Нормандия, 6 июня

Лучше быть сытым, чем голодным, Лучше жить в мире, чем в злобе́. Лучше быть нужным, чем свободным, — Это я знаю по себе. (Дуэт «Иваси») Садясь в кэб, Фридрих чувствовал себя так, словно ножницы судьбы перерезали пуповину, соединяющую его с единственным другом и источником всех земных благ. Но по мере удаления от поместья это ощущение отпускало: мир не рухнул, ничего страшного не произошло. Напротив, за спиной выросли крылья. Он был свободен — от причинённого и пережитого зла, от избыточного добра, от любви, на которую оказался не в силах ответить. Свободен от вражды бывших противников и от людской молвы, имеющей более интересные объекты для своего пристального внимания. Свободен от оков любого вида и от предсказанной судьбы — теперь он был волен строить её сам. Наступала новая жизнь — жизнь с чистого листа. Фридрих проверил банковский счёт и убедился, что перечисленная Эриком сумма была более чем щедрой. Её хватило бы на пару лет роскошной жизни или десяток скромных без необходимости работать. Но у Фридриха были другие планы. Он хотел помогать и созидать, а не транжирить почём зря чужие средства. Он жаждал стать мастером своего дела и добиться уважения в обществе. В детстве Фридрих мечтал стать врачом. Лечить людей ему всегда нравилось гораздо больше, чем воевать, но родители рассудили иначе и отправили сына в кадетский корпус в Мюнхене. Теперь настало время самостоятельных решений и действий без оглядки на авторитеты. Время вспомнить забытые грёзы, стать наконец самим собой и найти своё место под солнцем. Фридрих обратил взор в сторону Нового Света. Америка всегда являлась символом свободы, и он надеялся, что её враждебность по отношению к Германии осталась в прошлом. Он отправился в Мэриленд, чтобы выучиться на врача-диагноста в университете Джона Хопкинса, одном из самых престижных медицинских вузов США. Город Балтимор закружил калейдоскопом незнакомых красок. В либеральной Америке всё было совершенно иначе, чем на родине и в чопорной Англии. Сначала Фридрих переживал, как примут здесь человека его происхождения, но быстро понял, что это пустое. Америка была огромным пристанищем странников со всего мира, в котором находилось место каждому. Его национальность, политическая позиция и прошлое никого не волновали. Беспокоиться нужно было о другом — о том, что никогда не пришло бы в голову. Он стал скучать по Эрику. Внезапно, беспричинно и слишком сильно, чтобы это игнорировать. Когда знакомое лицо в обрамлении густых тёмных волос впервые привиделось во сне, Фридрих отмахнулся от этого эпизода, как от назойливой мухи. Он в стрессе, в чужой стране, вокруг незнакомые люди, а впереди туманные перспективы — подумаешь, какие фокусы может выкинуть подсознание. Но через несколько дней это повторилось снова, потом ещё раз, а после образ бывшего любовника стал возникать перед глазами и средь бела дня. В памяти всплывали смотрящие в душу глаза и ласковые слова, которые тот говорил. Фридрих был ошеломлён. Как говорится, никогда такого не было, и вот опять. И это было бы даже смешно, если бы не было так грустно. Это было нездорово, ненормально и неправильно. Он напланировал себе блестящее будущее, а сам какого-то чёрта тонул в воспоминаниях, которые мечтал оставить в прошлом. Фридрих подумал, что пал жертвой синдрома, при котором пострадавший проникается симпатией к своему палачу. Он читал, что психика может запускать подобный механизм в стрессовых ситуациях. Однако эта теория содержала пару мелких, но досадных недочётов. Во-первых, было бы логично прикипеть к мучителю в процессе истязаний, а не постфактум. А во-вторых, демонизировать Эрика получалось лишь с большой натяжкой. Ну не тянул он на агрессора, как ни крути. Конечно, он душил своей любовью, которой было слишком много и от которой — как полагал Фридрих — было некуда деться. Но жизнь показала иное, ведь именно Эрик стал инициатором их расставания, отъезда Фридриха и обретения последним безоговорочной и вожделенной свободы. Да только вот беда — спустя полгода пребывания в чужой стране Фридрих насытился ею сполна. Стоя перед мольбертом с белоснежным холстом новой жизни, он чувствовал себя не Матиссом, а придурком, которому не выдали цветных карандашей и рисовать не научили. Его судьба была в его руках, а что с ней делать, было непонятно. Потянулись дни, наполненные щемящей тоской в сердце. Отвлечься помогала учёба. Загруз в институте был адовым — к вечеру Фридрих едва помнил, как его зовут. Но он старался быть прилежным студентом, чтобы исполнить детскую мечту, а ещё — чтобы хоть ненадолго перестать думать об Эрике. Он уговаривал себя, что тоскует не по конкретному человеку, а по ощущению нужности и защищённости, которые тот давал. По крайней мере, как-то так говорила психолог, к которой он начал ходить раз в неделю, вырывая драгоценное время из и так сумасшедшего графика. В словах мисс Китс было рациональное зерно. По сути, что он знал об Эрике? Они крайне мало общались за все эти годы — Фридрих теперь винил в этом себя — и возможности составить полное впечатление о человеке не было. А доброта и щедрость, за которые приходилось расплачиваться натурой, были не чем иным как лояльностью к объекту своей страсти и не более того. Фридрих решил, что нельзя позволять сентиментальным воспоминаниям вмешиваться в его настоящее, и закрутил роман с девушкой. Элисон, его однокурсница, была милой и хрупкой. Их отношения развивались по классическому сценарию. Фридрих покупал ей герберы и клубничное мороженое, водил в кино, а вечером провожал до дома. Всё шло своим чередом — как у нормальных людей — но было до ужаса странно не ощущать при поцелуях колючей щетины. Было чертовски непривычно осязать тонкую талию, а не обвиваться вокруг крепкой шеи. И было страшно раздавить её во время секса — настолько, что едва удавалось расслабиться. Но даже когда оргазм захлёстывал обжигающей волной, Фридрих вспоминал, как властно и в то же время нежно его сжимали чужие сильные руки. Выяснилось, что близость с женщиной таит в себе множество скрытых проблем. Не то чтобы Фридрих был новичком в таких делах, но в силу известных причин особенности взаимодействия с противоположным полом успели подзабыться. К примеру, женское возбуждение такое неочевидное. Соваться раньше времени не хотелось, а определить готовность дамы принять его по косвенным признакам удавалось не всегда. Затем, случайная беременность не была нужна никому из них. Приходилось использовать защиту — что снижало остроту ощущений — или полагаться на быстроту реакции, что требовало сосредоточенности и опять же мешало получать удовольствие. И, наконец, женская кульминация — как можно быть уверенным, что она свершилась? Действительно ли партнёрша достигла пика рядом с ним или блестяще отыграла свою партию в театре одной актрисы? Этого не суждено было узнать. Потоптавшись в «нормальных» отношениях несколько месяцев, Фридрих расстался с Элисон. Подумав, что с женщинами ему, похоже, больше не по пути, он закрутил роман с парнем. Точнее, с несколькими парнями — по очереди. Сначала был старшекурсник с хирургического факультета Марк, потом длинноволосый тёзка Шекспира Уильям, затем официант Алекс, а после — собаковод Эндрю, соотечественник Зигмунд и даже чернокожий Рон. Вроде был кто-то ещё, но это неточно. С кем-то из них он жил в одном районе, кого-то подцепил в баре, а с одним встретился взглядом на практике в морге. Ведь что может быть романтичнее, чем знакомство над трупом, щедро сдобренным формалином. В однополых отношениях всё в корне поменялось, но легко — не стало. Да, проблемы с неочевидным возбуждением и контрацепцией отпали сами собой. Зато пришли другие, вытекающие из анатомии любовников. Дело в том, у каждого из них был член, и они хотели периодически пихать его во Фридриха. А этого он почему-то не мог допустить, хотя обратная ситуация его более чем устраивала. Партнёры долго не терпели такой несправедливости и уходили, пожелав удачи. Тогда Фридрих понял, что просто не создан для серьёзных отношений, и окунулся в мир беспорядочных связей. «Один человек — одна ночь» — был его новый девиз. Алкогольные возлияния, танцы до утра, быстрый секс в туалетах ночных клубов и никаких вам strings attached — казалось, план не содержал изъянов. Первые пару месяцев так и было, пока однажды утром Фридрих не почувствовал резкую боль и жжение при мочеиспускании. Он долго и дорого лечил хламидиоз, а когда выздоровел, зарёкся подпускать к себе кого бы то ни было без справки от уролога и меньше чем через три презерватива. Да и вообще — свиданий больше не хотелось. От людей обоих полов были сплошные проблемы. Они были такие разные, но ни в одном случае зубчики шестерёнок не совпадали с его. И никто не смотрел на него с таким обожанием, как Эрик. С годами плохое забылось, и Фридрих стал едва ли не обожествлять образ своего спасителя. Любой человек, появляющийся в его жизни, заведомо проигрывал Эрику по любым показателям — был недостаточно красивым, умным, добрым. Сексуальным. «Ты самое прелестное, обворожительное существо, которое я видел в своей жизни». Фридрих столько раз слышал эти слова и не придавал им значения, а сейчас был готов продать душу дьяволу, чтобы их ласкающий звук коснулся его ушей хотя бы ещё разок. Он вспоминал эту фразу, когда дремал на лекциях под монотонный бубнёж преподавателя. Он вспоминал её, когда на студенческих попойках алкоголь дурманил мозг. Он вспоминал её, когда тихонько, чтобы не разбудить соседа по общажной комнате, дрочил под одеялом, пытаясь с помощью физического удовлетворения заткнуть зияющую дыру в сердце. Возвращаясь мыслями в совместные годы, Фридрих не мог поверить, что ему не нравилось, как Эрик обращался с ним. Каким же надо быть ослом, чтобы жить бок о бок с замечательным человеком и не ценить этого каждую секунду?! Чёрная зависть к прошлой версии себя затапливала сердце. Сейчас ему чертовски не хватало всего того, чем безмозглый счастливчик обладал в избытке. Особенно корил он себя за слова, которые стали причиной размолвки. «Ты же не думаешь, что я действительно хочу?» — ляпнул он с членом, стоящим на полдень. «Креста на тебе нет, кроме фашистской свастики», — ответил бы он сам себе тогдашнему и хорошенько двинул в морду. На третьем курсе Фридрих наконец-то понял простую и очевидную вещь. Он любит Эрика — и в этом больше не было сомнений. Он бы не смог с уверенностью ответить, когда это чувство впервые проникло в сердце, но было чёткое ощущение, что это произошло до прибытия в Штаты. Признавшись в этом хотя бы себе, Фридрих впервые серьёзно задумался о том, чтобы бросить учёбу и вернуться в Англию. Не то чтобы он разочаровался в профессии врача или стране, которая приняла его. Просто без человека, которого он оставил у ворот старинной усадьбы, всё вокруг казалось незначительным. Неинтересным. Ничтожным. Он понимал, что психика играет с ним злую шутку, что надо жить в реалиях, а не в придуманной красивой сказке, но легче не становилось ни на йоту. Он был буквально одержим. Игнорировать проблему больше было нельзя — Фридрих решил взглянуть на неё, как на задачу, и принялся обдумывать со всех сторон. Допустим, он действительно приедет в Англию, встретится с Эриком и предложит тому начать всё с начала. Как только эта идея оформилась в голове, пришли серьёзные сомнения. Имеет ли он право беспокоить бывшего любовника? Ведь у того уже давно может быть своя личная жизнь. Стоит ли камбэк Фридриха и потенциальные перспективы их союза — писанные вилами по воде — того, чтобы разрушать её? Подумав эту мысль, Фридрих усмехнулся. Вполне вероятно, что он слишком много на себя берёт, думая, что способен сломать новые гипотетические отношения Эрика. Да, тот неоднократно говорил о своих сильных чувствах к нему и подкреплял слова поступками. Но… всё течёт, всё изменяется. Не исключено, что новая любовь целиком завладела его сердцем и в нём больше нет места Фридриху. От этой мысли становилось очень грустно. Возможно, нужно ещё немного подождать, и всё пройдёт? Хотя прошло уже три года, и время ничуть не вылечило. И всё же — не перепутал ли он истинное чувство с эгоизмом и слепым желанием быть любимым? И где эти курсы, на которых учат отличать одно от другого? При всём многообразии возможных реакций Эрика и линий развития их отношений, выбор нужно было сделать лишь между двумя вариантами: to be or not to be. В первом случае Фридрих мог обрести счастье с любимым, а мог и не обрести. Во втором — угомониться спустя время и найти новую пассию, либо промаяться всю жизнь от нереализованных чувств. По здравом размышлении минусы от бездействия показались Фридриху страшнее, чем риск быть отвергнутым, и нехитрый план созрел в голове за секунды. Ему оставался год учёбы в медицинской школе при университете. Затем следовало поступить в ординатуру, но это можно было сделать и в другом учебном заведении — в том числе иностранном. Он принял решение, что если за этот период мысли об Эрике не отпустят, он поедет в Англию и откроет ему своё сердце.

***

Время — удивительная штука. Длится долго, а проходит быстро. Так же получилось и с обозначенным годом. Фридрих жил днём сурка, более не распыляясь на мимолётные связи и сосредоточившись на учёбе. Это помогло блестяще сдать экзамены и получить красный диплом. Его поздравляли преподаватели, а однокурсники смотрели кто с восхищением, а кто и с неприкрытой завистью. Фридрих был рад и горд собой. Жалел только об одном — что ему не суждено было похвастаться плодами своих трудов родителям. Зато в жизни Фридриха был человек, которому он непременно собирался и показать диплом врача-диагноста, и, если придётся, продемонстрировать полученные знания на практике. Решение воссоединиться с любимым со временем не поколебалось, а лишь окрепло. С одним нюансом — встречу с Эриком он решил организовать в другом месте. То ли уже не юный возраст был тому виной, то ли положение звёзд на небесах, но Фридрих стал до ужаса сентиментальным. Он захотел устроить романтическое свидание в стране, с которой началось их знакомство — в Нормандии — и непременно 6 июня. Фортуна благоволила его плану: на дворе стояла середина мая, и было достаточно времени, чтобы всё организовать. Он попрощался с Америкой с теплом в сердце, но без сожаления. Его дела здесь были закончены, а если вдруг накроет ностальгия по студенческим годам, всегда можно приехать с визитом. Фридрих долетел на самолёте до Парижа, а оттуда на поезде приехал в Гавр. Двухместный номер в уютном отеле с видом на Сену показался ему достойным местом для возобновления любовной истории. Интуиция подсказывала, что несмотря на прошедшие годы есть все шансы на успех. Но всё равно руки безбожно дрожали, когда он готовил послание, написанное на бланке отеля. Текст был лаконичным: «Нормандия, 6 июня. Приезжай, буду ждать. Твой Фридрих». Повинуясь нахлынувшему порыву, он вложил в конверт открытку с «Танцем» Матисса, отправил письмо первым классом и занялся приготовлениями. Чтобы придать встрече необходимый флёр романтики, он накануне купил дорогое шампанское, клубнику и мороженое. Не забыл и о тюбике вазелина — на всякий случай, в который хотел верить всей душой. В назначенный день Фридрих встал пораньше, принял душ и не спускаясь на завтрак сервировал кофейный столик. Он даже хотел украсить постель лепестками роз, но вовремя понял, что это уже перебор. Он ведь понятия не имел, с каким настроем приедет — если вообще приедет — Эрик. Всё должно было выглядеть прилично, чтобы при любом раскладе не пришлось краснеть за излишнее рвение. Так бутылка Вдовы Клико и клубника были безжалостно отправлены к пломбиру в мини-бар. Собственный внешний вид тоже вызывал немало вопросов. Как лучше одеться — торжественно или повседневно, чтобы не смущать уставшего с дороги Эрика нарядным фасадом? Или вовсе встретить гостя в костюме Адама, который тот раньше так любил?.. Последняя идея, конечно, не рассматривалась всерьёз, но Фридриху нравилось это направление. Ведь в случае успеха встреча закончится именно так. Думы об этом одновременно будоражили кровь и заставляли нервничать ещё больше. Он выбрал простой, но элегантный серый костюм, белую сорочку и вставил алую розу в петлицу. Оглядев себя в зеркало, он подумал, что лучше, наверное, уже и не сделать. Фридриху никогда особо не нравилось его отражение, особенно после того, как осколок советского фугаса чуть не лишил его правого глаза. Зато благодаря тому эпизоду ему больше не приходилось участвовать в военных операциях, чему он был очень рад. Когда приготовления были закончены, Фридрих внезапно почувствовал себя глупо. А если Эрик не приедет? Даже не потому, что не хочет его видеть, но вдруг у него в это время дела и он просто не сможет? Надо было позвонить, поговорить по-человечески, согласовать удобное время, как делают взрослые люди. А он предпочёл трусливо отмолчаться, прячась за бездушным текстом! Ну не идиот ли? Вопрос риторический. А может, Эрик приедет, но позже, а Фридрих его не дождётся? Эти мысли сводили с ума. Поезд из Лондона по расписанию прибывал утром. С учётом дороги до отеля Фридрих ждал Эрика не позже полудня, но никто не постучал в его дверь. Он промаялся целый день, слоняясь из угла в угол, и пропустил обед тоже. К вечеру голод стал прорываться сквозь нервное напряжение, и Фридрих всё-таки решил сходить на ужин. Но это было не единственное чувство. Горечь разочарования оседала на душе тяжёлой пылью. Эрик всё-таки не приехал, а ведь Фридрих его так ждал. Ну, так ему и надо, остолопу. Он вынул дурацкую розочку из петлицы, бросил её на кровать и, взяв бумажник, направился к выходу из номера. Аппетита особо не было, но он намеревался закинуть в себя хотя бы салат — а ещё пару шотов горячительного. Возможно, даже больше. И пусть как врач он понимал вред алкоголя, похороны любви представлялись событием, достойным клеток печени. Он распахнул дверь и застыл с разинутым ртом. На пороге в красивом вечернем костюме, галстуке и с белой розой на лацкане стоял Эрик.