Перепел

      27 декабря 1998 года              — Мы с Финниганом и Долгопупсом поставили ловушки в тех поселениях, которые Пожиратели не смогли разрушить во время предыдущих атак, — Грюм ставит флажки на карту, разложенную на столе. — Как только они решат напасть снова, заклинание Надзора известит нас, и мы прибудем на место. Они будут более расслаблены, убедившись, что мы их там не поджидаем, и станут легкой добычей.              Грюм созвал собрание утром, едва они с Симусом и Невиллом вернулись с задания. Все толпятся над столом сонные: Джинни потирает глаза, Джордж старается не зевать, а Гермиона даже думать не хочет, на что сейчас похожи ее волосы.              — Как мы поступим с ними, Аластор? — спрашивает Артур Уизли. — Какова наша цель?              — Нужно узнать, где Тот-Кого-Нельзя-Называть спрятал свою змею.               Гермиона едва сдерживает улыбку: вспоминает прозвище, которое дал Волдеморту Малфой. Лысая башка. Лучше и не придумаешь.              Но то, что Грюм говорит дальше, напрочь отбивает у нее желание улыбаться.              — Я считаю, что лучший способ, поймать приближенных к нему Пожирателей и выбить из них информацию. Дингл — отличный лигиллимент, а если у него не получится, то… существует множество способов заставить их говорить.              Гермиона силой заставляет себя молчать, но срывается:              — Вы собираетесь их пытать?              — Что-то не устраивает, Грейнджер? — грозно говорит Грюм. — Предлагаешь подтирать им задницу, как мальчишке Малфою?              Джинни слева тихо хмыкает. Со вчерашнего вечера они не разговаривают.              — Я предлагаю не проявлять жестокость впустую. Сомневаюсь, что Волдеморт позволил хоть одной живой душе узнать, где он держит Нагайну. И Пожиратели слишком боятся за свои жизни, чтобы специально это узнавать.              Гермиона все еще ждет вестей от Снейпа и надеется, что он выполнит свое обещание. Но уже несколько недель он не выходит на связь, и она начинает нервничать.              — Я смотрю, ты у нас эксперт в Пожирателях? Может, хочешь к ним присоединиться? — оба глаза Грюма, и стеклянный, и здоровый, глядят на нее с такой злостью, что пробирает дрожь.              Орденцы замирают и тревожно переводят взгляд с Грюма на нее и обратно. Гермиона стискивает зубы, потому что хочет заплакать, но не может и не хочет себе этого позволить.              — В чем ваша проблема? — не выдерживает она. — Вы все время меня в чем-то подозреваете. Приношу ценные сведения — плохо. Говорю, что пытки Пожирателей будут лишней жестокостью и тратой времени, объясняя при этом почему — вам тоже не нравится. Скажите, Грюм, я хоть раз навредила Ордену? Разве не благодаря тому, что мне удавалось узнать, вы обезвредили многих Пожирателей и спасли жизни маглов и маглорожденных?              Он молчит, тяжело дыша. Здоровый глаз опасно сужается.              — Я не доверяю тем, кто слишком много знает.              — А может, вам не нравится, что я знаю больше вашего?              Невилл сжимает ее локоть, умоляя остановиться, но это бесполезно.              Она не может больше терпеть и молчать: почти полгода бесконечных подозрений делают свое дело. Гермиона начала говорить и не закончит, пока не добьется справедливости.              Но Грюм не дает ей вставить ни слова.              — Ты не проверяешь свои сведения, Грейнджер. Просто слышишь и несешь сюда, ожидая, что мы будем это исполнять. Так делают только тогда, когда точно знают, что это верно. И либо ты настолько глупа, что веришь Пожирателям на слово, и пока тебе сказочно везет… либо у тебя есть информатор, которого ты скрываешь. Теперь достаточно понятно, почему я тебе не верю?              Гермиона шевелит губами, но не находит слов. Грюм действительно отличный мракоборец: она даже не думала, что так выдает себя.              Она замечает, как во взгляде Джорджа и Симуса появляется подозрение. Даже Артур смотрит на нее с укором.              Грюм никогда не говорил причин при всех, и только сейчас Гермиона понимает, что, возможно, он не пытался ее задеть посильнее, а наоборот, не хотел, чтобы мнение членов Ордена о ней изменилось. До того, как она позволила себе открытую войну, он, если не доверял ей, то хотя бы уважал.              Теперь, видимо, это в прошлом.              — Вы хотите выгнать меня из Ордена? — спрашивает она нетвердым голосом.              — Не дождешься, — криво усмехается Грюм изрезанным ртом. — Слишком много знаешь. Ты и правда приносишь пользу, Грейнджер, даже если скрываешь, откуда ее берешь, но у меня нет причин тебе доверять. Поэтому в планировании операций твое мнение я не учитываю.              Слова Грюма бьют под дых. Она чувствует себя ненужной и лишней — это заставляет сжиматься внутри до размеров молекулы. Хочется встать и уйти с собрания, как маленькой девочке, забыв про долг и обязательства.              Ведь ее долг теперь — лишь только передавать сведения от Северуса и получать за это новую порцию подозрений. Она ничего не решает. И ничего не значит.              Гермиона заставляет себя досидеть до конца, борясь с подступающими слезами. Грюм продавливает свою идею хватать и пытать Пожирателей, чтобы узнать о местонахождении Нагайны. Остается ждать, когда сработают ловушки.              Он распускает собрание, и Гермиона быстро вылетает из комнаты, уже не заботясь, что подумают о ней члены Ордена, и не останавливаясь с ними поболтать.              Она захватывает на кухне еду и идет в единственное место в этом доме, где ее ни в чем не подозревают и не обвиняют. К Малфою.       

***

      Грейнджер заходит к нему в комнату, и на ней нет лица. Ставит поднос на стол и садится на край кровати, сложив руки на коленях.              — Для той, кто в любой момент может выставить этих придурков из дома, ты слишком часто приходишь грустная.              Вчера, во время несанкционированной прогулки по дому, Грейнджер рассказала, что Поттер оставил его ей. Иронично, потому что, не сделай он этого, дом перешел бы к Драко, как к наследнику Блэков.              Он хотел пошутить, что теперь лучший способ получить дом — жениться на Грейнджер, но сдержался. Она не выглядела как человек, который понимает такие шутки.              Сейчас она вытирает нос рукавом голубой рубашки и качает головой.              — Никого я отсюда не выставлю. Сам говорил, я добрая.              — А еще я говорил, что ты бешеная: одно другому не мешает. — Драко приподнимается с кровати и садится с ней вровень. — Что случилось у тебя?              — Не знаю, могу ли я об этом рассказывать…              — Ой, ладно, — цокает Драко. — Вчера ты совершенно точно не могла выпускать меня из комнаты, и тем не менее не смогла устоять перед моими кулинарными навыками. Выкладывай, кто обидел. У меня как раз настроение кого-нибудь обосрать.              Грейнджер слабо улыбается и шмыгает покрасневшим носом. Трет его рукавом еще раз.              Кто бы мог подумать. Он сидит и слушает проблемы Грейнджер, так еще и не доводит ее до слез, а успокаивает. И это то, чем ему реально хочется сейчас заняться.              Даже не магия. Мистика какая-то.              Грейнджер рассказывает ему все: о подозрениях Грюма, о том, что он хочет уподобиться Пожирателям и устроить пытки, о том, как все на нее недоверчиво смотрят, о младшей Уизли, которая их вчера видела и обвиняет Гермиону в слишком тесном общении с ним…              Когда Грейнджер заканчивает и переводит дух, он говорит:              — Ну, что могу сказать? Они все конченые. Бесплатно живут в твоем доме и пользуются твоими сведениями, а сами только претензии предъявляют и машут палочкой.              — А теперь еще и хотят пытать людей, хотя сами же борются против этого. Нет, я не спорю, многие Пожиратели заслуживают смерти… извини, тебя я не имею в виду, — быстро уточняет Грейнджер. — Но одно дело — смерть в бою, а другое — от издевательств.              Драко смотрит на нее и не может понять: она серьезно такая наивная или прикалывается?              — Грейнджер, у меня для тебя новость: на войне не бывает хороших парней. Любой, кто убивает, становится убийцей. Неважно, кем был тот, кого он убил.              Она зависает на несколько секунд.              — Если бы Гарри убил Лысую башку, ты бы тоже считал его убийцей? — спрашивает с грустной усмешкой.              — Лысая башка не человек, так что не считается.              — А по-твоему, только людей нельзя убивать? — Грейнджер вновь устраивает спор на ровном месте, и ее глаза загораются. — А как же эльфы, гоблины, великаны, руса…              — Ну да, еще скажи, что он у нас благородный кентавр-звездочет.              Грейнджер фыркает.              — Понимаешь теперь, почему я не хочу воевать? — Драко отводит глаза, смотрит в стену, вспоминая то, что хотел бы забыть. — Я провел год, готовясь к убийству, а когда все вышло и я уже занес палочку… понял, что не смогу. Даже если меня убьют потом, не смогу.              — Просто Дамблдор не нападал на тебя. Если бы он угрожал твоей жизни напрямую, ты бы смог. Это инстинкт самосохранения.              — Грейнджер, мы ведь уже обсуждали: у людей нет инстинктов.              — И все же…              — Скажи, а ты убивала?              По тому, как она отводит глаза, Драко понимает, что попал в точку. Вот почему она спорила.              — Один раз, — тихо отвечает Грейнджер. — Когда я узнала, что Рона в Министерстве схватил Яксли, я выследила его и… и…              По позвоночнику прокатывается волна жара. Затем холода. Драко стискивает зубы, чтобы не сказать ей.              Она не простит.              — Можешь не продолжать, Грейнджер. Я понял.              — До сих пор помню его лицо.              Это он тоже понимает. И отчаянно хочет сменить тему.              Но Грейнджер, видимо, жаждет посветить его в свою личную жизнь.              — Мы с Роном… мы встречались. Мне кажется, я любила его, хотя трудно сказать, это было искреннее глубокое чувство или попытка спастись от отчаяния. Сейчас, когда прошло время, я горюю по нему, почти как по Гарри. Как по другу, которого потеряла.              — Мне жаль.              — А ты любил кого-нибудь?              Драко не задумывается ни на миг.              — Никого, кроме матери.              Грейнджер смотрит удивленно.              — А отец?.. Мне казалось…              — Всем казалось, Грейнджер, только отец всегда был талантлив в игре на публику. Он давал мне статус и все такое, но что касается любви… не думаю, что он вообще на это способен. Давай сменим тему.              — Конечно, — она выглядит виновато.              Между ними повисает тишина. Обычно разговор у них льется рекой, но сейчас оба почему-то не находят слов.              Просто сидят рядом. Посматривают друг на друга, ожидая, кто же заговорит.              На самом деле, Грейнджер может уйти. Она ведь уже выполнила обязанность — принесла еду, но, как обычно, она почему-то остается.              Странно признавать, но Драко это приятно.              Он до сих пор скован страхом, что Грейнджер узнает о том, что он сделал, и пытается загнать мысли поглубже.              Как и всегда, когда дело касается чего-то неприятного, у него получается.              — У меня к тебе странная просьба, — вдруг говорит Грейнджер. Теребит пальцами юбку и отводит глаза.              — Какая?              — Можешь обнять меня? Мне сегодня так грустно, а в Ордене сейчас нет никого, к кому бы я могла пойти за поддержкой. Мама всегда обнимала меня, когда мне было плохо, и… меня это успокаивает.              Драко молча раскрывает руки, и она осторожно прижимает голову к его груди. Он смыкает руки на худой спине, чувствуя под пальцами позвоночник.              Грейнджер просовывает руки под его и обнимает в ответ, прижимаясь крепче. Минуты две они сидят в молчании.              Грейнджер ерзает, устраиваясь на него груди, и Драко становится трудно дышать.              — У тебя сердце так бьется, — замечает она.              Да. Он тоже это чувствует. Ему жарко, и кажется, дело не в водолазке под горло.              — Представляешь, оно у меня есть, — пытается отшутиться Драко.              — Забавно. По логике вещей, ты в этом доме единственный «враг», но при этом единственный, с кем мне спокойно.              — Ага.              Он не понимает, что происходит с телом: Грейнджер давно не вызывает у него отвращения, да и пожив с Лысой башкой он несколько изменил свои взгляды на то, чье существование в магическом мире лишнее, но…              То, что он испытывает сейчас, не похоже на не-отвращение. Это что-то другое. Страшно думать, что именно.              Лицо Грейнджер так близко. Так… черт, в голове не должно быть этой мысли. Он должен вытравить ее змеиным ядом.              Но Грейнджер, будто издеваясь, поднимает голову, и, невинно смотря на него этими большими карими глазами, шепчет: «Спасибо».              Это выше его гребаных сил.              Он тянется к ней раньше, чем успевает решить, что это плохая идея.              Их губы сталкиваются, язык проскальзывает в ее рот. Сердце отбивает чечетку. Рукой Драко придерживает волосы Грейнджер, сам не зная зачем. То ли так удобней, то ли чтобы не сбежала.              Но она посасывает его язык своими мягкими губами и даже — кажется — издает тихий стон. Как будто то, что Пожиратель и подружка Поттера целуются, — правильно. Как будто так и должно быть.              Драко заканчивает поцелуй первым — это слишком странно и слишком приятно, чтобы быть нормальным. Но Грейнджер смотрит на него затуманенным взглядом, в котором нет ни тени отвержения. На припухших от поцелуя губах появляется улыбка.              — Я определенно успокоилась.              — Надеюсь, мама так не делала.              — Ты дурак, — она слабо бьет его ладонью по плечу, но не перестает улыбаться.              Драко теряется, как мальчишка. Им стоит поговорить об этом? Это что-то меняет?              Он не знает, боится или хочет этих изменений.              В гостиной Слизерина парни часто хвастались победами и тем, что девчонки обивают пороги их комнат и караулят после квиддича, чтобы узнать, что между ними. Да что там, у самого Драко всегда было так же. И всегда — всегда — он отвечал девчонкам, что они просто тусуются вместе. Классно проводят время.              Но сейчас почему-то он тот человек, который хочет задавать эти вопросы.              А Грейнджер просто выпутывается из его объятий и, чмокнув в щеку напоследок, выходит из комнаты, оставляя его наедине с остывшим ужином и ворохом тревожных мыслей.       

***

      Гермиона сидит на кухне и тянет чай, улыбаясь между маленькими глотками. Малфой поцеловал ее.              Наверное, она должна быть напугана или оскорблена. Должна попросить сменить ее на посту его няньки, нажаловаться кому-то и никогда к нему больше не подходить.              Джинни бы на ее месте так и поступила.              Но Гермионе так спокойно и хорошо. Канаты нервов расслабились, превратившись в мягкие ленты, и она чувствует себя если не счастливой, то точно удовлетворенной.              Единственное, что вмешивается в ее блаженное состояние, — мысль, что поцелуй что-то между ними меняет. И Гермиона не знает, готова ли она к этому.              — Вот ты где, — на кухню входит второй отвлекающий фактор — Джинни Уизли. И судя по тому, как крепко она сжимает в руке вскрытый конверт, пришла она по ее душу. — Нам нужно поговорить.              Что и требовалось доказать.              — Мы снова разговариваем?       Джинни кривится, но никак не комментирует это.       — Гермиона, ты должна узнать это немедленно. И, надеюсь, после этого ты на милю не приблизишься к ублюдку Малфою, а лучше, оторвешь ему что-нибудь жизненно важное, и поверь, в этом случае я тебе помогу!              Гермиона смотрит на Джинни с укором.              — Все никак не успокоишься?              — Ты тоже не успокоишься, если прочтешь это! — Джинни кидает перед ней конверт, и оттуда выскальзывает лист бумаги.              Чай расплескивается от резкого движения, и Гермиона берет листок в руки, пока тот не намок.              — Я сделала запрос в Поттеровский дозор, и они прислали информацию по жертвам всех Пожирателей. Давай, найди там его имя.              Глаза пробегают по именам.              Фенрир Сивый… Пий Толстоватый… Антонин Долохов… Люциус Малфой…              У них всех на счету не меньше десятка жертв. И только у Драко, следующего за отцом, напротив значится одно имя.              Рональд Уизли.