни на кого. Она смотрела прямо на репортера, того самого, что бросил вызов. Ее лицо было бледным, но удивительно спокойным. Не было ни страха, ни вызова – только глубокая, измученная усталость и что-то похожее на... облегчение? Йеджи медленно поднесла микрофон к губам. Звук ее дыхания, прерывистого и громкого в тишине зала, пронесся по динамикам. – "Invisible Strings"... – ее голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами напряженного внимания. – Эта песня... она о многих вещах. О связях, которые важнее расстояний. О понимании, которое не требует слов. О... – она сделала крошечную паузу, и Рюджин увидела, как ее пальцы сжали микрофон до побеления костяшек, – ...о любви, которая живет даже тогда, когда ее прячут. Которая... – ее голос дрогнул, но не сорвался, – ...которая должна быть сильнее страха. Тишина после слов Йеджи была оглушающей, густой, как смола. Казалось, даже дыхание сотен людей в зале замерло. Камеры, до этого жужжащие, замерли в немом шоке, их объективы, как глаза хищников, уставились на Йеджи. Менеджер Ким за кулисами сделал яростный, рубящий жест рукой – "Хватит! Замолчи!" – но было поздно. Слова были брошены в эфир, они висели в воздухе, раскаленные и неоспоримые. Рюджин почувствовала, как мир сузился до точки. Сердце колотилось так, что больно отдавалось в висках. Она видела бледное лицо Йеджи, ее огромные глаза, полные не страха, а странного, усталого спокойствия. Видела, как Черён резко сжала кулаки на коленях, как Джису и Юна замерли с открытыми ртами. Видела ледяную ярость на лице Мина у кулис. И в этот момент все напряжение, все месяцы лжи, страха, подавленных чувств – все это сжалось внутри Рюджин в тугую пружину, которая вдруг разжалась с невероятной силой. Страх перед агентством, перед скандалом, перед концом карьеры – все это отступило перед одной простой, невероятной правдой: Йеджи только что сказала почти все. И она стояла там, готовая принять последствия. Одна. Рюджин не думала. Она действовала. Она резко встала. Стул с грохотом отъехал назад. Весь зал вздрогнул, сотни глаз устремились на нее. Она шагнула вперед, обходя Черён, которая инстинктивно протянула руку, чтобы остановить ее, но не успела. Рюджин встала рядом с Йеджи. Плечом к плечу. Не смотря ни на кого, только на нее. Йеджи повернула голову. Их взгляды встретились. В глазах Йеджи мелькнул испуг, вопрос, а потом – бесконечное облегчение и доверие. Она кивнула, почти незаметно. Да. Вместе. Рюджин взяла микрофон из дрожащих рук Йеджи. Ее собственные руки тряслись, голос, когда она заговорила, был хриплым, срывающимся, но невероятно громким в гробовой тишине зала: – Мидзи... – она начала, глядя не в камеры, а поверх голов, куда-то вдаль, где был выход, свобода, или просто пустота. – Вы... вы всегда были проницательны. Вы видели то, что мы так отчаянно пытались скрыть. Потому что... потому что боялись. Боялись осуждения. Боялись потерять все, ради чего работали годами. Боялись... что наша любовь может разрушить ITZY. Она сделала глубокий, прерывистый вдох. В зале послышался гул – сначала тихий, как ропот прибоя, потом нарастающий. Кто-то ахнул, кто-то вскрикнул. Вспышки камер замигали как безумные. – Песня... "Invisible Strings"... – Рюджин повернула голову, наконец посмотрев прямо на Йеджи. Та смотрела на нее, не отрываясь, губы ее дрожали, глаза блестели влагой. – Она не просто метафора. Не просто искусство. Это... это наша исповедь. Наша боль. Наша надежда. Это – о нас. О том, что мы чувствовали все это время. Что мы... – голос ее сломался, но она заставила себя выговорить, громко, четко, чтобы слышали все, до последнего ряда, – ...любим друг друга. Тишина взорвалась. Зал всколыхнулся волной криков, восторженных воплей, возмущенных возгласов. Кто-то вскочил, кто-то плакал. Камеры бешено скакали, пытаясь поймать их лица, их соединенные руки – потому что Рюджин опустила микрофон и крепко, намертво, взяла Йеджи за руку. Их пальцы сплелись так, как они не смели сплетать месяцами. Это был не просто жест. Это был акт неповиновения. Объявление войны. И признание любви перед всем миром. – Да, – громко, поверх шума, сказала Йеджи в свой микрофон, который все еще держала Рюджин. Слезы текли по ее щекам, но она улыбалась. Улыбалась так широко, так свободно, как не улыбалась, кажется, никогда. – Я люблю Шин Рюджин. Больше музыки. Больше сцены. Больше всего на свете. И никакие правила, никакие страхи не заставят меня отрицать это больше. Рюджин сжала ее руку еще сильнее, чувствуя, как слезы наконец прорываются и у нее. Она подняла их сплетенные руки над головой. Не как знак победы. Как знак единства. Как вызов. – И я люблю Хван Йеджи, – ее голос зазвенел, чистый и сильный, заглушая гул зала. – Сильнее страха. Сильнее системы. Сильнее всего. Это наша правда. На сцене началось движение. Черён встала. Не чтобы остановить их. Она подошла и положила руку им обоим на плечи. Ее лицо было серьезным, но в глазах стояли слезы. Она кивнула. Я с вами. Юна вскочила, рыдая, и бросилась к ним, обнимая их обеих. Джису подошла следом, ее обычная сдержанность растворилась в улыбке сквозь слезы. – Мы – ITZY, – громко сказала Черён в ближайший микрофон, который сумела схватить. Ее голос, обычно такой ровный, дрожал. – И мы – семья. Мы поддерживаем друг друга. Всегда. В любом выборе. В любой правде. Это – их правда. И мы стоим за них. За кулисами царил хаос. Менеджер Ким что-то кричал в телефон, его лицо было багровым. Мин метался, отдавая приказы охране. Но охрана колебалась – сцена была залита слезами, объятиями и... аплодисментами. Сначала робкими, потом все громче, пока весь зал не встал. Мидзи плакали, кричали их имена, скандировали "Ryeji! Ryeji! Ryeji!". Волна поддержки, любви и принятия накрыла сцену. Рюджин и Йеджи стояли в центре этого шторма, обнявшись, прижавшись лбами друг к другу, не обращая внимания на камеры, на крики, на гнев агентства за кулисами. Они плакали. Смеялись. Дышали одним воздухом наконец-то без страха. – Мы сделали это, – прошептала Йеджи, ее губы касались уха Рюджин. – Мы сказали. – Вместе, – ответила Рюджин, целуя ее в висок, не скрываясь больше. – Всегда вместе. Теперь и навсегда. Они не знали, что будет завтра. Скандал? Расторжение контрактов? Война с агентством? Но в этот момент это не имело значения. Невидимые нити, о которых они пели, больше не были невидимыми. Они стали канатами, стальными и нерушимыми, связывающими их навеки перед лицом всего мира. Они заплатили за свою правду высокую цену, но обрели нечто бесконечно большее – свободу любить. И это стоило любой войны.