Нормандия, 6 июня

За годы, проведённые вместе, Эрик только один раз видел скупые слёзы Фридриха — когда тот поведал ему о погибшей семье. И то, будто стесняясь проявления чувств, немец быстро взял себя в руки в ту ночь. Теперь всё было иначе. Фридрих рыдал так безудержно и прижимался так отчаянно, что хотелось укрыть его от целого мира. И от самого себя в первую очередь — ведь получалось, что именно Эрик сейчас являлся причиной его слёз. Как удивительно — он никогда бы не подумал, что может причинить Фридриху боль. Что тот окажется однажды столь восприимчив к его поступкам и оттенкам смысла слов. Эрик был далёк от мысли, что тот может лукавить — он всё же разбирался в людях. Фридрих выглядел очень искренним в своих проявлениях эмоций. Страдания любимого разрывали сердце, но Эрик не торопился развеивать недопонимание, вызванное фразой про личную жизнь. И нет, это была не месть — он был физически не способен даже задумать что-то, что расстроило бы Фридриха. Просто Эрик элементарно боялся. Свалившееся на голову признание было слишком ошеломительным — и слишком прекрасным, чтобы так быстро поверить в него. Всё-таки этого человека Эрик простил и отпустил четыре года назад. Четыре года, каждый грёбаный день из которых он тщетно собирал свою истерзанную душу по кусочкам. Однако сейчас Эрик с удивлением чувствовал, как примагничиваются обратно разрозненные пазлики, словно никогда и не были разлучены. Как благодатное тепло приходит на смену отчаянию, а безысходность замещается надеждой. Надежда — вот чего так не хватало ему все эти годы. Когда любимый уезжает на другой континент, лишь бы оказаться подальше от тебя, надеяться не на что, не на кого и незачем. Разве что на скорейшую смерть. А теперь всё перевернулось с ног на голову. Не он, а Фридрих — предлагал, приглашал, просил, переживал и плакал, а Эрик держал в руках чужую судьбу. Но и его собственное сердце до сих пор было во власти того, кто сейчас об этом даже не догадывался. Выходит, у них всё… взаимно? А так бывает? Либо господь услышал наконец его молитвы, либо Фридрих что-то подсыпал ему в вино. И тем не менее страх принять желаемое за действительное вставал поперёк горла, едва он собирался обнадёжить Фридриха и дать понять, что нет причин для слёз. А может, всё же где-то глубоко в душе Эрик наслаждался увиденной картиной и прильнувшим к нему трясущимся телом. Подумать только: это всё из-за него! Его чудесный, прежде недоступный немец сжимал его в объятиях и плакал из-за мысли, что его сердце несвободно. Естественно, он согласился на предложение о совместном вечере. Его положительный ответ был очевиден изначально — как только пришло письмо из Гавра. Но, видимо, не для Фридриха, который обрадовался, как ребёнок, услышав «да». Эрик положил руку на его плечо, выражая поддержку молчаливым жестом. Он бы хотел дойти в обнимку до самого отеля, но на набережной было полно народа, что делало желаемое невозможным. Поэтому он держался на максимально близком расстоянии, которое не выходило за рамки приличий, и несколько раз с удовольствием отмечал, что Фридрих непроизвольно его сокращает. Но вот они пришли в номер, в котором были скрыты от посторонних глаз. За четырьмя стенами и плотно зашторенным окном можно было делать всё, но Эрик отогнал от себя эти мысли. Он провёл столько времени, не касаясь любимого тела, что жалкие часы не сыграли бы роли. Важней было поговорить, всё обсудить и убедиться в том, что Фридрих уверен в своём выборе. К счастью, по дороге тот немного успокоился и взял на себя роль гостеприимного хозяина. — Шампанского? Мороженого? Клубники? Эрик не особенно хотел десертов, но Фридрих готовился к его приезду. Нельзя было расстраивать его отказом. — Давай я тебе помогу. Они вместе накрыли на стол. Живя под одной крышей несколько лет, они ни разу не делали этого раньше. Необходимости не было: на кухне работала женщина. Но было что-то чарующее в том, чтобы толкаться возле мини-бара, нечаянно задевая друг друга локтями и бёдрами. Закончив создавать романтический антураж, они уселись в кресла. Фридрих оставался напряжённым, тень на его лице не укрылась от Эрика, как тот ни пытался делать вид, что всё прекрасно. Он был наигранно весёлым, но Эрик слишком хорошо его знал. Надо было найти в себе силы сказать, что он ошибся насчёт личной жизни Эрика. Продолжать молчать было бы жестоко, а Эрик не был жестоким. Только не по отношению к Фридриху. Но тот без умолку болтал — и подходящий момент всё не наступал.

***

Как ни тяжело было осознавать, что им с Эриком не по пути, Фридрих решил не зацикливаться на печальных мыслях — хотя бы в этот вечер. Эрик был рядом, согласился составить ему компанию и оценить угощения, и это было главным на данный момент. Унывать, когда рядом такой потрясающий мужчина, кощунственно, а значит, задачей Фридриха было устроить всё так, чтобы Эрик ни в коем случае не пожалел о согласии. Он должен развлекать, веселить и всячески ублажать своего дорогого гостя. О, Фридрих бы много для этого сделал. Но всё, что ему было позволено, подразумевало дистанцию хотя бы в метр. С трудом соблюдая её, Фридрих рассказывал о Мэриленде, о чудаковатых профессорах, о тусовках с однокурсниками и тысяче и одном эпизоде из американской жизни. Вспомнить действительно было что — однажды он напишет об этом мемуары. Надо же будет чем-то заниматься без Эрика. Тот, слава богу, расслабился, перестал напоминать вышколенного солдата и отвечать обрубленными фразами. Он смеялся, задавал вопросы, отпускал ремарки по поводу услышанного и… сводил Фридриха с ума. Широко расставив ноги, Эрик сидел в кресле напротив, закидывал в себя клубничины и затягивался кубинской сигарой. Фридрих от этого зрелища захлёбывался слюной. Прекрасный. Мощный. Неприступный, как скала. Чужой. Мысль, что где-то есть мужчина, который целует, обнимает и ласкает его возлюбленного, причиняла почти физическую боль. Тот человек не сделал ему ничего плохого, но Фридрих его ненавидел. Желание соблазнить Эрика вопреки его статусу поднялось в груди подлой змеёй. Когда собственная жизнь разрушена, особо не до морали, знаете ли. Кстати вспомнилась народная «мудрость» о том, что бывших не бывает. Раз Эрик однажды нашёл его привлекательным, значит, это может повториться и сейчас. Тем более что это будет всего один раз, после которого его любимый отчалит в Англию к своему партнёру, а Фридрих… Тоже поедет куда-нибудь. Не было ни единой мысли, куда направиться. Снова в Америку — зачем? Она не лучше и не хуже других стран, при этом слишком далеко. В любом городе мира будет одинаково пресно без Эрика, а значит, какой смысл напрягаться и срываться куда бы то ни было? Вон, поселится хоть в Нормандии и будет вечно вспоминать их последнюю встречу… — Фридрих? — послышался удивлённый голос. Видимо, он так погрузился в невесёлые мысли, что пропустил вопрос. — Да? Прости, я задумался. — О чём, если не секрет? Голос Эрика был мягким, почти ласковым. Фридрих мысленно заскулил оттого, как ему не хватало этих интонаций. Захотелось тотчас же сократить огромное расстояние между ними, и он держался из последних сил, чтобы не подползти к креслу Эрика и не зарыться лицом в его колени. — Да так… Размышлял, что делать дальше. — Не хочешь вернуться в Штаты? — Не вижу смысла, если честно. — А как же круг общения, друзья? Ты так много рассказал о ваших приключениях, разве тебе не будет тоскливо без них? — Там нет никого, по кому я стал бы скучать. По лицу Эрика пробежала нечитаемая эмоция, он немного помолчал, а потом вдруг спросил: — А что было на личном? Если могу узнать, конечно. Фридрих едва не выронил бокал. — Хочешь, чтобы я рассказал тебе? — Не обязательно в подробностях. Мне интересно, пробовал ли ты наладить свою жизнь. — Ещё как пробовал. — И как успехи? — В отличие от тебя, не очень. Чёрт, он не хотел, чтобы это звучало с упрёком. Да, ни с женщинами, ни с мужчинами не получилось именно из-за Эрика, но тот не был в этом виноват. — То есть, я хочу сказать… Это были хорошие люди. Девушки, парни. Но ни с кем не сложилось. — Почему? Наступила долгая пауза. Фридрих гипнотизировал взглядом глаза напротив, и наконец проговорил со всем чувством, на которое был способен: — Потому что никто не сравнится с тобой. — Фридрих… — Нет-нет, не надо. Я прекрасно помню, что ты сказал, не стоит повторять. И, знаешь… Я завидую твоему парню. Расскажи мне, какой он? Эрик покачал головой. — Я не могу. — Я понимаю, это не моё собачье дело. Ну, хорошо. Просто мне было бы чуть легче, если бы я знал, похож он хоть немного на меня или полная противоположность… Давно вы встречаетесь? Живёте вместе? Эрик сдержанно улыбнулся и сказал: — Фридрих, я не могу тебе поведать о своем партнёре не потому, что не хочу. А потому что его нет. А вот это стало настоящим ударом под дых. То есть Эрик после него настолько разочаровался в парнях как таковых, что переключился на женщину? Но это нонсенс, чепуха, абсурд, нелепость и полнейший бред. Фридрих прекрасно помнил, как тот неоднократно говорил: его не привлекают женщины. Он никогда с ними не спал — ни в юности, ни будучи взрослым. Так не бывает, чтобы человек в возрасте Эрика внезапно поменял ориентацию подобно переключателю тумблера на радиоприёмнике. Любимого нужно было срочно спасать. Фридрих встал с кресла, ощущая, как от шампанского ослабли ноги — хотя, возможно, алкоголь был ни при чём — прошёл пару шагов и опустился на ковёр. Взяв Эрика за руку, Фридрих заглянул в глаза и произнёс, жадно ловя каждое подрагивание чужих ресниц: — Господи, Эрик. Я понимаю, что вёл себя как последний подонок, но нельзя ставить на себе крест! Ты не должен идти против своей природы в угоду гомофобному миру. Эрик не отнял ладонь, а его щёки покрылись румянцем. — Ты ошибаешься, раз думаешь, что я иду против своей природы. Фридрих перевёл взгляд с любимого лица на паховую область. Эрик сидел без пиджака, и было видно, как бугорок топорщил брюки. И никогда Фридрих не поверит, что тот возбудился от разговоров о своей пассии. — Нет, это ты ошибаешься. Ты всегда был иным и остался таким же, и сейчас я тебе это докажу. Фридрих хотел опустить свободную руку на ногу Эрика и соблазнительно провести от колена до паха, не прерывая зрительного контакта. Он хотел невесомо огладить пальцами член через два слоя ткани и ощутить, как тот подрагивает от его прикосновений. Он собирался наглядно продемонстрировать Эрику, что годы в разлуке и обида на непутёвого фрица не сделали его бисексуалом… но не успел ничего из перечисленного. Чёрт его знает, что сыграло главную скрипку — его вид на коленях, преданный взгляд, слова или голос, которым они были сказаны, но в следующую секунду сильные руки подхватили Фридриха, словно пушинку, и он оказался прижат к самому желанному телу. Поцелуй обдал девятибалльной волной — жаркий, голодный, со вкусом клубники в шампанском и многолетнего ожидания. Фридрих ответил не менее страстно, невербально подтверждая губами и языком всё, что сказал до этого. Так целоваться было правильно — потому что с нужным человеком и по обоюдному согласию. Без оглядки на прошлое, в котором оба были неправы. И без учёта бутафорских отношений. Незнакомку не было жаль. В первую очередь по понятным и эгоистичным причинам, но не только. Фридрих был уверен, что она не может быть счастлива с Эриком, равно как и он с ней. И чем быстрее он разрубит этот узел общественно одобряемого лицемерия, тем лучше. Сейчас, когда у него во рту хозяйничал проворный язык, а руки шарили по телу, он понял — у них всё получится. Всё сейчас зависит от него. Он обязан убедить Эрика, что больше не причинит боли и будет любить его навек. Хотелось взять инициативу в свои руки, подарить неземное удовольствие и заставить стонать от ласк. Фридрих был готов на всё без исключения, чтобы показать Эрику, как сильно он его ценит и как боится снова потерять. Однако, видимо, привычные паттерны было не так легко разрушить. В прошлом Фридрих не утруждал себя активными действиями, предоставляя Эрику делать всё самому. Это сейчас он понимал глубину своего эгоизма, а тогда принимал нежность и любовь с царской благосклонностью и не считал это проблемой. Но он исправит, обязательно исправит положение. Он разорвал поцелуй, чтобы развязать Эрику галстук, а ещё — заглянуть в глаза и полюбоваться, как расплывается зрачок по радужке. — Какой ты красивый. — И ты. Самый лучший. — Боже, я так тебя хочу. Эрик подхватил его и понёс на кровать. Фридрих всегда поражался, насколько он сильный. С учётом высокого роста его костлявая тушка весила тем не менее около 180 фунтов, но Эрик и раньше без труда — и явно не без удовольствия — поднимал его на руки. Фридрих совсем забыл о розочке, которую вынул из петлицы и в сердцах швырнул на покрывало. А вот Эрик заметил её: — Ого. Ты такой романтичный. Фридрих раскрыл было рот, чтобы рассказать историю не случившейся детали наряда, но Эрик провёл бутоном по его щеке, губам и шее — и говорить расхотелось. Затем он быстро освободил Фридриха от одежды, и это было совершенно не по плану. — Не-не, погоди, так нечестно, — запротестовал Фридрих. — Что случилось? — Я тоже хочу сделать тебе приятно. — Мне очень приятно видеть тебя обнажённым. — Но я тоже хочу, — возмутился Фридрих, как ребёнок, чью порцию мороженого слопал старший брат. Эрик ненадолго задумался, но потом загадочно улыбнулся и сказал: — Хорошо. Ловким движением он перевернул их, так что Фридрих оказался сверху. Раздевать Эрика было очень возбуждающе, хоть и совсем непривычно, но он справился и с удовольствием оглядел плоды своих трудов. Эрик был великолепен. Он всегда таким был. Он проложил дорожку поцелуев от шеи до ключиц, награждаемый тихими вздохами. Он втянул в рот по очереди оба соска, слушая стук ускорившегося сердца. Он опустился по животу к паху и уткнулся носом в крепкий член. — Ох, милый, ты такой большой, — прошептал он в восхищении. Не то чтобы он не видел раньше, но… как-то не обращал внимания. Ну натурально — идиот. Эрик расценил его слова по-своему. — Тебе необязательно… Я всё сделаю сам. — Нет! Больше никаких односторонних… этих самых, — выпалил он, но, увидев ошарашенный взгляд, добавил много мягче: — Позволь мне, пожалуйста. Я очень хочу. Эрик поколебался несколько секунд, затем прикрыл глаза и откинулся на подушки. Фридрих облизал головку и вступил в неравную борьбу с длиной, толщиной и долгим отсутствием опыта. Губы немели, язык заплетался, но он не пасовал, компенсируя недостаток умений энтузиазмом. Когда ему в глотку брызнула тугая струя, Фридрих был доволен, как объевшийся сметаны кот. Эрик притянул его к себе и поцеловал. — Это было чудесно. Спасибо. Фридрих замотал головой. — Не благодари за такие вещи. Для меня это так же приятно. Собственная плоть тоже требовала внимания, и Фридрих задумался, как действовать дальше. Он мог бы продолжить проявлять инициативу. Он мог бы делать всё настолько нежно, чтобы каждым поцелуем и осторожным движением пальцев дать Эрику понять, что теперь ему можно доверять. Что он больше не причинит боли, а лишь подарит неземное удовольствие. Но он был не единственный, кому хотелось активных действий. — Теперь моя очередь, — сказал Эрик, вновь переворачивая их и оказываясь сверху. И как с ним было спорить? Это тоже было прекрасно. Тяжесть любимого тела больше не душила — ничего подобного — а только дарила несравненное ощущение нужности. В этом сладком плену, из которого Фридрих не хотел сбегать до конца своих дней, было надёжно, безопасно и очень горячо. Секс с Эриком всегда был фантастическим — Фридрих признавал это даже в прежние годы, когда безудержные оргазмы настигали его один за другим помимо воли. Но сейчас, когда он не сопротивлялся нарастающему удовольствию, ощущения словно выкрутили на максимум. Каждый поцелуй расцветал на теле диковинным тропическим цветком, а пальцы прожигали кожу огнём. Он задыхался от нежности, вздрагивал в ответ на каждое прикосновение губ и скулил на одной ноте от переизбытка чувств. От Эрика не укрылась метаморфоза. — Ты стал таким отзывчивым. — Ты сводишь меня с ума. — Я сделаю для тебя что угодно, только скажи, что ты хочешь. — Я всё хочу, милый. Из груди Эрика вырвался хрип, он перевернул Фридриха на живот и сильно сжал ягодицу. Потом филейная часть получила несколько шлепков и много поцелуев, а затем Эрик раздвинул две половинки и заставил его стонать в подушку не только от удовольствия, но и от стыда. Фридрих и раньше едва выносил эту ласку и не мог признаться сам себе в том, что обожает её. Сейчас прятать свою реакцию от Эрика было бы нечестно в первую очередь по отношению к нему, но справиться с зашкаливающей неловкостью всё ещё было выше его сил. И тем не менее стоны сами вырывались из груди. Когда мокрый язык вдоволь наиздевался над чувствительным местечком, Эрик заменил его указательным пальцем, покружил по складочкам, слегка надавил и спросил: — Можно? Фридрих едва нашёл в себе силы на ответ. — Не спрашивай больше, любимый. Тебе можно всё, я весь твой. — Собственный голос, надорванный стонами, казался чужим. — Совсем всё? — недоверчиво уточнил Эрик. Его палец замер у входа к вящему неудовольствию Фридриха. — И особенно — это, — произнёс он с жаром и поднял таз навстречу ласкающей руке. — Я думаю, что нужен вазелин. — Да, посмотри там… в тумбочке, — слова давались с трудом. Эрик достал тюбик, перевернул Фридриха лицом к себе, подложил подушку под бёдра и глубоко поцеловал. Когда скользкий палец осторожно пробрался внутрь, Фридрих едва не кончил. — Эрик, пожалуйста, ещё. — Конечно, милый. Эрик не торопился, растягивая нежно и тягуче. Он добавлял второй палец, а затем вероломно вытаскивал его, заставляя стонать от отчаяния, и тогда поглаживал яички и срединный шов. Фридрих подрагивал в нетерпении, хаотично двигая бёдрами. Ему было мало. Сладкая пытка длилась бесконечно — Фридрих запутался в количестве пальцев, которое Эрик постоянно менял. А когда тот попадал по простате, он, казалось, был готов умереть от возбуждения. «Не худшая смерть в объятиях любимого», — подумал он и вдруг почувствовал у входа горячую головку. Эрик застыл и спросил: — Ты уверен, любимый? Он снова. Назвал его. Любимым. — Как никогда и ни в чём, — ответил Фридрих и потянулся за поцелуем. Эрик переплёл с ним пальцы одной руки, другой направляя себя внутрь. Он хорошо подготовил Фридриха, и разработанные стенки мягко расступились перед напором крупного члена. Эрик смотрел ему в глаза — внимательно, обеспокоенно, отслеживая малейшие изменения на каждом пройденном миллиметре. И в этом было столько нежности, столько невысказанной любви, что Фридрих не смог сдержать всхлип. — Что с тобой? Тебе больно? — испуганно спросил Эрик, вытаскивая член. Точнее, пытаясь — потому что Фридрих не позволил, обвив чужие бёдра обеими ногами и вжимая в себя. Член с силой проехался по простате, и Фридрих кончил с вымученным стоном. — А, вот оно что… Эрик выглядел растерянным, но довольным, и сцеловывал дорожки слёз с щёк Фридриха. — Не останавливайся, милый, — попросил он, когда волна оргазма успокоилась. — Я хочу ещё. — Какой ты у меня ненасытный. — А ты самый лучший, самый заботливый. Я люблю тебя, Эрик, люблю больше всего на свете. — Взаимно, родной. Они нежились в объятиях всю ночь, а наутро Фридрих вдруг вспомнил о девушке Эрика. После безумных ласк, подаренных и с благодарностью принятых в ответ, её существование уже не вызывало беспокойства. Почти. — Твоя… подруга, — начал он, намеренно выбирая нейтральное слово вместо «возлюбленная» или — не дай бог, но кто знает? — «жена». Эрик казался удивлённым: сдвинул брови и посмотрел вопросительно. — Ну, ты же расскажешь ей о… нас? — Кому-кому я должен рассказать? Фридрих вздохнул и даже перестал перебирать волоски на груди Эрика. Зачем пытаться скрывать то, что уже было озвучено? — Ну ты же мне сказал, что несвободен, а парня нет, следовательно — встречаешься с женщиной, — терпеливо разжевал Фридрих. Эрик усмехнулся. — Я не произносил ничего подобного. — Не понял? — У меня нет женщины, Фридрих. — Нет женщины? — И парня тоже нет. Хотя, — Эрик любовно потрепал его по волосам, — теперь мне кажется, что есть. — Но подожди, — Фридрих отстранился, внимательно вглядываясь в лицо, — ты ведь сказал мне… — Мне жаль, что я ввёл тебя в заблуждение. Это не было целью, просто произошло недопонимание. Злости на Эрика за недо-правду не было. Возникло ужасное горькое чувство досады, что тот был одинок так долго и страдал — из-за него. — Ты ждал меня четыре года?! Но ты был не обязан… — Не ждал. Не смел надеялся, что ты вернёшься. Разве что в глубине души… — Но у тебя же кто-то был за это время? — Конечно. Я не жил монахом. Но так и не смог никого полюбить. — Господи, Эрик… Я тоже. Так сейчас ты свободен? — Как ветер. — И ты примешь меня обратно? — А ты точно этого хочешь? Пойми меня правильно: я вижу, как ты изменился, но… Я не переживу второго расставания с тобой. — Я тоже. Ты мне веришь? Эрик помолчал перед ответом. — Очень хочу поверить, правда. Я постараюсь. — Нет, это я постараюсь! — с жаром воскликнул Фридрих. — И это я обещаю, что верну твоё доверие. Я сделаю всё, чтобы у тебя получилось… У нас. Боже, мне хочется рыдать от того, сколько времени мы потеряли! — Значит, тебе было нужно это время, — сказал Эрик с мудрым выражением на лице. — У нас впереди целая жизнь. — Я хочу провести её с тобой. Они молчали какое-то время, лёжа в обнимку. Фридрих подумал, что Эрик заснул, но тот вдруг сказал: — А знаешь, я ведь ничего не трогал в твоей комнате. Просто не смог. Там всё осталось, как прежде. Фридрих коснулся мускулистого плеча лёгким поцелуем и покачал головой: — Она мне не нужна. В глазах Эрика разливалось такое счастье, что Фридрих понял: он разобьётся в лепешку, лишь бы его возлюбленный продолжал так смотреть ближайшую тысячу лет. — Поедем завтра в Англию? — спросил он и бросил взгляд на окно. Рассветные лучи уже пробивались сквозь гостиничные шторы. — То есть уже сегодня. — Я не уверен, — пробормотал Эрик, видимо, засыпая. С Фридриха же сон как рукой сняло. Нет?.. Они же вроде обо всём договорились. Фридрих замер и испуганно посмотрел на Эрика, но тот был спокойным и расслабленным. — Мне нравится здесь. Давай устроим французские каникулы? От сердца отлегло — Фридрих шумно выдохнул и уронил голову Эрику на грудь. — Конечно, милый. Всё что хочешь. Нет смысла торопиться уезжать из Франции. Эта чужая страна, в которой Эрик однажды нашёл Фридриха, чтобы спасти от страшной участи, теперь стала местом рождения их новой жизни. Жизни, в которой никто никого не будет принуждать. Жизни, полной любви. Прежде чем провалиться в сон, Фридрих посмотрел на Эрика. Его глаза так же горели, как и тогда, в далёком 44-м, и согревали невероятным обожанием. И у бывшего немецкого офицера, потерявшего родину, кров и семью, впервые за долгое время возникло чувство, что он вернулся домой.