Перепел

      26 декабря 1998 года              Когда Гермиона просыпается, кровать Джинни уже аккуратно застелена. Это странно: обычно подруга спит дольше нее и кровать ее до самого вечера напоминает поле битвы. Части вещей Джинни Гермиона в комнате тоже не досчитывается. Как и походного рюкзака.              Остатки сна мгновенно сдувает, а сердце начинает биться чаще.              Джинни отправили на задание? Или она больше не хочет жить с ней из-за Малфоя?              Гермиона наскоро запрыгивает в футболку и джинсы, накидывает кардиган (топят на Гриммо скудно) и летит вниз по ступенькам, чтобы найти Молли или Артура (если он не ушел с Грюмом) и спросить.              Но в кухне пусто. Идеально вымытая посуда сушится на полотенце у раковины, а о том, что здесь вообще кто-то был, напоминает слабый запах кофе.              Паника поднимается к горлу, как ядовитая змея. Гермиона обыскивает все комнаты на Гриммо (кроме личных, туда она стучит, но никто не открывает). Дом абсолютно пуст. Единственный человек, кроме нее, кто точно не мог никуда уйти, — Малфой. За его дверью Гермиона слышит шаги и даже не стучится: сначала нужно разобраться, что происходит.              Не все орденцы живут на Гриммо, но Молли, Артур, Джордж, Джинни, Невилл и Симус всегда здесь. Полумна — нечастный гость, как и многие взрослые члены Ордена, вроде Эльфиаса Дожа и Стерджиса Подмора. Хагрид сейчас на переговорах с великанами. Грюм наведывается сюда ежедневно для проведения собраний, если только не находится на задании с группой.              Сейчас здесь нет никого из них. Что, если на них напали? Что если штаб-квартира небезопасна, а они все ушли и бросили ее здесь?              Гермиону начинает трясти, как малыша, который потерял в магазине маму.              — Кикимер! Ты тут? — срывающимся голосом зовет она.              Домовик появляется мгновенно.              — Приветствую, хозяйка Гермиона, — он складывает руки под тощей грудью: вежливо говорить с Гермионой он научился, а вот кланяться считает слишком, чему она только рада. Попробовал бы — сама бы запретила.              — Привет, — быстро говорит она. — Кикимер, что происходит? Ты знаешь, куда все делись?              — Кикимер все знает, — самодовольно кивает он. — Рыжая семейка поехала к тому их парню, дружку гоблинов, ну, который с француженкой. Они нашли новый дом и устраиваются.              — А почему… почему они меня не попросили?.. — теряется Гермиона.              — Рыжие обсуждали это вчера за ужином, хозяйка Гермиона, когда вы ушли наверх. Решили, что раз вы так устали, то надо дать вам выспаться.              — А где мальчишки? Где Грюм?              — Этот пугающий одноглазый…              — Кикимер, — хмурится Гермиона.              — То есть, я хотел сказать, Аластор Грюм, хозяйка Гермиона. С утра язык что-то заплетается. Так вот, он взял обоих: пухлого и того, который недавно взорвал в ванной лампочку, и утащил ставить ловушки в деревнях магглов.              — Невилла и Симуса? Без меня?              — Мне кажется, хозяйка Гермиона, одноглазый вас недолюбливает.              Гермиона так расстраивается, когда эльф подтверждает ее опасения, что забывает его исправить.              — Знаю, Кикимер, и ничего не могу с этим поделать.              — Мне кажется, это из зависти, хозяйка Гермиона. У вас два глаза, две ноги и густые волосы, а не три волосины на лысине, как у него. Будь я этим одноглазым, вы бы меня тоже раздражали, как пить дать.              — Я тебя и так раздражала, — фыркает Гермиона и идет готовить завтрак.              — Это было временное помутнение сознания! — каркает ей вслед Кикимер.              Помочь с завтраком он ей не предлагает: уже знает, что она не только не согласится, но еще и на него сама приготовит.              Жаря яичницу с беконом и помидорами (единственное, что она умеет), Гермиона не может не думать, как здорово бы они с Кикимером жили в мирное время. Да, пока он категорически отказывается брать у нее одежду и зарплату, но со временем она его убедит.              Она представляет, как каждое утро они пререкаются о ерунде, как Кикимер учит ее готовить что-то, кроме яичницы, и ворчит, что такую растяпу можно взять замуж только под угрозами, а после каждого визита гостей придумывает всем дурацкие прозвища.              Никакого Волдеморта, нападений Пожирателей, необходимости куда-то бежать и кого-то спасать.              Никакого Грюма и его идиотских подозрений во всех смертных грехах.              Только Гермиона, кофе, книги, какая-нибудь интересная работа и острый на язык домовой эльф.       А еще сон. Только сейчас, оказавшись в уединении, Гермиона понимает, как устала. От военного режима, невозможности выйти на улицу, вечно серьезного лица, тайн и гомона кучи людей в радиусе метра.              Сегодня ее день. День, в котором не будет ни одного «полезного» дела, поручения Грюма и прочего.              Отдых. И сон.              За этими мечтами и вкусным завтраком, свою часть которого Кикимер утаскивает к себе в комнату под крышей, ворча, что «с хозяевами есть не подобает, а то, что хозяйка Гермиона не знает элементарных вещей, — не его проблема», она совершенно забывает о голодном Малфое.              Он про себя, очевидно, помнит, потому что от кофе с книжкой на диване в малой гостиной ее отрывает крик:              — Эй! Про меня вообще помнят или нет?!              Ойкнув, Гермиона скатывается с дивана и бежит на кухню. Завтрак Малфою приходится готовить заново: яичницу они с Кикимером располовинили и съели. Продуктов на вторую больше нет, а показываться в городе открыто Грюм им запрещает.              С рождественского застолья почти ничего не осталось, и Гермиона решает рискнуть — сварить Малфою овсянку.              Раньше она этого не делала, но получается неплохо. Правда, из-за слишком сильного огня в начале часть каши снизу пригорает к кастрюле (и Гермиона близка к тому, чтобы попросить Кикимера помочь отмыть, потому что кухонных заклинаний она не знает).              Гермиона накладывает в тарелку верхнюю не пострадавшую часть и плюхает сверху ложку клубничного джема и ломтик сливочного масла. С видом победителя смотрит на свое творение.              Левитируя перед собой поднос с тарелкой и дымящимся кофе, она поднимается к Малфою. Мешкает перед дверью, вспоминая их вчерашний инцидент и ночной сон, который этот инцидент вызвал.              Ей приснилось, как Малфой целует ее. Вчера, после того как взял ее за руку. Приснилось, как он медленно наклоняется к ней, ведет кончиками пальцев по плечу, как свитер вдруг начинает колоться там, где Малфой касается ее. Как становится нечем дышать, а вопрос «что ты де…» прерывают его губы. Ненасытные, будто он долго этого ждал.              Гермиона проснулась среди ночи в поту, разбудив Джинни. Соврала, что ей приснился кошмар, легла обратно и еще с час ворочалась, не в силах расслабиться.              Если сны — отражение тайных желаний, значит ли это, что Малфой ей?..              — Фу, блин, — Гермиона трясет головой, отгоняя дурные мысли. — Не дай бог.              Она заходит в комнату и тут же натыкается на возмущенного Малфоя.              — Ты меня голодом уморить решила?! — он очень зол.              — Я опоздала на час, — поджимает губы Гермиона. — Чего так орать?              — Не на час, а на полтора, — он кивает головой на настенные часы, на которых время перевалило за пол одиннадцатого.              — Не умер же? Или мне уносить еду, потому что у трупов ЖКТ не работает?              От ночных фантазий не остается и следа. Сегодня Малфой раздражает ее больше обычного. Вот, что бывает, когда стараешься и готовишь для такого неблагодарного змееныша.              — Ладно, давай сюда, — он забирает из ее рук поднос. — Я просто думал, что после вчерашнего ты испугалась и не придешь.              Гермиона замирает на пороге, таращась ему в спину, пока он ставит поднос на стол.              — Почему это?              — Ну как же, — Малфой оборачивается и театрально закатывает глаза. — Мы ведь взялись за руки.              — Не мы, а ты, — подчеркивает Гермиона, закрывая за собой дверь. — Я просто не сопротивлялась.              — Формулировка сути не меняет, — Малфой пожимает плечами и садится за стол. Зачерпывает ложку каши и подносит ко рту, принюхиваясь. — Ого. Сама готовила?              — А что не так?              — Да так, — усмехается он, — чувствуется легкий запах горелого, но… — он пробует кашу, — ефть мофно.              — Наследникам древнего рода не положено разговаривать с набитым ртом.              Малфой размешивает в тарелке джем и проглатывает вторую ложку.              — А пленному Пожирателю, которого покормили на полтора часа позже, плевать на такие условности. Да и ты бы от волнения умерла, если бы я на секунду позже сказал, что каша нормальная.              — Мне плевать, что ты думаешь о моей каше, — Гермиона садится на край кровати и, поджав губы, скрещивает руки на груди.              — Ты поэтому недовольную мину скорчила?              У Гермионы вырывается недовольный вздох.              — Малфой, ты сегодня задница. У меня был очень хороший день, пожалуйста, давай ты не будешь его портить.              — Хороший, потому что у тебя получилась каша?              Гермиона со сдавленным рычанием падает спиной на кровать.              — Чтоб ты знал, это была худшая часть моего дня: я ненавижу готовить и делала это только для Гарри и Рона, когда у нас не было другого выхода.              — Ты же в курсе, что это можно расценить как угрозу, Грейнджер? Они потом оба умерли.              У Гермионы вылетает смешок, и она испуганно прижимает руку ко рту. Нельзя. Нельзя над таким смеяться.              Малфой ужасно на нее влияет.              Он невозмутимо орудует ложкой и в перерыве говорит:              — Ой, ладно тебе, в таких ситуациях только черный юмор и спасает. Например, у Блейза в пожаре погиб отец, и он теперь шутит, что тот просто не хотел покупать матери шубу, и это был единственный способ отвертеться.              — Не смешно.              — Черный юмор — это не всегда смешно. Иногда это способ не плакать.              Гермиона потягивается на кровати. После плотного завтрака и утреннего стресса, ее постепенно начинает клонить в сон. Конечно, в комнате Малфоя спать нельзя, но… полежать, пока никто не видит и не считает каждую лишнюю минутку, проведенную у него, можно.              О том, почему у нее самой, несколько минут назад пришедшей в ярость от одного его вида, нет желания держаться подальше, думать она не хочет.              Наверное, она просто устала.              — Не думала, что слизеринцы такие плакси-а-вые, — зевает она, прикрывая глаза.              Кровать рядом проседает под весом Малфоя: он садится рядом с чашкой кофе.              — Давай честно: ты не думала, что мы люди, — он говорит беззлобно, скорее с досадой, и делает глоток.              — А ты как будто считал меня человеком, — слабо фыркает Гермиона.              В комнате повисает тишина. Не напряженная, скорее… спокойная. Гермиона лежит с закрытыми глазами, вытянувшись поперек кровати, слышит, как Малфой пьет кофе.              Островок безопасности посреди войны. Место, куда никто, кроме нее, не входит. И никто не выходит.              Гермиона не замечает, как проваливается в сон.       

***

      — Ну наконец-то, проснулась. Я вообще-то уже два часа обед жду.              Гермиона открывает глаза и видит из-за книги, которую читает Малфой, его недовольное лицо. Подскакивает с кровати, рассеяно моргая.              — Что?.. Я что, уснула?.. Тут?..              — Поразительное красноречие, Грейнджер, — хмыкает он, закрывая сказки Барда Бидля. — И да. Ты уснула в кровати Пожирателя Смерти. Хорошенькая сенсация, не находишь?              — Из тебя Пожиратель, как из меня великан, — бурчит она, постепенно просыпаясь. После резкого пробуждения сердце стучит, как от бега.              — Тем не менее, я тут пленник и жду свой обед.              Реальность падает на Гермиону холодным душем. Она поднимает на Малфоя виноватый взгляд.              — У нас нет обеда. Готовая еда кончилась, а те продукты, что остались в холодильнике… я их не умею готовить.              — Ну, пусть мамаша Уизли приготовит. Она же тут у вас повар, как я понимаю.              — Ее… — она не знает, можно ли говорить Малфою об этом, — ее сейчас нет.              — Ну а кто есть? Тут вечно шатается куча людей, неужели никто не в состоянии приготовить поесть?              — Тут… — Гермиона отводит глаза, — тут никого нет. Ну, кроме нас с тобой.              Малфой удивленно приподнимает брови.              — И они не боятся оставлять меня с тобой одного? Ты ж бешеная.              Гермиона фыркает.              — Они только рады будут. И я не бешеная!              — Ну да, теперь ты выбираешь более хитрые способы. Например, уморить пленника голодом. Очень слизеринский план, Грейнджер.              Ей становится немного стыдно, когда она осознает, что Малфой действительно голоден. А ей, кроме подгоревшей овсянки, нечего ему предложить.              — Кикимер! — зовет Гермиона, с тревогой думая, что ей впервые придется попросить его… прислуживать?              Но домовик на зов не отвечает. Она переводит на Драко растерянный взгляд.              — Могу сварить еще овсянки, — говорит тихо.              — Ну уж нет, Грейнджер, — он со вздохом поднимается с кровати. — Я оценил твои старания на завтрак, но к ним же на обед я не готов. Пойдем, сам нам что-нибудь приготовлю.              Малфой уверенно идет к двери, но Гермиона испугано ловит его за руку. Отпускает, как ошпаренная, под заинтересованным взглядом серых глаз. Сердце колотится.              — Ты чего? Тебе нельзя!              — Ты же сама сказала, что никого нет.              — Но…              — Если ты боишься, что я сбегу, то выдыхай, Грейнджер. Мне бежать некуда. По Метке меня отследят в любой точке мира, если она наносима на карту. Как бы ни было абсурдно признавать, этот дом — самое безопасное место.              Гермиона застывает в замешательстве, обдумывая услышанное.              — При условии, что мы не умрем от голода из-за того, что ты готовить не умеешь, а меня на кухню не пускаешь. Так что давай, пошевеливайся.              Дрожащей от волнения рукой, Гермиона снимает с комнаты охранное заклинание… и Малфой выходит на лестничную клетку. Она бежит за ним по пятам вплоть до кухни, затравленно оглядываясь, будто кто-то может их засечь.              Что с ней тогда сделает Грюм, Гермиона боится представить.              Пока Малфой находит в холодильнике куриную печень и сметану, а в шкафу под раковиной — лук, она то и дело выглядывает в коридор, пугаясь каждого шороха. Когда кухню наполняет вкусный запах еды, а во рту собираются слюни, она немного успокаивается.              Она расправляется с едой быстро, с досадой замечая, что Малфой смакует каждый кусочек — в его тарелке еще половина. Он макает черный хлеб, найденный Гермионой в шкафу с крупами, в соус и закусывает кусочком жареной печени. Прикрывает от наслаждения глаза.              Его можно понять: это первый прием пищи на свободе за почти два месяца. А если вычесть годы, проведенные с Волдемортом и в Хогвартсе, то с самоубийственным заданием, то под надзором Пожирателей, то… первый за два года.              Гермиона понимает его, но поторапливает. Что Малфой, конечно же, игнорирует.              — Где ты научился так вкусно готовить? — спрашивает она, сдаваясь.              — Пэнси научила. Когда Лысая бошка поселился у нас, я часто сваливал к ней на пару недель, а то и на месяц. Она из ваших — феминисток — и выступает за разделение обязанностей. Поэтому мы готовили поочередно или помогали друг другу.              Гермиона пялится в свою пустую тарелку и не может поднять глаза на Малфоя, когда задает следующий вопрос:              — Пэнси… она же твоя девушка?              Но Малфой только смеется:              — Нет, Грейнджер, Пэнси девушка Блейза и моя лучшая подруга. А с какой целью интересуешься?              Годрик, она и сама не знает — вопросы о его личной жизни аж зудят на языке.              — Так… разговор поддержать.              Чтобы избавиться от неловкости, Гермиона идет мыть свою тарелку и моет-моет-моет, пока та не начинает скрипеть от чистоты. К этому моменту Малфой как раз заканчивает с обедом, и, вместо того, чтобы просто кинуть в раковину грязную посуду, забирает из ее рук чистую тарелку и начинает вытирать полотенцем. А потом ставит в шкаф.              Гермиона так и стоит с его грязной тарелкой под струей воды, открыв рот. Только когда Малфой бросает на нее насмешливый взгляд, отмирает и начинает сосредоточено намывать посуду. Закончив, не глядя отдает тарелку ему. Вытерев руки, отходит в сторону.              На кухне — ну или на месте преступления — не осталось улик. Они все убрали. Кроме самого главного — пленного Пожирателя Смерти, ставящего свою тарелку в шкаф.              От комичности ситуации у Гермионы вырывается нервный смешок. Малфой оглядывается на нее.              — Ты там от страха еще не описалась, храбрая гриффиндорская львица?              В ответ она лишь закатывает глаза.              — Пошли уже наверх, пока никто не вернулся.              Конечно, Гермиона знает, что все прибудут завтра, но ее тревожному мозгу не дает покоя мысль: «А вдруг?..»              Малфой подходит к ней ближе и неуверенно останавливается.              — Вообще, Грейнджер… есть у меня к тебе одна просьба. Не знаю, когда еще выдастся такой день, и я… хочу подышать воздухом свободы.       

***

      Гермиона не знает как, а главное зачем она на это согласилась.              Уже полчаса они с Малфоем стоят на веранде, выходящей на задний двор площади Гриммо, и пьют какао с маленькими маршмэллоу. Удивительно, что в Ордене нашлась такая еда: возможно, Молли закупила это на случай, если Флер и Билл приведут сюда Мари-Виктуар.              С неба падают крохотные снежинки, и они оба смотрят на это с детским восторгом. В Лондоне, где снег — большая редкость, природа второй день дарит им подарки.              Значит ли это, что все правильно?              Правильно нарушить приказ Грюма и вывести Малфоя на волю. Правильно больше не воспринимать его как Пожирателя и верить, что он не сбежит к своим. Правильно смущаться и прятать глаза, если они смотрят друг на друга больше пары секунд.              А они смотрят. Вернее, Малфой. Он глядит то на нее, то на снег, будто не замечая ее волнения. Может, ему это даже нравится.              — Спасибо за подарок, Грейнджер, — вдруг говорит он. — Если абстрагироваться от того, что ты опять хотела научить меня морали, книга интересная. Даже жаль, что в детстве я ее не читал.              — Я не собиралась учить тебя морали, — прищуривается Гермиона, находя в зарождающемся диспуте спасение от странных эмоций.              — Да что ты? — Малфой поднимает бровь. — А как же сказ о Перепеле, благородном герое, который приходит каждую войну, чтобы восстановить справедливость, а потом уходит, не требуя лавров?              — Поверь, на тебя я этим не намекала, — фыркает Гермиона. — Ты скорее Пень-зубоскал из Зайчихи-шутихи.              Малфой закатывает глаза.              — Мне он, кстати, понравился, этот Перепел. Тоже бескорыстный идиот, конечно, но его сила… он крутой. Как думаешь, он правда существовал?              — Думаю, вряд ли, — пожимает плечами Гермиона. — У каждой войны свой герой. Возможно, для удобства их и называли этим прозвищем, откуда и пошли слухи, которые стали сказкой, но… в бессмертного воина, который приходит, когда в нем нуждаются, я не верю.              — Жаль. Я тоже так думаю, но… согласись, было бы здорово, если бы он существовал. Этой войне не помешал бы Перепел.              Этой войне не помешал бы Гарри Поттер.              Гермиона не говорит этого вслух, но от одной мысли о Гарри на глаза наворачиваются слезы. Чтобы не разреветься при Малфое, она сбивчиво предлагает закругляться.              На этот раз Малфой соглашается.       

***

      Заперев Малфоя и наложив на дверь охранное заклинание, Гермиона без сил возвращается к себе в комнату. Она думает взять книгу, набрать ванну и хорошенько прореветься от нахлынувшей тоски по Гарри, но…              На кровати в комнате сидит Джинни и гневно смотрит на нее. В руках у нее пижама: видимо, за этим она и вернулась.              Очень невовремя.              — Ты выпустила его, Гермиона. Я видела вас.              По телу разливается жар, как от температуры.              — Джинни, это не то, что ты…              — То есть ты не распивала с Пожирателем какао с зефирками на заднем дворе, да?              — Он просто попросил… — Джинни не дает ей вставить и слово.              — Ах, он просто попросил?! С каких пор в этом доме учитываются просьбы убийц?!              — Малфой никого не убивал, — говорит Гермиона сурово. — И как бы там ни было, это мой дом, и мне решать, чьи просьбы учитывать, а чьи нет.              — Твой, значит?!              Иногда Гермиона думает, что для Джинни решение Гарри оставить все наследство своим друзьям было большим ударом.              — Да, мой. Если ты не заметила, Гарри оставил его мне и Рону. Теперь, к сожалению, только мне.              Джинни бурчит что-то вроде «сомневаюсь, что к сожалению», и Гермиона вспыхивает:              — Хочешь — расскажи Грюму. Он, может, и не против выгнать меня из Ордена, но тогда вам придется искать другую штаб-квартиру, менее защищенную, и он это тоже понимает. Так что сомневаюсь, что игра стоит свеч. Идет война, Джинни. И то, что я позволила Драко Малфою один раз подышать воздухом, — последнее, что должно отвлекать внимание.              В этот раз Джинни ее не перебивает. Молча смотрит, тяжело дыша.              — Я никому не скажу, Гермиона. Только… за эти два месяца ты изменилась, и изменилась в худшую сторону. Малфой водит тебя за нос, играя в хорошего парня, который никого и пальцем не тронул, а ты и рада ему верить. Но я докажу тебе, что он врет, и, надеюсь, верну свою подругу.              — И как ты собираешься мне что-то доказать?              Гермиона так же стоит на пороге. Не входит в комнату. Вообще не может представить, как им теперь жить вместе. Накопилось слишком много всего, что, если начать высказывать, просто приведет их к драке.              — Я сделала запрос в Поттеровский дозор. Они ведут досье на каждого Пожирателя, — самодовольно говорит Джинни. — Так что жди, Гермиона. Скоро узнаешь всю правду о своем ненаглядном Малфое.