Нормандия, 6 июня

Дайте человеку необходимое — и он захочет удобств. Обеспечьте его удобствами — он будет стремиться к роскоши. Осыпьте его роскошью — он начнет вздыхать по изысканному. Позвольте ему получать изысканное — он возжаждет безумств. Одарите его всем, что он пожелает — он будет жаловаться, что его обманули и что он получил совсем не то, что хотел. (Эрнест Хемингуэй) Если бы Фридриху фон Штольцу, бывшему обер-лейтенанту, а ныне — узнику французской тюрьмы для военных преступников, предложили исполнить одно заветное желание, он несомненно выбрал бы освобождение из своей темницы. И если бы он должен был поклясться, что в случае исполнения мечты больше ни о чём не посмеет просить небеса, он сделал бы это не раздумывая. Но человек — удивительное существо. Едва успев получить желаемое, он тут же начинает стремиться к чему-то ещё. Фридрих подумал, что сошёл с ума, когда его — голодного, измученного и потерявшего всякую веру в хорошее — привели к тому самому немного чокнутому майору, которого он допрашивал весной 1944 года. Ещё фамилия была какая-то утиная… Как его там? Дональдсон, точно. Фридрих прозвал его про себя Дональдом в честь жёлтой уточки, с которой любил принимать ванну. Тот чудик вёл себя тогда не как узник в плену, а как трепетный юнец на свидании: смущал, осыпал комплиментами, выпрашивал поцелуй… А ещё — с лёгкостью разболтал важнейшую военную тайну, которую не смогли из него выбить коллеги Фридриха своими варварскими методами. Информация о высадке союзников 6 июня в Нормандии хоть и не принесла победы его стране, самому обер-лейтенанту подарила новые погоны. Как же давно это было… Как это всё теперь неважно. Увидеть Дональдсона вновь было невероятно. Было радостно встретить знакомое лицо, словно привет из прошлого, в котором его жизнь и гордость ещё не были растоптаны кирзовыми сапогами. Было неловко от его слов, всколыхнувших память, словно стая воробьёв густую листву. И было как-то ещё, чего Фридрих, как ни старался, распознать не мог. Что же майор нашёл в нём — худом как палка немце, не особо симпатичном, ещё и с рассечённым веком?.. Сам англичанин был хорош собой — высокий, статный, мощный, с огромными голубыми глазами и смоляной шевелюрой. Если бы не усы, его можно было называть красавцем, и даже сломанный нос не портил благородное лицо. Такому в пару подошёл бы изящный, не нюхавший пороху юноша, но явно не сын полка Вермахта. Но вот он стоит перед ним, этот Дональдсон, и уверяет, что вытащит его из обители зла. Фридрих боится поверить — и всё равно чувствует, как трескается сковавшая сердце толстая корка льда, впуская лучики робкой надежды. Надежда — вот чего так не хватает в этих страшных местах. Когда каждый день приносит всё новую боль и страдание, надеяться не на что, не на кого и незачем. Разве что на скорейшую гибель. Но Фридрих ещё так молод, что умирать до ужаса не хочется. И он невольно начинает верить странному майору, явившемуся в его темницу, словно ангел на грешную землю. И каждый день становится чуточку светлее, тюремная баланда приобретает слабые оттенки вкуса, а весеннее солнце начинает светить на самую малую долю ярче, чем обычно. Не зря он всё-таки чмокнул англичанина в конце их максимально странного допроса. Должно быть, Дональдсон был очень влиятельным человеком в своих кругах. Или же просто волшебником, но он совершил невозможное. Спустя несколько месяцев после данного обещания он смог добиться перевода Фридриха в элитную английскую тюрьму. Камера, которую ему выделили, напоминала номер скромного отеля. В нём была батарея центрального отопления, удобства за отдельной дверью, крохотный шкаф, тумбочка и даже слишком просторная для его комплекции кровать. Зарешеченное окно выходило на лесной массив. Условия можно было назвать шикарными. Был ли он рад? Конечно! Он чудом избежал страшной участи, которая была только вопросом времени: с клеймом эсэсовца путь из военной тюрьмы был для него только в один конец. И никого не волновало, что он не убивал и даже не пытал людей, а в основном ковырялся с бумажками дни напролёт. Но эта радость была с горьким привкусом долженствования. Фридрих осознавал, что ничего не поменялось. Что он как был, так и остался узником, только теперь его благополучие зависело не от каждого отдельно взятого надсмотрщика и не от настроения хмурых сокамерников, а от одного-единственного человека. Который смотрел на него с едва скрываемым обожанием даже на людях. А ещё всё больше настигало понимание, что ничего на этом свете не даётся просто так. У чудесного вызволения из французской душегубки была своя цена, и Фридрих содрогался в ожидании дня, когда её придётся заплатить. Учитывая страсть, которая угадывалась в каждом жесте Дональдсона, вариантов «валюты», в которой он захочет принять мзду, было немного. Не то чтобы для Фридриха всё это было прям в новинку. В мюнхенском военном училище случалось всякое, о чём не принято рассказывать в приличном обществе. Но в те годы он был вчерашним подростком, голодным до физического контакта, а сейчас — взрослым, сформировавшимся мужчиной с социально одобряемым влечением к женщинам. И, что важнее, на односпальных кроватях тесных казарм курсанты прижимались друг к другу по собственной воле, а не в качестве благодарности за спасение жизни. Фридрих возвращался мыслями в каморку с бетонным полом, низким потолком и двадцатью вонючими сокамерниками и убеждал себя, что грядущая расплата — меньшее из зол. И это было правдой, которую всецело разделял его измученный пленом мозг. Но душе этого было не объяснить. Душа презирала саму идею пребывания в золотой клетке, которой по сути являлась тёплая, чистая и неслыханно уютная вип-камера. Душа рвалась на волю. Это место, за которое он продал бы душу дьяволу ещё полгода назад, стало его новым адом. Искупление, о котором он думал так долго, которого боялся и которого втайне хотел, чтобы не чувствовать себя в долгу — пришло. Оно явилось в виде изощрённой пытки, которой подвергал его майор — из раза в раз одной и той же. Фридрих не понаслышке знал, что такое пытки на самом деле. Он много пережил во Франции, превозмогая голод, холод и побои. Сейчас истязание было иным, не сравнимым с теми, что остались в кошмарном прошлом, но оттого не менее жестоким. Дональдсон пытал его любовью. Поначалу, когда Фридрих ещё не понял, что его ждёт, он настраивал себя на жёсткий секс с быстрой разрядкой своего тюремщика-спасителя. Но оказалось, что майор не хочет скорой разрядки и вообще как будто не заботится о собственном удовольствии. Майор хотел его. Всецело. Безраздельно. Неотвратимо. Он выцеловывал каждый сантиметр тела своего пленника. Он мог делать это часами, вырывая один невольный стон за другим. Он был везде — большой, тяжёлый, страстный. Не было никакой возможности скрыться от умелых пальцев, алчущих губ и горячего языка. Фридрих думал, что суровые времена требуют суровых мер, и терпел, позволяя вытворять со своим туловищем фокусы из Камасутры. Доводя его до предела, Дональдсон переводил дыхание и начинал всё снова. Фридрих достигал пика по несколько раз за ночь, потому что не мог не. При этом Дональдсон не посягал на сокровенное и вообще не требовал от Фридриха каких-либо действий. Ему была отведена удобная и завидная роль подушечной принцессы. Расслабиться и получать удовольствие — вот и всё, о чём вежливо просил майор. Но было ясно — тот безумно хочет. Хочет всего, чем занимаются любовники под покровом ночи. Только они не были любовниками. Они были победителем и его узником, и никакие клятвы в вечной любви не могли этого компенсировать. Однажды, не выдержав густой как нуга обволакивающей нежности, Фридрих спросил: — Чего ты медлишь? Ты же хочешь этого. — Больше всего на свете, — тихо ответил Дональдсон, припадая губами к шраму над правым глазом. — Ну так трахни меня, — сказал Фридрих с раздражением. — Что тебе мешает? Он уже и сам хотел — покориться судьбе, сдаться на милость победителю, подарить ему своё тело без остатка, потому что больше предложить было нечего. Но тот упорно продолжал играть в благородство: — Нет, Фридрих. Я сделаю это, только когда ты сам меня попросишь. По-настоящему. Эти слова принесли и облегчение, и едва уловимую толику разочарования. Возможно, регулярно получая полноценный секс, майор быстрее бы уходил и не истязал его невыносимо долгими ласками и поцелуями в самых постыдных местах. Внезапно захотелось показать характер, возможно — уязвить, задеть. — Ты сделаешь всё, что я захочу? — спросил Фридрих с вызовом. — Всё, что в моих силах. — Тогда, будь добр, сбрей усы. Они тебе не идут, — сказал он и зажмурился от собственной наглости. В следующий раз Дональдсон пришёл с гладковыбритым лицом, но Фридрих не успел оценить обновлённый имидж. В руках у гостя была банка вазелина. Он преданно и очень красноречиво заглянул в глаза, и Фридрих понял: вот оно. Вот истинные намерения майора, вот цена его обещаний. Внутри всё упало. То, о чём он сам заикнулся, словно его тянули за язык, то, чего ему чудом удавалось избежать во французской тюрьме, то, чего ему ни разу не приходилось испытать на жизненном пути — ждало сейчас. Такой он, конечно, наивный, что поверил в порядочность англичанина и его верность данному слову. Пусть Дональдсон не причинит боли. Пусть совокупление произойдёт по всем правилам, с необходимой подготовкой и в окружении заботы — от этого будет не менее мерзко. Потому что не взаимно. Потому что это всё равно насилие, будь оно хоть тысячу раз нежное и деликатное. Но что он мог предпринять?.. Даже без учёта того, что англичанин был намного сильнее физически, разве имел он моральное право отказать? А даже если имел, какова перспектива? Испытывать предел его лояльности, чтобы что? Вернуться в обычную тюрьму к куда менее обходительным мучителям? Вариант был один — снова терпеть. Как и всегда в плену. Ведь ничего не изменилось, он до сих пор такой же узник, только с вип-статусом. А его палач-вегетарианец предпочитает крови и слезам другие жидкости… Кто знает, какие ещё тяжёлые думы посетили бы голову Фридриха, но Дональдсон прервал мыслительный поток тихой репликой. — Возьми меня. Фридрих не поверил ушам. — Что? — Хочу почувствовать тебя внутри… Пожалуйста, — пояснил майор и посмотрел взглядом грустного пингвина. От недвусмысленности просьбы щёки залило жаром, а в паху начало тяжелеть. И когда он успел стать таким порочным? Это Дональдсон испортил его. С нерациональной злостью — хотя, вообще-то, должен был испытывать облегчение от несостоявшейся «казни» — Фридрих выплюнул: — Раздевайся и вставай на четвереньки. Майора уговаривать не пришлось. Фридрих был резок и быстр. Он не растягивал, не нежничал, а грубо брал, как будто мстил за что-то… За всё сразу. За поражение Германии в войне, за муки, которые пришлось пережить в плену, за свою разрушенную жизнь и похороненную нормальность. И пусть разум вопил, что человек под ним — последний из тех, кто заслуживает подобного обращения, а душа тихонько ныла, Фридрих продолжал вбиваться, пока не увидел кровь. Это подействовало как пощёчина. Он почувствовал себя последним подонком. — Господи, Эрик, прости… Мне так жаль. Фридрих отстранился, пряча в штаны опадающий член и озираясь в поисках аптечки. — Скажи ещё раз, — попросил Дональдсон, поворачивая к нему голову. — Мне очень жаль, — повторил Фридрих. — Я сделал тебе больно, сам не знаю, что на меня… — Я не об этом. — А о чём?.. Надо срочно помазать облепиховым маслом, здесь есть что-нибудь наподобие? — Я в порядке, — отмахнулся майор. — А ты… назвал меня по имени. — Ну да. — Впервые. — Правда? — Абсолютно. — Ну… Если это важно для тебя, в таком случае, Эрик, прости меня ещё раз. Я повёл себя как мудак. — Это стоило того, чтобы услышать своё имя из твоих уст, — сказал майор без тени обвинения в голосе. Наоборот, в его интонациях улавливался намёк на… счастье? У Фридриха камень упал с души: его простили. — Хочешь, я буду тебя всегда так называть? — Ты ещё спрашиваешь? — Ну хорошо. Договорились. В ту ночь они больше не вернулись к сексу. Зато долго разговаривали, рассказывали друг другу о детстве, семьях и довоенных годах. Впервые с тех пор, как это произошло, Фридрих поделился, что его родные остались под обломками разрушенного Дрездена. Дональдсон — теперь уже просто Эрик — гладил его по голове и говорил, что понимает: он тоже был сиротой. Эрик в свою очередь поведал о родителях, в наследство от которых ему досталось фамильное поместье в Хампстеде. Так выяснилось, что благодетель Фридриха весьма состоятельный человек. — Наступит день, когда я приведу тебя туда, — говорил он. И Фридрих верил. Под покровом ночи, в объятиях большого, надёжного как скала покровителя легко было поверить в любую сказку. Даже если ей не суждено стать реальностью. Даже если утро рассеивало все надежды и мечты, как ветер разгоняет туман в долинах Рейна. Но жизнь вновь преподнесла сюрприз: ценой нечеловеческих усилий, невероятных дипломатических ухищрений и обильных финансовых вливаний Эрику удалось вытащить Фридриха из-за решётки и даже выбить ему вид на жительство в Англии. Если бы это случилось не с ним, он бы подумал, что такого не бывает. Что рассказчик сильно приукрашивает действительность. По сравнению с его историей меркла даже Золушка, превратившаяся из домработницы в принцессу. Какой пустяк эти наряды и материальные блага в сравнении с наивысшей ценностью. Свободой. Впрочем, её стало несравнимо больше, но — вот парадокс — по-прежнему было чертовски мало. Над Фридрихом дамокловым мечом висела мысль, что он должен Эрику, обязан по гроб жизни. Это довлело каждую минуту, что бы ни делал оправданный фриц — задумчиво курил в окно выделенной ему комнаты, любовался на старинные канделябры в извилистых коридорах поместья или гулял в саду после роскошного обеда. Эрик смотрел ему в рот, ловя каждое слово, был счастлив исполнить любой каприз, полностью обеспечивал и ничего — почти — не требовал взамен. Фридриху подарили жизнь, о которой многие мечтали, и он ненавидел себя за то, что не мог ей наслаждаться. Что, как неблагодарная свинья, тяготился свалившимся на голову комфортом и счастьем. Так уж устроен человек, что он не может долгое время грызть самого себя. Фридрих искал источник недовольства вовне — и нашёл. Далеко ходить не пришлось. Он стал раздражительным, немногословным и злым. Он срывался на Эрике по поводу и без. Он жаловался на пересоленное рагу, на занавески, что пропускают свет и мешают спать по утрам, на звуки, что разносит по старинному дому гулкое эхо. Эрик спокойно выслушивал критику и тут же принимался за исправление ситуации: давал новые вводные повару, покупал плотные шторы и заказывал персидские ковры. Вопреки логике, это раздражало ещё сильнее. Фридрих превратился в склочного типа, который, подобно старому деду, бузит о том, что раньше было лучше. Порой, когда глас совести одерживал верх над терзающим душу раздражением, он извинялся перед Эриком. Тот неизменно расплывался в тёплой улыбке и говорил «ничего страшного». Ночами, проведёнными в одиночестве, Фридриха душили слёзы от обиды и несправедливости. Почему, почему, ну почему он не может полюбить Эрика?! Насколько всё было бы проще. Да что там — чудесно! Ведь если подумать, Эрик был идеальным партнёром. Заботливым, добрым и щедрым. Красивым — уж Фридрих знал — с головы до пят. Нежным, внимательным и очень сексуальным — традиционная ориентация, оставленная вместе с тюремной робой под низким потолком одиночной камеры, служила тому доказательством. Кроме того, он был прекрасным человеком с лёгким уживчивым характером, харизматичным, эрудированным и интересным собеседником. Фридрих старался отыскать в своём вынужденном любовнике хоть один изъян, но у него не получалось. И тем не менее — сердцу не прикажешь. Сердце просило другого. Чего? Кто ж его знает. Чтобы понять, нужно было попробовать разное, а не быть ограниченным тесным мирком, созданным для него, словно в шоу Трумана. Однажды Эрик, придя к нему вечером, спросил в перерывах между поцелуями: — Как ты сегодня хочешь? Фридрих бросил на него красноречивый взгляд исподлобья и сказал спустя долгую паузу: — Ты же не думаешь, что я действительно… хочу? Тот замер, словно каменное изваяние, и несколько секунд тупо смотрел в одну точку. До Фридриха дошло, что он сказал. Он попытался загладить вину — не словами, поцелуями в ответ. Но Эрик мягко отстранил его и, пожелав спокойной ночи, вышел из комнаты. Фридрих выругался. Чёртов Эрик! Мало того, что бросил его возбуждённого, ещё и заставил рефлексировать на ночь глядя. Вот что это было?! Что за семейная драма? Как может Эрик позволять себе роскошь постоянно забывать о том, кто они друг другу и при каких обстоятельствах их свела судьба? Разве этим можно пренебрегать? Разве имеет он право требовать от Фридриха не просто спать с ним — а хотеть спать с ним?! Несколько быстрых движений привели тело к разрядке, но беспокойные мысли долго не давали уснуть. Он провалился в сон на рассвете, а ближе к десяти проснулся от странного чувства. Эрик не разбудил его на завтрак, как делал всегда с того самого дня, как Фридрих переступил порог его дома. Ведомый нехорошим предчувствием, он накинул халат и пошёл в библиотеку. Эрик любил проводить утренние часы в компании хорошей книги, но в этот день изменил своей привычке. Тот не обнаружился ни в гостиной, ни в столовой, ни на кухне. Фридрих обыскал весь дом и нашёл его только в саду у пруда. Эрик сидел, обхватив голову руками, и казался в полтора раза меньше, чем обычно. Фридриха захлестнуло волной жгучего стыда, который был неизменным спутником в общении с этим человеком. — Вот ты где. Я искал тебя, — сказал он, чтобы как-то начать разговор. Он знал, что надо извиниться за вчерашнее, но не представлял, что можно сказать в своё оправдание. То, что хотел услышать Эрик, он произнести не мог, а всё остальное было лишь мусором, пылью и шелухой. Эрик поднял на него взгляд — глаза были красные то ли от слёз, то ли от бессонной ночи. Фридриху захотелось утопиться в пруду. — Прости меня… — Не стоит. Ты не должен извиняться. — Мои слова обидели тебя. — Ты сказал правду. Однажды я должен был это понять. Прости за то, что я делал с тобой. Ты никогда не стал бы добровольно этим заниматься. А я не смог противостоять соблазну. Я гадкий и порочный. Мне безумно жаль, и я проклинаю себя за свой эгоизм. Но я был одержим тобой. Я потерял от тебя голову с первой секунды, как увидел. Фридрих почувствовал, как защипало в носу. — Тебе не за что извиняться. Ты замечательный, а я совершенно тебя не заслуживаю, — прошептал он еле слышно. Эрик покачал головой. — Ты заслуживаешь целого мира. Позволь мне подарить его тебе. — Но ты уже и так дал мне слишком многое. Больше, чем я когда-либо смел мечтать. — Это не делает тебя счастливым, я же вижу. Ещё раз прости, что пользовался твоим положением. Я… больше не буду этого делать. — Что ты имеешь в виду? Мы будем жить как соседи? — Нет. Я не смогу видеть тебя каждый день и не иметь возможности дотронуться, поцеловать. Не после того, что между нами было, хоть для тебя и вынужденно. Время, проведённое с тобой, было самым счастливым в моей жизни, но всему приходит конец. Фридрих оторопел. — Ты меня выгоняешь? Эрик горько усмехнулся. — Ты прекрасно знаешь, что нет. Мой дом — это твой дом, и всё, что мне принадлежит — твоё. Но я не могу допустить, чтобы ты прожил всю жизнь рядом не со своим человеком. Для этого я слишком сильно тебя люблю. — Но Эрик… — Строй свою судьбу, как тебе хочется. По документам ты оправдан, нет никаких препятствий заниматься чем угодно. Теперь ты свободен — от этой страны, от прошлого, от… меня. Я не стану тебя беспокоить. События развивались так стремительно, что мозг не успевал обрабатывать информацию. Ещё вчера Фридрих считал себя вынужденным любовником Эрика на ближайшее всегда, а сегодня он уже волен гулять на все четыре стороны. Он не мог понять, прекрасно это или... немного обидно? — И ты так легко меня отпустишь?! — Одному богу известно, как мне нелегко. Но я не хотел бы долгих расставаний. Я военный человек и предпочитаю решать вопросы быстро. Я положу тебе на счёт некоторую сумму. Её должно хватить на первое время. Если захочешь, можешь потом вернуть, когда найдёшь работу. Либо оставь себе в качестве компенсации… за это всё, — сказал Эрик, нервно передёрнув плечами. И снова долбанное благородство! Фридрих замотал головой, не желая слушать подобные глупости. — О какой компенсации ты говоришь?! Это я должен тебе сто, нет, тысячу компенсаций! Эрик посмотрел на него долгим гипнотизирующим взглядом. Фридрих завис, глядя, как тёмный зрачок поглощает голубую радужку, как едва заметно дрожат густые ресницы. Он знал, что у Эрика красивые глаза, но никогда не думал, что настолько притягательные. — Ты ничего мне не должен, запомни, — наконец заговорил тот. — Всё, что я сделал, я сделал ради себя, и ни о чём не жалею. Будь у меня шанс поступить иначе, я бы им не воспользовался. От этих слов по коже прошёл холодок, хотя день был достаточно тёплый. Стесняясь нахлынувших чувств, Фридрих спрятал их за шуткой, отсылающей к началу их знакомства. — Разве я не заслужил прощальный поцелуй? — спросил он, опустив глаза и покраснев до кончиков ушей. Эрик слегка улыбнулся — явно понял пасхалку. — Поцелуй? Ну-у, разве что один, небольшой, — ответил он и чмокнул Фридриха в уголок рта. Сколько между ними было этих поцелуев — мысль, что они могут кончиться, даже не приходила в голову. Да и всего Эрика было слишком много, и перспектива того, что вскоре его не будет в жизни Фридриха совсем, выбивала почву из-под ног. Просьба остаться друзьями, едва успев оформиться в мозгу, застряла в горле. Нельзя остаться тем, кем никогда не являлся. Их отношения не знали дружеской стадии — Эрик стал для него кем-то гораздо большим с первых минут знакомства. Предложение о переписке Фридрих тоже счёл разумным не озвучивать и подавил в себе. Эрик заслуживал счастья, как никто другой, и напоминать о своём существовании письмами и телеграммами значило бы бередить его рану и мешать строить личную жизнь. Фридрих плохо спал вторую ночь подряд — ворочался, рисуя перед глазами картины будущего. За завтраком кусок не лез ему в горло. Такси было назначено на полдень, и оставшееся время Фридрих ходил по старинной усадьбе, пытаясь сохранить её в памяти. На прощание Эрик целомудренно протянул ладонь для рукопожатия, но Фридрих не принял её и закинул руки на могучую шею. — Спасибо за всё и прости меня, — прошептал он. — Будь счастлив, Фридрих. Прощай, — был ответ.