Зефирный

— Давай ты наденешь платье? Минхо давится персиком. Пережеванная масса летит на стол и коленку поставленной на стул ноги, стекает по подбородку, пачкает домашнюю растянутую футболку. Он поворачивается медленно, пучит глаза и кривит брови. Джисон подскакивает к нему, чтобы утереть заплеванное лицо своей рубашкой. Держит его за щечки и трет, как малыша, который втихаря наелся песка. — Ну что ты как свинка? — причитает он. — Все измазал. Сухая ткань проходится по залитым слюной и соком губам. Где-то посреди горла сидит слишком большой кусок персика. — Повтори, — просит сипло Минхо, снова расплевывая жижу. Джисон морщится, злобно зыркает в карие ошалевшие глаза. — Наденешь платье? — снова говорит. — Тебе бы подошел розовый цвет и длинные волосы. — И твой длинный язык на шее, — хрипит Минхо. — Как аксессуар. — У меня не только язык длинный, — ехидно лыбится Джисон. Он делает шаг назад, упирает ладони в бока и оценивающе смотрит на чистое, но красное лицо. — Не льсти себе, — Минхо не удерживается от подъебки, закатывая глаза, возвращается к банке с консервированными персиками. Джисон фырчит, по детски дует губы, складывая руки на груди. Он выглядит слишком умилительно с мятой запачканной рубашкой. — А если я скажу «пожалуйста»? — тонкий пальчик упирается в надутую щечку, оленьи наивные глазки смотрят на Минхо. Джисон не ангел. Даже рядом с ангелом не стоял. Он настоящий черт, и Минхо это знает, отчего делает незаинтересованный вид пока копошится вилкой в полупустой жестяной банке. — Ну-у-у, Минхо, — Джисон падает на коленки рядом со стулом и кладет ладошки на напряженное бедро. — Надень платье. — Если в тебе гетеросексуал проснулся, то будем прощаться, — шутит Минхо. На чуть более глубоком уровне думает, что в таком случае либо привязал бы Джисона к батарее навеки, либо сменил бы гардероб. На яркий, рюшистый и, прости господи, девчачий. Он и сейчас не против поиграть, но ломает комедию лишь ради того, чтобы насытиться чужими мольбами, потому как это единственный вариант услышать их от Джисона, ведь когда дело касается постели, молить начинает Минхо. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — ноет тот, и Минхо раскрывает рот, чтобы согласиться, но снова почти давится. Джисон прижимается полураскрытым ртом к свободной от ткани шорт коже коленки, вжимается уголком и смотрит из-подо лба. Грязный ход. Очень грязный. Минхо чувствует, как начинает предательски дрожать нога, которую он старается держать расслабленной, чтобы не выдать своего беспокойства и нетерпения. — Блять, — сглатывает Минхо. — Ладно. Вскакивает Джисон так стремительно, что едва ли не опрокидывает стул с Минхо. — Доедай и шуруй мыться, я оставлю одежду на стиральной машинке. Шок сменяет ахуй. Минхо таращится на удаляющегося вприпрыжку Джисона и не может понять — это он проявил милосердие или его развели как дурачка? Принимая второй вариант за действительный, он оставляет банку с вилкой на столе и тащится в ванную. Нога затекла и «шипит», отчего он прихрамывает, мокрая футболка неприятно липнет к коже, но приятно пахнет персиками. Минхо принимается распаковывать набор «мыльно-рыльных» принадлежностей, за которые в тайне отвалил немалую часть зарплаты. Тщательно растирая по коже скраб с экстрактом виноградных косточек, он невольно засматривается на баночку с сахарной массой. Аромат, исходящий от нее, настолько притягательный, что Минхо, не удержавшись, подносит баночку к носу и глубоко вдыхает сладковатый запах, мысленно представляя, насколько приятной должна быть эта штука на вкус. После скраба тщательно намыливается ароматным гелем для душа, уделяя особое внимание каждой складочке кожи на теле. Волосы промывает до скрипа, а затем берется за бритву, старательно избавляясь от лишней растительности везде, где это необходимо. Минхо стремится достичь идеала, стать безупречным, нежным и податливым, как персидский шелк. Он использует масло, чтобы растянуть себя, подготовить к Джисону. Представляет лицо того, довольное от увиденного, раскрасневшееся от интенсивности страстных движений, и слишком заводится. Настолько, что приходится пережать себя у основания и резко вытащить пальцы. Минхо приказывает себе держать руки подальше, но не может удержаться от нескольких движений по стволу, когда обмазывается молочком для тела. Он наконец оборачивается и смотрит на бумажный пакет. Там — ящик Пандоры. Открой — затянет. В пакете легкое розовое платье. Оно не узкое, качественное. Не для выхода на каждый день. Оно особенное, и Минхо прижимает его к груди, вжимается носом в шифон и вдыхает. Не пахнет ничем. Минхо хочет, чтобы оно пахло им и только. С исключительной бережностью он расстегивает молнию платья, стараясь не повредить нежную ткань. Плавно продевает руки в рукава, затем осторожно пропускает через вырез голову, наслаждаясь легким прикосновением материала к шее. Аккуратно расправляет складки, позволяя платью идеально лечь по фигуре и замирает от удовольствия, чувствуя, как ткань нежно обволакивает тело. С первого взгляда наряд напоминает обычный оверсайз-пиджак. Но в его крое есть особое очарование. Единственная перламутрового оттенка пуговица изящно скрепляет полы платья чуть выше пупка. Лацканы деликатно обрамляют стройную грудь, приоткрывая достаточно кожи, чтобы разжечь воображение, но не более того. Оно дразнит и манит одновременно, вызывает сладкую дрожь предвкушения. Он в легком покалывании в местах соприкосновения с кожей, едва уловимом аромате ткани, игре света на перламутровых переливах. От плеч струится дополнительный элемент — длинный рукав из легкого шифона. Он как фонарик, но выглядит почти как короткий плащ, если бы не плотная манжета с маленькой жемчужной пуговицей на конце. Минхо в удивлении и благоговении двигает руками, и эти шифоновые рукава плавно колышутся в воздухе, точно ленточки. Ткань буквально следует за каждым его движением — такая невесомая, что почти не чувствуется на коже, но холодит ее, вызывает приятные мурашки. От паховой впадины в обе стороны идут широкие разрезы. Они проходят под ребрами, плавно тянутся к спине и заканчиваются у лопаток. Минхо с интересом разглядывает через них свою талию и четко видимые тазовые кости. Он одет, но в то же время обнажен, выставлен напоказ. Само платье длиной чуть ниже середины бедра, но от эрекции его перед приподнимается, натягивается, отчего показывает добрую часть молочной кожи. Минхо нравится себе до писка. Сунув нос в пакет, он обнаруживает внутри жемчужное ожерелье с золотым кольцом. Крупные, они переливаются в свете лампы, а золото поблескивает жидким солнцем. Недолго думая, Минхо застегивает украшение на шее. Результат превосходит все ожидания: ожерелье идеально заполняет декольте, подчеркивая белизну кожи. Кольцо он помещает в ложбинку между ключиц — оттуда еще одна жемчужная нить спускается вниз, образуя изящную линию. Минхо рассматривает себя в зеркале и не может налюбоваться: украшение сидит как влитое, оно было создано именно для него. Все на своих местах. За ожерельем Минхо достает то, от чего теряет голову и принимается трогать себя, чтобы успокоить то зудящее под кожей чувство удовлетворения. От удовольствия Минхо едва не урчит, торопливо впрыгивая в трусики. Легкие пальцы ловко справляются с кружевом, а ткань, удивительно нежная, но при этом удивительно прочная, словно вторая кожа, обволакивает тело. Розовые, с игривыми сердечками, украшенными мерцающими огоньками, они плотно прилегают к гладкой коже, пережимают ноющий член под головкой. Минхо прячет их под платьем, но поясок виден через широкие разрезы. Последнее, что обнаруживается в пакете — парик. Качество не самое лучшее, пряди немного растрепаны, темно-коричневые локоны, которые у лица Минхо неожиданно приобретают рыжеватый оттенок. Волосы ниспадают на плечи, струятся до самой груди — тяжелые и мягкие одновременно. Челка то и дело лезет в глаза, сбиваясь в пряди, но Минхо, не теряя времени, берет расческу и принимается за работу. Аккуратными движениями он укладывает волосы так, как считает идеальным. Под раковиной в синей сумке с красным крестом Минхо находит обернутый черным целлофаном кулек. В нем палетка на шесть цветов, блеск для губ и подводка. Его тайна, за которую он готов умереть, но сейчас, когда Джисон хочет видеть его именно таким, он готов поделиться этой частью себя, спрятать свои страхи и сомнения ради него. Закончив со сборами, Минхо несколько раз поднимает и опускает руки, завороженно смотрит на себя в зеркале. В душе что-то меняется — словно невидимая завеса спадает, освобождая давно скрываемые чувства. Впервые за долгое время он решается признаться себе и своему парню в том, о чем так долго молчал: в своей любви к косметике и кружеву, нежным тряпкам и туфлям, которую всегда считал постыдной, глупой, недостойной. А в случае провала сослаться на глупое желание поучаствовать в ролевых играх. Босые ступни касаются прохладной плитки, но он совершенно не чувствует веса своего тела. Минхо — невесомая пушинка, подхваченная легким ветерком, он парит над полом, опьяненный воздушностью своего нового облика. Этот образ настолько легкий и зефирный, что Минхо кажется — еще немного, и он действительно воспарит к потолку, унесенный волной не присущей ему хрупкости. Новый парик пахнет сладким парфюмом, платье впитало виноградный запах тела, кружевное белье слегка трет покрасневшую головку, пропитывается вытекающей смазкой. Шов натирает выбритую растянутую дырочку. Резкий щелчок замка разрезает тишину, за ним следует едва уловимый писк поворачивающейся дверной ручки. Минхо осторожно выходит в коридор, держа дыхание от волнения. Он медленно закрывает за собой дверь, так тихо, что даже чуткое ухо не уловило бы ни звука. Сложенные за спиной руки крепко прижимают дверь, а обнаженная кожа спины тут же реагирует на холодный воздух. Прорези в одежде становятся ловушками для ледяных потоков, которые жалят нежную кожу, остужая пылкий огонь, разгоревшийся внутри него. Холод проникает под одежду, заставляя мурашки пробегать по спине, но вместе с тем гасит недавнее возбуждение. В голове Минхо проносится мысль: он выглядит как настоящий клоун, нелепо и смешно. Тревога холодным комом мгновенно разрастается в груди, а отвращение к самому себе накатывает удушающей волной. Желание все исправить становится почти нестерпимым. Он готов развернуться и в одно мгновение смыть нежные персиковые тени, стереть малиновый блеск с губ до крови, избавиться от липкого ощущения косметики. Руки чешутся схватить ресницы и вырвать их с корнем, а затем провести ногтями по векам, где так идеально нарисованы тонкие стрелки. Слезы подступают к глазам, затуманивая взгляд, а в душе разрастается отчаяние. Осознание ошибочности принятого решения тяжким грузом ложится на плечи, сдавливая грудь. Воздушное платье, которое еще недавно казалось невесомым облаком, теперь превращается в тяжелый балахон. Ткань напиталась его страхом и неуверенностью, давит на плечи, сковывает движения. Паника сжимает горло Минхо железными тисками, воздух становится густым и вязким. Он уже готов броситься обратно в ванную, когда из-за угла коридора появляется Джисон. Его взгляд сначала скользит по помещению, ищет что-то, а затем замирает, наткнувшись на его фигуру. Секунды растягиваются в вечность, пока его глаза жадно впитывают каждый сантиметр его образа. Он рассматривает Минхо так внимательно, будто пытается запомнить каждую деталь, каждый изгиб, каждую линию. Внезапно его ноги подкашиваются. Он делает шаг вперед, чуть не теряя равновесие, и почти падает на колени перед Минхо, не в силах оторвать от него восхищенного взгляда. Его реакция настолько искренняя и неожиданная, что весь страх и неуверенность слабеют, уступая место робкой надежде. Джисон смотрит с обожанием, восхищенно. Джисон смотрит панегирически, и к его зефирному образу добавляются нежные румяные щечки. Смущенный и окрыленный, он ахает от неожиданности, инстинктивно плотнее прижимаясь к прохладной поверхности двери. Его малиновые губы невольно раскрываются в нежном движении, словно пытаясь что-то сказать, но вместо слов получается лишь очаровательное, непроизвольное чмоканье. — Ты… — хрипит Джисон, на четвереньках подползая к Минхо. — Такой красивый. В мире нет людей красивее тебя, Минхо. Он проводит рукой по голени, скользит к коленке и опускается обратно, отчего член Минхо, опавший от груза переживаний, снова пытается вырваться из кружевного плена, упирается головкой в резинку. — Подожди, — вдруг подскакивает Джисон. — Стой здесь и не двигайся, — он срывается с места, несется в спальню и по пути врезается плечом в стену. Это выглядит больно, но тот лишь зажмуривается на мгновение и исчезает из поля зрения. Минхо стоит не дыша. Боится глотнуть воздуха, выполняет приказ, но коленки предательски дрожат, как и пальцы, которые хотят тянуться к паху, залезть в собственное белье и снять чертово напряжение. Больно и томно. Джисон возвращается спустя мучительные мгновения, которые тянутся резиной. В его руках — коробка, и при одном ее виде у Минхо перехватывает дыхание, а сердце замирает в груди. Воздух исчезает окончательно, оставляя после себя лишь пустоту и холод. Коробка черная, неприметная, с блеклым изображением фена на крышке — такая обычная, что легко могла бы затеряться среди хлама под кроватью. Но Минхо знает ее наизусть, помнит каждую царапину, каждый потертый уголок. В ней хранятся его любимые туфли — единственные туфли на широком каблуке. — Кажется, темно-зеленый бархат не совсем подходит под розовое безумие, но я хочу это совместить, — Джисон опускается на колени перед дрожащим Минхо, его движения плавные и уверенные. Его глаза встречаются с его взглядом, и он видит в них что-то, чего не мог понять раньше. Его пальцы ловко справляются с крышкой коробки, и он начинает извлекать туфли одну за другой. Каждая из них — маленькая драгоценность в его руках. Минхо чувствует, как по его телу пробегает дрожь, но не может отвести взгляд от сосредоточенного лица того. — Я нашел их несколько месяцев назад, — продолжает Джисон, не отрывая взгляда от его ног. — Сначала удивился, но потом понял… — его сильная рука обхватывает лодыжку Минхо, мягко приподнимает и ставит его ногу на свое бедро. Движение это настолько естественное и в то же время интимное, что сам Минхо замирает, затаив дыхание. Стопа скользит в туфлю так идеально, словно та была создана специально для Минхо, и он осторожно ставит ногу на пол. В тот же миг его силуэт преображается — он вырастает на восемь сантиметров, становясь выше и увереннее. Мышцы ног отзываются приятным натяжением, позвоночник выпрямляется сам собой, а стан наполняется грацией. Минхо чувствует, как внутри разливается эйфория. — Понял, когда нашел те белые кружевные трусики-шортики. Ты не успел их убрать, когда я пораньше приехал на обед. Минхо становится стыдно. Он прикрывает ладонями пылающее лицо, не касается его, лишь устанавливает преграду. Его до лужи в белье заводит этот стыд. — Мой сахарный, — Джисон оставляет поцелуй на коленке, — что бы ты сделал, если бы узнал, что я дрочил ими? Обматывал свой член и кончал с мыслями о тебе в этих чертовых трусах. Минхо откидывает голову. Макушка ударяется о дверь, волосы щекочут лицо. — Ты очень хорошо прятал их, — хмыкает Джисон, аккуратно обувая вторую ногу. Его движения нежны и неторопливы, а когда с туфлями покончено, он плавно сгибает спину и прижимается вспотевшим лбом к его коленям. Его ладони начинают свое неспешное движение вверх по ногам Минхо. От самых стоп он ведет их к икрам, едва ощутимо сжимая нежную кожу. Достигнув подколенных впадин, пальцами легко пробегает по ним, щекоча, а затем горячими ладонями прижимается к задней поверхности бедер. Медленно, почти томно, он проводит ими вверх. — Я пытался найти что-то, но больше не мог ничего обнаружить, пока не потерял сигареты и не полез под кровать, — его голос звучит чуть хрипловато. — Это было глупо, ведь потом я нашел их на столике в прихожей. Но зато… — он поднимает взгляд, встречаясь с глазами Минхо, — зато я нашел кое-что более ценное. — Нгх, — рокочет Минхо. Его бедра сминают чужие руки, забирающиеся все выше и выше. Еще немного, и Джисон доберется до ягодиц и кружева. — Ты такой идеальный, Минхо. Почему ты стыдишься меня? Неужели думал, что я, человек, который дышать рядом с тобой иногда боится, осужу тебя? Это было бы обидно, если бы ты не стоял сейчас передо мной такой. — Какой? — выхныкивает Минхо. Ему слишком тяжело. Слишком долго возбуждение томило его тело, мучало его член. Он хочет наконец-то излиться. — Соблазнительный, — поцелуй чуть выше колена. — Воздушный, — еще один под кромкой платья. — Сладкий, — нос Джисона приподнимает ткань, зубы впиваются в мягкую кожу, язык зализывает алеющий укус. — Самый сладкий. Одна из рук Джисона опускается вниз, пока пальчики второй пробираются под розовое кружево. Он обхватывает лодыжку снова, отрывает ногу от пола и ныряет под нее, закидывая себе на плечо. Теперь его голова прячется под платьем, а по щекам Минхо начинают скатываться слезы. Воздух становится едким. Губы Джисона ведут дорожку поцелуев по чувствительному бедру вверх, лоб упирается в поджатые тканью яички, вторая рука, натянув кружево, оттягивает ягодицу. Ее пальцы кружат у вспухшей дырочки. — Если бы я только мог… — раздается глухой голос снизу, и Минхо опускает взгляд. Слова тонут в очередном болезненном засосе. — Если бы только мог, то привязал бы тебя к батарее и всю оставшуюся жизнь заставил бы носить эти тряпки. Хмыкнув, Минхо прижимает бедро к плечу, вжимает Джисона в себя, и по мере того как вжимается его нос в паховый сгиб, внутрь ввинчивается палец, а за ним еще один. — У дураков мысли схожи, — все, на что хватает Минхо. Он выгибает спину, отводит зад назад, но бежать некуда. Позади дверь, в которую он вжимает руку Джисона, отчего его пальцы, толкаемые ею, проникают глубже, касаются простаты. Случайно или намеренно, Минхо не знает, но точно знает лишь то, что еще раз, и он кончит, опозорится перед Джисоном. Только Джисон внимания на его слова не обращает, толкает на себя чужой таз и уменьшает глубину проникновения. Он дышит горячим воздухом прямо на член под тонким кружевом, лижет его снова и снова, обхватывает губами выглядывающую из-под резинки головку, языком тычется в текущую уретру. Издевается, сосет медленно, почти не двигаясь. Сухими пальцами кружит у дырочки. Джисон выныривает из-под платья лишь для того, чтобы избавиться от слюны и собранной ртом соленой смазки. Он сплевывает их на пальцы, заносит руки назад. Одной оттягивает кружево, больно пережимая яички, второй размазывает пенистую жидкость по ободку, чтобы следом протолкнуть внутрь два пальца. Резко и неожиданно. Минхо вскрикивает. Ненамеренно каблуком бьет по спине того, зажимает его голову между бедер. Стоять в одной туфле неудобно, особенно когда ноги не держат, а сам он млеет от удовольствия. По задней части бедра течет слюна. Щекотно. Мокрое кружево прилипает к горящему пламенем члену, становится второй кожей, но когда Джисон принимается оттягивать его, Минхо чувствует лишь облегчение. Оставив резиночку под яичками, Джисон набрасывается на бордовую головку. Принимается неистово высасывать из Минхо жизнь. И даже молящие удары каблуком не останавливают его. Он старательно отсасывает, пока пальцами вытрахивает из Минхо разум. Сам Минхо держится в вертикальном положении лишь потому, что его бедро упирается в плечо Джисона. Он балансировал на грани, изнемогал еще до того, как вышагнул из ванной, но сейчас, стоя перед Джисоном в платье и на каблуках, с макияжем и длинными волосами, слипшимися у шеи от испарины, он кончает и кончается как человек. Жемчужное ожерелье звенит в такт его стонам. Нет ничего приятнее принятия. Джисон от спермы раздувает щеки. Его небольшие губки, вспухшие и блестящие, забавно дуются, когда он вылезает из-под ткани. Он сглатывает содержимое рта, сморщившись, и принимается жадно глотать воздух, при этом не доставая пальцы из чужой задницы. Двигает ими лениво. — Наступи на меня, — снова ошарашивает своими словами. — Давай, сладкий, наступи. Он выпрямляет спину и приподнимает таз, выдвигая вперед натянутые домашние штаны. Сбрасывая дрожащую ногу с плеча, Джисон снова обхватывает лодыжку и, огладив ее, ставит обутую стопу на свой член. — Сильнее, малыш. Не бойся. — Это больно, — морщится Минхо. Ему, испитому до капли и болезненно чувствительному, все действия с гениталиями в этот момент кажутся до жути мучительными. — Это охуеть как приятно, — закатывает тот глаза, надавливая острым носком туфли. — Всегда мечтал. Давай, ну. И Минхо, до смерти желающий угодить своему парню, переносит вес на свободную ногу и принимается надавливать той, что захвачена цепкими пальцами. Из его дырочки с позорным хлюпаньем выходят остатки слюны, обмякший член передавливает липкое мокрое кружево. Укусы и засосы на бедрах ноют. Он знает наверняка, что тушь размазалась от слез, а стрелки поплыли по влажным щекам. Джисон снова и снова толкается вперед, и Минхо растирает головку его члена все сильнее. Он не боится надавить, не боится упереться острым носком туфли под его яички и приподнять их. Играется с ним и сам того не понимает, пока Джисон не берет все в свои руки. Он с треском срывает с тела Минхо трусики, и тот почти не удивляется тому, как легко они расходятся по шву, хоть и выглядят крепкими. Прижав драное мокрое кружево к лицу, Джисон вдыхает запах, пальцами другой руки обхватывает лодыжку того, придавливает к себе и принимается тереться о подошву. При всем при этом так жалобно смотрит сверху вниз, что Минхо не может удержаться от касаний к себе. Массируя твердеющий член, он вдыхает воздух через стиснутые зубы, краем глаза видит летающие шлейфом шифоновые рукава, ощущает холодный жемчуг на груди. Так контрастно. Джисон дышит сквозь липкую ткань белья и не перестает произносить похвалу, пока на несколько минут не лишается возможности говорить. Он изливается в трусы, придавливаемый облаченной в каблуки ногой Минхо. — Я такое только представлял, — говорит он, отдышавшись, забрасывает розовую тряпку себе на плечо и расслабляется, упираясь уставшими руками в пол позади себя. А Минхо все продолжает дрочить на затраханный вид того, но до кульминации дойти второй раз не может. Болезненно выстанывает и запрокидывает голову. — Постой, — останавливает его руку Джисон. — Иди сюда. Он равняется с ним, снова заглядывает в глаза снизу вверх, а после подхватывает под задницу, закидывает на плечо и относит в спальню. — Держись, — он предупреждает Минхо, когда принимается укладывать. И Джисон закидывает на плечи его ноги снова, вылизывает до несвязных звуков, сбитых в узлы длинных волос и слюней на подушке, дожидается своего стояка и вытрахивает так, что мысли о том, чтобы скрывать свой фетиш, больше не посещают Минхо, который забивает шкаф кружевными лифами и трусиками, не без стеснения покупает красивые тряпки и позволяет Джисону обувать себя в шпильки столько раз, сколько его душе угодно.