Нормандия, 6 июня

Научись отпускать людей, – Кто решил от тебя уйти, Кто был в списке твоих друзей, Кто тебе помогал в пути. Кто любимым когда-то был, Или даже остался им. Кто так страстно тебя любил, А теперь стал совсем чужим. И, не значит, что он плохой, Значит, просто закончен бал. Просто так решено судьбой В этой жизни кривых зеркал. Отпусти, пусть уходит вдаль, Даже если тоска сильней. Пусть отпустит тебя печаль, — Научись отпускать людей… (Лидия Салыч Ткаченко) Сначала Эрик подумал, что это чья-то злая шутка. Он переводил взгляд с адресанта на текст послания и не мог поверить, что это происходит на самом деле. Назначенное место, время и открытка с картиной Матисса не оставляли сомнений в том, что письмо было отправлено тем самым человеком. Но Фридрих не стал бы писать — только не ему — и не спустя четыре года. Четыре долбанных года, за которые Эрик так и не смог его забыть. Что заставило его напомнить о себе призраком из счастливого прошлого, которому не суждено повториться? Первым предположением Эрика было банальное «кончились деньги». Версия была странной и неприятной, но вероятной и, чего греха таить, основной. Но даже с учётом этого злиться на бывшего любовника не получалось. Это ж не значит, что он хочет использовать Эрика. Может, просто не смог устроиться в жизни из-за своего прошлого, а больше пойти не к кому. Но к чему тогда эта привязка к фразе, ставшей для них едва ли не паролем? Зачем открытка того самого художника с голыми мужчинами со смелыми мазками, а ещё разрывающее сердце «твой» в конце? Фридрих ведь не настолько жесток, чтобы просто так бередить ему душу. А вдруг у него возникли проблемы — опять же, из-за нацистского бэкграунда, — и он хочет обратиться за помощью? Эти мысли поднимали волну тревоги в душе. Чувства к немецкому офицеру утратили яркость за неимением подпитки, но никуда не делись и постоянно напоминали о себе приглушённой фоновой тоской. И, чёрт возьми, он был для Эрика не чужим человеком. Для Фридриха хотелось счастья или как минимум благополучия. Поэтому вопрос, откликаться на зов или нет, не стоял на повестке дня. Эрик попросил домоправителя упаковать вещи и подготовить автомобиль для поездки. Конечно, было бы лучше прибыть на место заранее, чтобы спокойно отдохнуть с дороги и встретиться с Фридрихом с ясной головой. Но пятого числа Эрика ждал к ужину генерал, с помощью которого он решил немало рабочих вопросов и в том числе вытащил Фридриха из-за решётки. Он не мог проигнорировать это приглашение и был вынужден отправиться в Гавр только утром шестого. Проведя в пути весь день, он не пошёл сразу в указанную в письме комнату, а снял отдельный номер. Нужно было сначала привести себя в порядок и настроиться. Несмотря на то, что Фридрих известил его заблаговременно, Эрик ужасно нервничал. Всего времени мира было бы мало, чтобы успокоиться перед встречей, о которой он давно не смел мечтать. Он долго стоял под дверью номера, не решаясь постучать. По ту сторону находился человек, который как никто другой мог вознести его на небеса от счастья — и сделать очень больно. Эрик был беззащитен перед ним, перед своим огромным чувством, которое было сильней инстинкта самосохранения, вопящего, что ещё не поздно уйти. Поздно. Всегда было слишком поздно — с того момента, как он впервые увидел Фридриха в роскошной допросной, нашпигованной фашистскими флагами и украшенной картинами Матисса. Внезапно дверь открылась. Эрик застыл, глядя на Фридриха, а тот остолбенел в ответ, как будто встреча для обоих стала неожиданностью. — Ты?.. — наконец выдохнул Фридрих спустя долгие секунды, и его лицо озарила улыбка. Эрик увидел её — и четыре года превратились в ничто. Неразделённая любовь, долгое одиночество, слёзы ночами в подушку и навязчивые мысли о самоубийстве, которые посещали первое время после разрыва, отошли на второй план. Он простил Фридриха в тот же момент, как увидел. А может, простил давным-давно — или вообще никогда не держал зла на этого человека. И даже если тот позвал его за 350 миль ради корыстной выгоды, Эрик понимал, что битва с самим собой проиграна заранее. Он сделал шаг через порог и тут же оказался в крепких объятиях. Фридрих повис на нём, словно коала, оплетая конечностями и тихонько всхлипывая. Эрик застыл, как статуя, не в силах пошевелиться. Ощущая горячее дыхание в шею, он чувствовал себя, как под тяжёлым галлюциногеном.

***

Фридрих смотрел на своего долгожданного гостя во все глаза. Эрик остался точно таким же — и вместе с тем неуловимо изменился. Что-то в его облике выдавало годы, которые они провели порознь. Это заставляло нервничать и рождало неловкость. Она повисла в воздухе, подобно инею, рассыпалась в пыль, оседая на коже, окутала плотным туманом, не давая дышать. Взгляд Фридриха бегал по статной высокой фигуре, перемещался с лица на широкие плечи, спотыкался о крепкие бёдра и падал на пол, чтобы затем вновь повторить свой путь по расплывшимся в памяти, но до боли знакомым чертам. Какой же красивый. Какой невероятно красивый!.. Он всегда был таким, только Фридрих наконец-то прозрел. Эрик сделал шаг навстречу, и способность двигаться вернулась. Фридрих впечатался в него всем телом и еле сдержал рвущиеся из груди рыдания. Простояв так какое-то время, он понял, что его не обнимают в ответ. Но Эрик и не оттолкнул, а значит… Что бы это ни значило, пора было начать разговор. — Я думал, лондонский поезд прибывает утром, — сказал Фридрих совершенно не то, что хотелось. Прозвучало по-дурацки. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы считать контекст: «я весь день тебя ждал». Вдруг Эрик услышит за этим упрёк или отчаяние уж слишком влюблённой нищенки? Ещё неизвестно, что хуже. — Я на машине, — коротко пояснил тот, отстраняясь. — Смог выехать только сегодня утром, поэтому немного задержался. Фридрих помотал головой. — Это неважно. Я… очень рад тебя видеть. Эрик приподнял брови и ответил спустя паузу: — Взаимно. Что это было — дежурная вежливость или правда, дающая сердцу надежду?.. — Ты, наверное, голодный? Весь день провёл в дороге, — засуетился Фридрих. — Пойдём на ужин. В этом отеле отличный ресторан. Они заняли столик в отдалении, заказали блюда и бутылку красного вина. Фридрих смотрел на Эрика и не мог поверить, что наконец-то видит его перед собой. Тот держался с английской чопорностью, почти всё время молчал и выглядел так, словно сомневался, не зря ли приехал. Но Фридрих знал — боже, как хорошо он знал! — какая страстная натура скрывается под маской приличия и равнодушия. Он изо всех сил верил, что это действительно всего лишь маска, и только это удерживало от паники. Если у Эрика остались к нему чувства… Будь они даже скрыты под толстой коркой льда — Фридрих поклялся, что обязательно растопит его своим теплом и восхищением. Случись шефу-повару ресторана выйти в зал и посмотреть на его тарелку, бедняга бы расстроился нетронутой еде. Голод как рукой сняло, а ещё всё время хотелось говорить. Прежде немногословного Фридриха словно прорвало, а Эрик, напротив, задумчиво накалывал на вилку один кусок сёмги за другим. Фридрих рассказывал о годах, проведённых в Америке, и буднях студента-медика. Он жаловался на огромные нагрузки и постоянный недосып. Он хвастался красным дипломом и уверял, что теперь к нему можно обращаться по любым вопросам со здоровьем. Он пытался рассмешить Эрика медицинскими байками о черепе, который однокурсница кипятила в кастрюле на общей кухне, а соседи, решив полакомиться супчиком, открыли крышку и чуть не отдали богу душу. Тот слушал внимательно, но был скуп на реакцию. Ты это заслужил, болван. — Представляешь, в Америке на каждом шагу кафе быстрого питания. — Это как? — Это когда вместо нормальной еды тебе дают сосиску, засунутую в булку, поливают кетчупом или горчицей, и это считается за полноценный приём пищи. — А как же суп, бекон с яйцами, пудинг? — На это нет времени. Бешеный ритм жизни, — посетовал Фридрих. — Да, тяжело тебе было, — усмехнулся Эрик, пригубляя вино. Ирония? Сарказм? Издёвка? Или просто ничего не значащая фраза, которой не следует уделять слишком много внимания? Впервые за четыре года Фридрих пожалел, что выбрал специальностью диагностику, а не психологию. В своём предположении Эрик был одновременно и прав, и нет. В Америке на самом деле было тяжело — но по другой причине. Однако признание прозвучало бы до ужаса неуместно. Нельзя было отпугивать Эрика преждевременным напором. Тот и так был напряжён, сидел слишком прямо и смотрел нечитаемым взглядом. — Ну а ты чем занимался всё это время? — попытался Фридрих разговорить его. — Ничем особенным… Отремонтировал южное крыло в усадьбе. Встречался в клубе с бывшими сослуживцами. Съездил на Кубу, как давно хотел. На этом Фридрих виновато опустил глаза. Эрик неоднократно предлагал посетить тропический остров вместе, но он отказывался, не в силах избавиться от ассоциаций со свадебным путешествием. Случись ему позвать сейчас, Фридрих отправился бы за ним хоть на северный полюс. — …Из важного — открыл благотворительный фонд для помощи жертвам нацизма. Фридрих вздрогнул. Пусть лично он не совершал военных преступлений, тяжёлое прошлое родной страны было тем, от чего не отмыться. Но это ничуть не умаляло значимость поступка Эрика. — Очень благородное мероприятие. — Сначала просто выделял некоторую сумму каждый месяц и перечислял на счета сирот и вдов. Потом решил пойти дальше и построил приют. Там могут бесплатно жить те, кто остался без крова. — И сколько народу сейчас там находится? — Около тридцати человек. Сам понимаю — немного, но мне хочется сделать хоть что-то. Фридрих восхищённо посмотрел на Эрика. Какой же он замечательный для этого мира! И как недооценивает свои заслуги. — Немного? Да это же целый взвод солдат! Ты невероятно добрый и щедрый. Луч закатного солнца скользнул по щекам Эрика, придавая им лёгкий розоватый оттенок. — Приятно слышать. Я действительно ничего не требую от своих подопечных. Даю еду, ночлег и одежду. Но многие хотят отплатить за помощь и работают там же, в приюте. Кто-то готовит, кто-то убирает, кто-то читает детям вслух… Дела для всех находятся. — А врач имеется? — выпалил Фридрих, цепляясь за соломинку. — Наверняка среди этих ребят есть те, кто нуждается в медицинской помощи. Да и регулярные обследования не помешали бы. Анализы там, витамины… Эрик долго молчал, изучая его непроницаемым взглядом. Наверняка ведь всё понял — как всегда — но не торопился озвучить вердикт. Сердце забилось в горле, рискуя вызвать отёк Квинке и инфаркт одновременно. — Постоянного медика нет, — медленно проговорил тот наконец. — Но мы обходимся. Я, разумеется, вожу людей в клинику на обследования. А к заболевшим вызывают доктора. Решение созрело моментально, и Фридрих тут же вывалил его на стол. — Я бы хотел работать у тебя в приюте, — сказал он, вытирая о брюки вспотевшие ладони. — Я ещё не доучился, но моих знаний хватит, чтобы поставить диагноз и оказать первую помощь. Я мог бы этим заниматься параллельно с учёбой в ординатуре, в которую хочу поступить в Англии. И вновь затянувшаяся пауза, закручивающая нервы в морской узел. — Зачем тебе это? Стало обидно, страшно и горько. Но голос совести подсказывал, что Эрик имеет все права на недоверие. Следовало запастись терпением и убедить его в искренности и серьёзности своих намерений. — Я хочу помогать больным людям. На самом деле — тебе. — В Америке уже всех вылечил? Фридрих дёрнулся, как от пощёчины. — Эрик… Зачем ты так. — Я пытаюсь понять. Какой резон прекращать успешное обучение и срываться на другой континент? Фридрих посмотрел на пустую тарелку Эрика, перевёл взгляд на свой нетронутый стейк и сказал: — Может, прогуляемся к реке? Там и поговорим, а заодно посмотрим на закат. Тут потрясающие закаты. Эрик пожал плечами — казалось, ему было всё равно. Фридрих планировал заплатить за них обоих сам — что было глупо, учитывая происхождение его финансов, — но юный официант рассудил иначе, положив книжечку со счётом перед Эриком. — Позволь мне, — сделал он жалкую попытку, ни на что особо не надеясь, но Эрик уже вытаскивал купюру из портмоне. Дёрнувшаяся бровь и лаконичное «Не стоит» послужили ответом. Июньский вечер был тёплым, и по набережной гуляло много народу — особенно парочек. Юноши и девушки тесно жались друг к другу, мужчины постарше обнимали своих спутниц за талию, пожилые супруги ковыляли под руку. Фридрих жалел, что они с Эриком не могут идти рядом так же свободно, не заботясь о мнении окружающих. Впрочем, причиной этого вполне могли быть вовсе не гомофобные настроения общества. Набраться смелости, чтобы озвучить важные слова, никак не получалось. Едва Фридрих открывал рот, как тут же передумывал и говорил что-то другое. Открыться и услышать «нет» было бы смерти подобно, и он оттягивал этот момент как мог. Впрочем, продолжалось это недолго. — Давай начистоту, — сказал Эрик, прерывая очередную ничего не значащую фразу. — Зачем ты позвал меня сюда? Пульс разогнался, как локомотив, кровь бросилась к лицу — дальше тянуть было некуда. Он набрал воздуха в лёгкие и напрягся, как перед прыжком в пропасть. Прежде чем обронить первый звук, Фридрих посмотрел Эрику в глаза. Взгляд был по-прежнему бесстрастный, но что-то неуловимое промелькнуло в глубине зрачка и в дрожащих ресницах. Остатки прежнего тепла, смешанные с невыразимой тоской, сверкнули флэшбэком из прошлого и тут же померкли, но не укрылись от Фридриха. Это и придало ему силы. — Я выражусь предельно ясно. Я хочу вернуться к тебе. Быть с тобой. Если, конечно, для тебя это приемлемо. А если нет — на максимально близком расстоянии, которое ты очертишь. Другом. Врачом в твоём приюте. Садовником, в конце концов. Я люблю тебя, Эрик. Я понял это почти сразу после того, как мы расстались. Тот остановился возле ограждения, глядя куда-то на другой берег. — Ты в этом уверен? — Уверен, как ни в чём другом. Я постоянно думал о тебе в Америке. — Почему же не написал мне раньше? — Я сомневался, имею ли право тебя беспокоить. У тебя могла быть своя жизнь, и… — А кто сказал, что её нет? Фридриху показалось, что асфальт с разбегу припечатал его по лицу. Перед глазами потемнело, внутри что-то оборвалось. Ну разумеется. Такой шикарный мужчина не мог долго оставаться один. Фридрих полнейший кретин, раз допустил мысль, что его будут ждать четыре грёбанных года. Слёзы душили, рвались наружу сквозь маску благопристойности. Фридрих держался из последних сил, пытаясь это скрыть, и отвернулся на всякий случай. — Конечно, есть, — выдавил он не своим голосом. — Прости, что подумал иначе. Я имею в виду… Чёрт. Ноги перестали держать. Фридрих опёрся о парапет, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Желудок скрутило, голова закружилась — налицо были все симптомы токсикоза. Его организм категорически отказывался принимать новость о наличии у Эрика партнёра. — Надеюсь, тебе хорошо с ним, — прошептал он и разрыдался, как девчонка, на набережной французского города, где каждый уголок поёт о любви. Фридрих не заслужил её — только не с этим человеком, которого был недостоин и которому причинил столько боли в прошлом. Сейчас он чувствовал, как бумерангом возвращаются все колкие слова, издёвки и капризы — и не смел роптать на судьбу. Всё было правильно, закономерно, обоснованно, логично, неслучайно и понятно. Но, сука, почему так больно. Слёзы лились неустанным дождём. Случилось то, чего он боялся — мысль о том, что Эрик несвободен, витала над Фридрихом всё время с того момента, как он решил встретиться. Но вместе с тем пришло и осознание, что Эрик ничего ему не должен. Ни дня, ни вздоха, ни мысли. Ни капельки собственной жизни. Он должен был попробовать несмотря на риск. Он попытался — и проиграл. Так бывает, и никто не виноват. Уж точно не Эрик. Пряча в ладонях свидетельства своей слабости, Фридрих мысленно пожелал ему счастья с новым мужчиной, кем бы ни был этот счастливчик. По сути, даже хорошо, что так. Любой человек будет для Эрика лучше, чем он. На трясущиеся плечи легли тёплые ладони. Эрик развернул его к себе лицом и обнял. Фридрих прижался в ответ, прекрасно понимая, что это может быть последний раз, когда он видит Эрика. Он не питал иллюзий насчёт довольно интимного жеста — конечно, это были лишь благородство и поддержка. Подставленное плечо было словно создано для того, чтобы уткнуться в него бедовой головой. Фридрих отдал бы всё на свете, чтобы иметь возможность всегда так стоять в обнимку с любимым и ощущать, как ласковые руки водят по спине. Он бы хотел застыть в этом мгновенье, но: — Мы начинаем привлекать внимание. Лучше уйти отсюда. — Пожалуйста, не уходи! — воскликнул он, отстраняясь. Эрик достал платок и начал вытирать ему слёзы. — Проведи этот вечер со мной! Всего один, о большем не прошу. Эрик открыл рот, чтобы что-то сказать, но Фридрих не дал ему вставить и слова. Если бы он услышал отказ… он бы не вынес. Уж лучше сразу утопиться в Сене. — Я так долго ждал тебя. У меня в номере клубника, шампанское… Даже мороженое есть! Я помню, какое ты любишь. Зачем тебе уезжать на ночь глядя? Эрик вновь набрал воздуха для ответа, но Фридрих чувствовал, что ещё не исчерпал аргументы в пользу своего предложения. — Подари мне несколько часов напоследок. На прощание. А после я вернусь в Америку, и, если хочешь, больше никогда тебя не потревожу. Эрик вздохнул и закатил глаза, что с ним случалось крайне редко. — Ты дашь мне наконец ответить? — Да, разумеется. Прости, — испуганно сказал Фридрих и захлопнул рот. Вероятно, один из доводов оказался лишним — Эрик выглядел перекормленным ими. — Я согласен. — Согласен? На что? — не понял Фридрих. Видимо, со слезами вытекли и остатки серого вещества. — На клубнику, разумеется. Что ж я, дурак отказываться от неё?