Перепел

      16 января 1999 года              «Темный Лорд убил ее, сынок.              Он ждет, что ты придешь к нему, чтобы отомстить».              Фраза пульсирует в голове, заполняя сознание до боли в висках.              Боже. Пожалуйста, пусть это будет неправда.              Но искаженное болью лицо Люциуса Малфоя не оставляет ни малейшего шанса ее надеждам.              Гермиона, не дыша, наблюдает из-под мантии-невидимки, как по бледной щеке Драко катится первая слеза. Вторая. Третья. Мокрые дорожки блестят в лунном свете, и будто сжимают ее сердце в кулак.              — Как… это было? — выдавливает он неровным голосом.              Отец тянет руку, чтобы погладить сына по ноге, но Драко резко отступает.              — Ответь! — громче.              — Сынок… я… я не думаю…              — Как это было?! — почти кричит.              Серые глаза Драко наполнены слезами до краев, и Гермионе как никогда хочется заключить его в объятия. Собрать эти слезы губами. Заставить забыть, если это вообще возможно.              Рука Драко, сжимающая палочку, виновную во всем, дрожит. Боже. Гермиона стискивает кулак, чтобы не коснуться его ладонью. Не погладить, сбросив невидимость и выдав себя.              Ей так жаль.              Она представляет, что было бы, расправься Волдеморт с ее родителями, и нутро обдает ужасом от одной только мысли. Гермиона выдыхает через ком в горле, благодаря себя за то, что стерла им память.              — Он приказал Н-нагайне… — голос Люциуса Малфоя срывается. Отец Драко закусывает губу и прикрывает глаза, всхлипывая.              — Договаривай, — голос Драко ледяной. Уже не дрожит, несмотря на то, что в глазах стоят слезы.              — Она ра… распорола ж-живот. К-кормилась в-внутренностями. Меня… меня з-заставили смотреть.              Взгляд Люциуса Малфоя становится безумным, когда он говорит об этом. Губы трясутся. Как будто эта сцена до сих пор стоит перед его глазами.              Гермионе буквально нечем дышать от ужаса и отвращения. Она помнит мать Драко: высокую белокурую женщину с надменным лицом, глаза которой светились любовью и гордостью лишь в те моменты, когда она смотрела на сына. Нарцисса Малфой всегда казалась ей идеалом. Неприкасаемой леди, на которую все оглядываются с восхищением.              Гермиона не может представить ее в луже крови со вспоротым животом, пока жизнь по крупице покидает взгляд.              Бах!              Она вздрагивает от громкого удара: Драко врезается кулаком в стену.              Еще раз. И еще.              На светлой штукатурке остаются кровавые полосы, но его это не останавливает. С утробным рычанием он продолжает лупить стену так, будто перед ним сам Волдеморт.              — Драко, хватит!              Гермиона скидывает с себя мантию-невидимку и повисает на его руке, удерживая от очередного удара, раньше чем успевает себя остановить.              Люциус Малфой за спиной лишь издает удивленный вздох.              Драко вырывает руку, буравя взглядом стену, будто Гермионы здесь и нет — он делает новый замах, но она снова перехватывает удар.              — Грейнджер, отпусти меня, мать твою! — кричит он, резко повернувшись к ней.              — Чтобы что? Дать тебе сломать руку? Эта стена ничего тебе не сделала!              Она ругает себя за то, что орет на него в такой момент, пока не замечает, что взгляд Драко, как у раненого зверя, трезвеет. Парень моргает несколько раз, фокусируясь на ней.              — Он убил мою мать, — почти по слогам. Будто не хочет верить.              Где-то сзади вновь слышны рыдания Люциуса.              Эта сцена рвет Гермионе сердце на части своей неотвратимостью.              — Что хочешь делать? — спрашивает она.              — Хочу убить его.              Гермиону пробирает дрожь от того, с какой решимостью Драко говорит это. Без сомнений и страха. Будто не он — тот парень, который всегда повторял, что любой ценой хочет жить.              Сейчас она видит в его глазах лишь ненависть к врагу, и это… пугает ее.              — Не сейчас, — она качает головой.              — Предлагаешь мне просто оставить это?!              — Предлагаю тебе думать головой. Пока ты не в состоянии мыслить трезво, ты не сможешь отомстить ему. Ты просто умрешь.              — Сынок, я, конечно, удивлен, что мисс Грейнджер здесь… но она права, — слабо шелестит Люциус. — Нам всем нужно…              — Заткнись! — рычит Драко, со злостью поворачиваясь к нему. — Я бы умер за нее, а ты просто стоял и смотрел, как конченный трус!              Гермиона вскидывает руку ко рту, наблюдая за отцом и сыном, совершенно непохожими на себя. За Драко, готовым пробить все преграды на пути своей головой, и Люциусом — разбитым, жалким, сидящим на полу их с женой спальни безжизненной грудой.              Ей всегда казалось, что для того, чтобы измениться, людям нужно пройти много уроков судьбы. Но этим двоим влепили итоговый экзамен без подготовки.              — Давайте не будем тратить время на обвинения, — говорит Гермиона, осторожно вставая между ними. — Драко, раз здесь нет того, что мы ищем, давай вернемся в штаб. Ты успокоишься, мы продумаем план…              — Нахрен твой Орден, Грейнджер, — резко выплевывает он. — Я не вернусь в эту клоаку, где вы сидите, нихрена не делая, и только бесконечно что-то обсуждаете и грызетесь!              — О, только эта клоака — единственное место, где тебя не могут найти по твоей чертовой метке! И если ты внезапно воспылал желанием сражаться, Орден — лучшее место, где ты можешь это сделать!              У Драко в горле клокочет такой злой смех, что она отшатывается: Люциус недовольно шипит, ведь она, кажется, наступила ему на ногу.              — С чего ты взяла, что я собрался сражаться за вас?              — Ну… ты…              — Мне нет дела до войны, Грейнджер. Я просто заставлю эту мразь мучиться, и все.              Легкие покрываются морозом под взглядом Драко. Бесчеловечным. Горящим ненавистью.              — Он ведь воскреснет, ты понимаешь? — шепотом. — И все будет зря.              — Похуй. Я хочу, чтобы ему было больно.              Гермиона открывает рот и закрывает, теряя аргументы, как песок между пальцами. Но ей неожиданно помогает Люциус Малфой:              — Темный Лорд не боится боли, сынок. Он испытывал ее тысячи раз. Он боится смерти — окончательной и неотвратимой.              — Тебе-то откуда знать?! — кривится Драко.              — Я служил ему больше двадцати лет, — Гермиона может поклясться, что слышит сожаление в голосе.              — Что ж, ты прекрасно сослужил ему службу в этот раз.              Лицо Драко искажает боль, и Гермионе, несмотря на злость от его слов об Ордене, хочется провести по его щеке рукой. Снять страдание, как маску.              И, прежде чем успеет одуматься… она делает это. Делает шаг вперед и касается его.              Щека Драко холодная и влажная. Гермиона чувствует на ладони его рваное быстрое дыхание.              Парень сосредотачивает взгляд на ее лице. Хмурится.              — Что ты делаешь?              — Пытаюсь помочь.              — У тебя херово получается.              — Драко, я тоже в ужасе. Мне безумно жаль твою маму. И тебя. И даже твоего отца. — Ей неловко говорить то, что нужно сказать, зная, что Люциус слышит, но Гермиона отчаянно хочет уберечь Драко от ошибки: — Я уверена, она не хотела бы, чтобы ты угробил свою жизнь от злости. Она любила тебя, как и ты ее. Меньшее, что ты можешь сделать для нее, — успокоиться и действовать с умом.              По ее указательному пальцу на его щеке скатывается капля.              — Это запрещенный прием, — шепотом говорит Драко.              — Разрешенные на тебя не действуют.              Он прикрывает глаза, вздрагивая. Из-под ресниц катятся скопившиеся слезы.              Когда Драко наконец глубоко выдыхает, Гермиона чувствует, что может дышать вместе с ним.       

***

      Грейнджер и его отец что-то обсуждают, сидя в изножье кровати, но их голоса доносятся до Драко, будто сквозь вату.              Эта настырная девчонка заставила его выпить Умиротворяющий бальзам из ее сумочки, но даже все настойки мира с травяным привкусом не заставят дыру в его груди затянуться.              Он лежит на кровати и не может пошевелить ни одной конечностью. Пространство расплывается, и дело не в зелье: он просто не хочет здесь быть.              Как и вообще нигде.              Первая ярость отходит, и, пока отец и Грейнджер продумывают какой-то план, он вспоминает маму. Как она обнимала его, когда ему было грустно. Как пахла. Как светились ее глаза. Как она говорила ему, что любит. Что всегда будет с ним.              К горлу подступает ком, и из глаз снова текут слезы.              Драко не знает, как жить дальше без нее.              Мама была его всем. Его гаванью в шторм. Самым интересным собеседником. Она всегда улыбалась при виде него: неважно, какие были успехи в школе, как выглядела прическа и не разбил ли он старинную фамильную вазу только что.              Сердце сжимается от того, как мало он проявлял к ней чувств. Как уворачивался, когда она хотела поцеловать его на прощанье при друзьях. Как отвечал лишь на каждое третье письмо и частенько сваливал на каникулы к Блейзу.              Он надеется, что она знала, когда умирала. Знала, что он ее любит и никогда не оставит это безнаказанным.              Теперь, проваливаясь обмякшим телом в кровать, Драко понимает, почему так хотел действовать сразу. И почему Грейнджер была права, отговаривая его.              Первая ярость схлынула, оставив в комнате лишь мальчика, который плачет по маме. Который хочет снова оказаться в ее теплых руках и увидеть улыбку.              Этот мальчик упал бы замертво от первого зеленого луча.              Когда он бил стену и кричал, что убьет Волдеморта, и похуй, что будет дальше, ему казалось, что он действительно сможет. Но сейчас он убеждается в правильности слов Грейнджер: он не мог трезво оценивать ситуацию.              Он все еще мальчик, который хочет жить. Просто главной причины продолжать это делать больше нет рядом.              Нет. Он никогда не оставит это просто так. Не простит. Не забудет.              Не испугается.              Но для того, чтобы отомстить, ему нужно стать мужчиной.              Краем сознания он улавливает шорох и шаги — через несколько мгновений Грейнджер нависает над ним. Ее кудряшки почти касаются его лица. В нос ударяет запах сырости после подземелья.              — Ты как? — с беспокойством спрашивает она.              — Хуево.              — Драко… — сочувствие в ее глазах напоминает о матери, и от этого картинка становится более размытой. — Мы с твоим отцом кое-что придумали.              — Снова запрете меня в Ордене?              — Нет. У нас есть другой вариант, только… — она прикусывает губу.              — Договаривай.              — Тебе… как бы это сказать… придется умереть.