Другие

Фонарные столбы сменяются один за другим за окном - из-за скорости чёрного мерседеса Е-класса под 120 км/ч - свет падает ярким лучом в салон автомобиля и моментально исчезает, сменяясь на другой. Интересно… они тоже так меняли людей с момента ссоры? Не думая о последствиях и руководствуясь не столько обидой, сколько попыткой найти в других то, чего не хватало обоим. Однако быстро гасли, как только осознавали, какую хрень собираются сотворить, и что предадут свои ценности. Поэтому между ними сейчас царила тишина. Никто не хотел отзываться или подать сигнал готовности к диалогу, пока с уст Сатору не срывается тихое: — Останови машину… — Что? Алые глаза осмотрели краем профиль своего пассажира, но больше держали внимание на дороге. Он понемногу притормаживал из-за знака вдалеке с ограничением 80 км/час. Похоже, парень сбоку теперь смотрел серьёзно на него, сводя брови в злости. — Я сказал… машину останови… — Нахрена? — Надо, блять. Ещё вопросы? — Понял. Кратко отвечает водитель, вовсе не реагируя на чужую смену настроения, и находит ближайшее парковочное окно, чтобы свернуть туда. Остановившись и выключив двигатель, слышит, как резко выскакивают из машины, следом хлопнув дверью "со всей силы". Сначала на лице застывает шок от звука, а после гнев начинает понемногу разливаться по телу — так, что аж ладони сжимаются в кулаки. “Я тебя убью нахрен, Сатору… Ещё раз такое выкинешь…” — он открывает дверь со своей стороны и выходит на прохладный воздух. Морской бриз сразу бьёт в лицо, развевает волосы влажным прикосновением, но Рёмен не обращает особого внимания. Он просто достаёт из кармана коробку с сигаретами, одну вытягивает — и тут же кладёт обратно, а затем зажигалкой поджигает и делает первую затяжку, выдыхая. Молчание вновь окутывает их. Сукуна стоит у машины и разглядывает тёмное небо в калейдоскопе из звёзд и луны, с чуть прозрачными белыми облаками. А Сатору стоит у дорожного поручня и смотрит вниз — на то, как волны бьются о скалу, отходят назад, и потом снова врезаются в неё. В этом было нечто философское и скрытое — как форма, более гибкая, пытается изменить твёрдую как камень стену. И если не меняет — то разрушает или стачивает до идеала. — Скажи, только правду… — начинает подавать голос мужчина, успев скурить половину сигареты. На очередном выдохе продолжает: — …я незаменим? Обладатель голубых глаз сперва ожидает, как обычно, долгий монолог от ночи до утра — как раньше, — но продолжение возмущает его настолько, что он вскидывает руки в нервной ухмылке: — Сука, невероятно! Это единственное, что тебя волнует? — Ну конечно. Иногда люблю потешить своё эго. Разве не знал? — Не думал, что для этого нужно самоутвердиться за счёт других. Проблема с самооценкой? — Не-а, но… твоё мнение меня всегда волновало. Если помнишь, конечно. — Помню. А толку? — Ясно. Диалог у меня с тобой не клеится, хорошо. Последнее, что произносит Сукуна, прежде чем подойти ближе к Годжо и встать рядом. Сигарета почти догорела, и он без зазрения совести выкидывает вниз тлеющий бычок, даже не взглянув. Но собеседник, увидев это, тихо рычит: — Лень-матушка соизволила помешать быть как нормальный человек и выбросить в мусорку? — Это был ответ на твой вопрос. Если ты не понял. — В смысле? — В прямом. Ты таишь на меня до сих пор злость за тот разговор, но я уже не думаю об этом, если честно… мне уже всё стало понятно, как ты согласился поехать со мной. — К чему ведёшь? — К тому, что мне абсолютно плевать на твой шторм внутри. Та же выкинутая сигарета — для меня буквально капля в этом море, в отличие от действительно важных проблем. И что из всех, сука, людей — ты один такой на миллион, который просто с рождения не такой, как все. Что идентично мне. И тот, кто убегает от меня. Не дурак ли ты? — Нет, не дурак. Однако ты не даёшь себе отчёта — во что ты лезешь. — Я отд… — Рот. Я не закончил. — … — Так вот… — он делает глубокий вдох, затем выдох, но взгляд устремляет к небу, пытаясь разглядеть то, о чём сам не знает. Начинает говорить более спокойно и без лишних эмоций: — …мы — одни на миллион, я знаю. Но не испытываю желания сжечь тебя в моём внутреннем мире. Каждый, кто входил в него, лишь тушил или я сжигал их сам. Поэтому хотелось бы, наоборот, сохранить тебя. Лучше быть просто рядом, чем настолько близко. Поэтому я и отказал тебе в большем между нами. Это ради твоего же блага. — Всё сказал? — Ну да. А что ещё? — Отлично. Теперь выбрось всю эту хуйню из своей башки и послушай меня. Мне абсолютно плевать, какой костёр у тебя, кто там был до меня. Пока я жив и смотрю в твои глаза — я буду столько, сколько нужно. — Не неси ерунды, ладно? Я никак не виноват, что ты ко мне будто что-то испытываешь, а я — нет. Это абсурд. Я не создан для любви. Это моё проклятие. — Испытываю что? Саркастично отзывается слушатель, что не взирая на серьезность ТАКОЙ угрозы, совершенно не париться об этом ибо всё считает хренью над которой стоит всего лишь поработать. Главное только одно, что Годжо не из тех людей кто ноет или слаб, наоборот здравомыслящий хоть и со своими тараканами в голове. Хотя, ему бы самому своих привести в порядок.. — Любовь? — Любовь? Нет. — Так говорят влюблённые люди только. Скажешь — нет? — Нет. — Удиви почему. — Я никогда не умел любить. — Вот и нахер ты мне врёшь, скажи? Всё ты, сука, умеешь, но делаешь из себя хер пойми кого. В какой-то момент парень просто отталкивается от поручней и собирается уйти прочь, ибо не может вывозить этот бред — по его мнению. Годжо ненавидит ложь всей душой. Особенно — когда близкие начинают лгать или предавать. Но чужая ладонь крепко хватает за руку и тянет к себе. Он клянётся всеми богами этого гнилого мира, что никогда не видел Сукуну одновременно со спокойным выражением лица и холодным взглядом, который пробирал до мороза в костях. — Ты тоже не умеешь любить. Мы — не умеем. У нас с тобой другая функция в голове работает, которая не объясняется логике общества и пониманию любых заложенных традиций из тех веков или годов. Потому что мы — исключение из правил. Смекаешь? Можешь хоть тысячу раз мне утверждать, что я ошибаюсь, но через время сам поймёшь, как окажусь прав. И знаешь что? Настоящего лжеца я вижу сейчас перед собой. — Я… Собирается дать отрицательный ответ, но резкий хват на запястье быстро тянет его в сторону машины и подталкивает ближе к капоту, чтобы упёрся поясницей об него. — Нет? Ты согласился со мной покурить какую-то хрень, которую я отобрал у твоего «дружка». Сел ко мне в тачку. Думаю, уже час прошёл с тех пор, как ты задал мне вопрос: «волнует ли меня что-то?». Хочешь сказать — неправда? — Правда, — поднимает взор и опешил, как на него смотрит в шоке мужчина, что резко делает пару шагов к нему и внезапно в живот заряжает кулаком. Годжо резко вдыхает и сгибается, пока не скатывается на землю в кашле, после чего, прижавшись спиной к части машины чуть ниже капота, говорит: — Ты чё, кх… больной наглухо??! — Ахуеть, мне не кажется… Аллилуйя! Наконец-то мозги тебе вставил на место. — Поехавший… придурок… — Есть грешок. Эй… — Рёмен опускается на корточки перед ним и берёт за подбородок властно, чтобы направить взгляд на себя. — Теперь… ну… как бы… мир? — … Взгляда не отводит, пока в открытую не начинает смеяться, чем вызывает непонимание со стороны мужчины. Но потом, через минуту, стихает и безразлично отвечает: — Как покурим напоследок — то разойдёмся. Уже говорил. — Ты, блять, надо мной издеваешься..? — Нет. Я не меняю своего решения, и ты знаешь об этом. — Знаешь, кто ты? — Сука? Я в курсе. — Нет. Ты отмороженный еблан, с которым мне повезло. Вставай, давай. — А ты? — А я, по сути, буду последним, что ты увидишь в своей жизни. — Не понял? Ты чё, друг, убить меня собрался? — Я не думал прям, но на уме было. Пошли. Осталось недалеко доехать. — Встаю. * * * Каждый занял своё место назад. Транспорт вновь двинулся в сторону дома, где проживал Сукуна — вдали от всего этого суетливого городского шума, в тишине и покое. Это место было своего рода тайником, о котором не знал никто, кроме Годжо. Оно стало для них обоих своего рода спасением — возможностью понять, что их личная цивилизация из двух человек всё-таки существует, а не прогнила, в отличие от остальных, кто идёт за толпой и теряет собственный разум. «Сбиваясь в кучу, становишься жалким и никчёмным. Надо было просто сжечь всё вокруг — и тогда раскрылся бы твой истинный потенциал», — так Рёмен однажды сказал одному из кандидатов на должность помощника в своей компании. Потому что нужен человек с мозгами, а не марионетка общества, которая умеет только двигать ручками-ножками и устраивать истерики. Да и сам Сукуна не скрывал, что говорил это не только другим, но и себе — особенно в один из тех чёрных дней, когда бросил весь свой клан в Сендае, став позором семьи и тем, кто до сих пор носит их проклятье только в путь. Он отказался от всего, что у него было, и буквально приехал в Токио с пустыми руками. Шло время — долгое, тяжёлое, — он поднимался разными путями. Сейчас же он стал уважаемым человеком и неприступной крепостью, к которой почти невозможно подойти. Но кто бы, блядь, мог подумать, что жизнь сведёт его с голубоглазым придурком, который перевернёт весь его мир с ног на голову. Единственный, кто остался чистым, а не фальшивым. Просто судьба. Не иначе. …Вскоре они приехали. Оба выходят на улицу и подходят к дому в стиле хай-тек, спроектированному лично Рёменом. Он сам продумывал каждую деталь, прежде чем отдать дело в руки тем, кто воплотил его план в реальность. Они прошли внутрь, встретив приглушённый свет, тишину, пустоту. В этом доме пахло одиночеством, но в то же время — покоем. Не дожидаясь никаких действий, Рёмен резко разворачивает Сатору за плечо и утягивает его в жадный поцелуй. Парень замирает, шокированный. Да. Сукуна знал: переубедить Сатору, если тот уверен на все сто, — почти невозможно. Нужно, блядь, как постараться, и всё равно не факт. Поэтому сейчас он просто делал то, что считал нужным. Впервые — так, как сам хотел. Правильно. По-своему. Даже если тот, кто ему дорог, не отвечает взаимностью. Он давно решил для себя: если уж играть в «недотрогу», так до конца. Пускай, сам подождёт. Пусть Годжо дальше изображает холод. А в свою очередь никого больше не подпустит к нему. Либо он. Либо никто. Какое же было удивление, когда тот, кто секунду назад молчал, резко обнимает его за шею и притягивает ближе, начиная отвечать. "Лишь луна освещает их силуэты. И свой мир они находят в друг друге. Хоть они и не умеют любить, Знают, как жить, не имея пут."