Десятка мечей. Том II.

Что такое балет? Под этим словом подразумевается сценическое искусство. Для Софии — это скучнейшие танцы, для Алексея — невероятная хореография, показывающая возможности человеческого тела, для Леона — искусство, рассказывающее истории посредством чувственных движений. «Сценическое искусство» — ничем непримечательное словосочетание, которое не может вызвать каких-либо душевных сподвижений. Целый зал потребителей балета сидел в своëм мире и был в предвкушении приятного времяпрепровождения. Но по ту сторону был совершенно иной мир. Свет ламп упал на сцену, где уже стояла готовая балерина. Анастасия Уланова или Анастази Лоран родом из Гесцарии ради балета тринадцать лет назад осталась во Франции. Для неë балет — это есть жизнь. В полной тишине зала послышались шуршания одежд дирижёра и рассекаемый дирижëрской палочкой воздух, ставшими сигналом для Анастази. Ничто Анастази так не любила, как балет, ничто ей не приносило столько боли, как балет. Она танцевала до изнеможения, до залитых кровью полов, до скрипа суставов, до полëта. Ты чувствуешь себя живым, когда в любую секунду можешь стать мëртвым. Анастази не придерживалась какой-либо общепризнанной религии, еë религией был балет. И она была готова служить ему до конца своих дней. В каком-то смысле она, да и все её коллеги, были жутчайшими мазахистами. Морально убитые, со сожёнными нервами, они любили балет. Морально умерев во время репетиций, они могли снова ожить на самом выступлении. Долгое время она пыталась доказать, что подходит для роли белого лебедя, что она достойна играть Одетту. Анастази получала множество травм. Первое время она проклинала балет и хотела уйти из него, но, когда в пятнадцать лет она повредила ногу и встал вопрос о еë возможности занятия балетом, она прозрела. Она поняла своë истинное призвание. Боль начала приносить удовольствие — если что-то болит, то это значит, что она совершенствуется, что она идëт вперёд. Только одному Богу известно, какие козни были построены против неë, какие интриги плелись, что Анастази сама делала, почти обрекая на смерть своих соперниц. И всë ради лучших ролей в спектаклях, ради признания. Она харкалась кровью после отравленной Дианн водой, она не спала ночами в академии балета, так как знала, что там нужно быть начеку, она знала, что бывшие сожительницы Барбары — еë соседки по комнате — менялись подозрительно часто, она выслушивала оскорбления учителей и сама считала себя никчëмной. Насилие над собой ради совершенствования приносило ей то, что не могли бы принести счастливая, по мнению большинства, семейная жизнь с мужем и кучей детей, вкусный обед или комедийный спектакль в театре. Прекрасная принцесса Одетта была заколдована злым колдуном, из-за чего днём была белым лебедем и только, когда восходила луна, превращалась в прекрасную девушку. Так и Анастази — она обретала человеческий облик только ночью. Чтобы не стать очередной жертвой Барбары, Анастази коротала ночи в пустых танцевальных залах. В те моменты она могла почувствовать себя человеком, а не балериной. Она позволяла себе такую слабость, как слёзы, как заглушённые крики в кулак. В Одетту влюбляется принц, который ведёт её на бал, чтобы представить матери свою невестку. На этот же бал злой колдун приводит свою дочь Одилию, которая очень похожа на Одетту и которой принц по ошибке и признаётся в любви. Получив призрачный шанс на счастливую жизнь, которую у Одетты отняли прям из-под носа, она бросается обратно в озеро. В какой-то момент в выпускном классе академии Анастази казалось, что у неё получилось добиться всеобщего признания и уважения среди преподавателей. На малое время, купаясь в радости и счастье, Анастази перестала истязать себя тренировками и не заметила, как её одногруппницы наступали ей на пятки, а некоторые уже обгоняли, из-за чего преподаватели снова не обращали на неё должного внимания. Тогда она быстро спустилась с небес на землю и осознала, что всеобщее признание и любовь — это не то, за чем приходят в балет. А любая похвала становится хорошей пищей для стервятниц вокруг. Сломать, уничтожить себя — стало окончательной целью Анастази. Выпускной экзамен принимали искушённые преподаватели, она не могла себе позволить уйти забытой ими, одной из многих. Последний раз она хотела им что-то доказать. Тогда Анастази решила повторить опыт Амели Сегарры и поставить хореографию на обычных грубых ножах. Каждое движение отдавалось болью, но Анастази уже в то время так к ней привыкла и так еë полюбила, что было даже не ясно: слëзы из еë глаз текли от нестерпимых страданий или счастья, потери физического тела и обретения духовного. Что она в итоге получила за свой перфоманс? Холодное: «Mademoiselle Laurent, vous auriez dû mieux travailler sur Allegro [1]». Юная Анастази лишь кивнула головой. «Похвалите меня, похвалите! Разве я этого не заслужила?» — израненная и физически, и морально молодая девушка не могла вызвать ни единого тёплого слова в свой адрес на экзамене. Анастази не понимала, как так? Неужели они настолько холодны, что не способны на тёплые слова и сочувствие? Но какое может быть сочувствие к другим, когда ты не можешь испытывать его даже к себе. Финал имеет несколько версий концовок, и именно в версии, которую играли в Гранд Опере, постановка заканчивается смертью Одетты. Также закончится и жизнь для Анастази. Когда она больше не будет испытывать боль, танцуя в кровавых пуантах, перестанет чувствовать развитие своих навыков, она окончательно умрëт. Анастази добилась главного в своей жизни — роли белого лебедя в «Лебедином озере». Чего ей это стоило? Многого. Многих тренировок, стёртых пуант, разбитых зеркал, криков, боли, выкинутых в мусорку ужинов, грехов, крови, слёз и пота. Даже сейчас, стоя на главной сцене Гранд Оперы, играя главную роль в самом кассовом балете, она чувствовала себя недостаточно хорошей. Сейчас у Анстази было признание и коллег, и администрации театра, и имелось множество фанатов. Но теперь она не могла достичь главного — самопризнания. Казалось, что её идеал где-то рядом, она уже множество раз касалась его призрачной тени, но каждый раз он ускользал. Анастази знает, что она может лучше. Она должна быть лучше, чтобы теперь получить похвалу от самой себя. Белый лебедь медленно умирал. Одетта последний раз кротко вздрогнула крылом — ах! И медленно погрузилась в вечный сон. Зал обрушился на Анастази бурными овациями, которые заглушал её стук сердца. Утончëнность требует крови. Балет требует смерти и последующего возрождения. Это вечное самосовершенствование на краю с самоуничтожением. От аплодисментов Анна, что проспала почти весь балет, резко вздрогнула и быстро влилась в общие ликования. Анна просыпалась лишь иногда, чтобы посмотреть на партии своей подруги. Она ей гордилась — стать прима-балериной в Опере Гранье получается далеко не каждой. Тогда, когда они с Анастасией прощались после выпускного в школе для благородных девиц, София знала, что Анастасия добьётся много, но она не могла и представить, что Анастази под силу добиться таких вершин. Овации не стихали минут десять. За это время Анна успела оглядеть зал. Она зажмурилась, когда включили свет, так как не могла выдержать всего блеска золота. Этот день роскоши всё никак не кончался. Анна подняла глаза на плафон. Несколько секунд она смотрела на двенадцать муз и Аполлона, после чего встала со своего места в ложе третьего яруса, взяла букет, который заранее купила для Анастасии, и направилась к ней в гримёрку. — Ань, ты куда? — спросил Алексей, вставший для аплодисментов. — В гримёрку к мадмуазель Лоран. Помимо них троих в этой ложе никого с бала месье Леблана не было, и они спокойно могли говорить на гесцарском. Леон тоже стоял и аплодировал, смотря на неё. — Ты пойдёшь со мной? — спросила Анна у него. — Нет, я приду попозже. Анна, держа в одной руке пышный букет, а в другой полы своего платья, под оглушительные овации направилась в гримёрку к прима-балерине. Конечно, охрана не хотела её пропускать, однако имя месье Бенуа Леблана помогало пройти куда угодно. За дверью находилась её давняя подруга, с которой последний раз они виделись тринадцать лет назад. Двенадцать лет они не созванивались, как договорились когда-то в Париже. Знает ли Анастасия о судьбе семьи Ставрогиных? Или она считает, что София просто позабыла о ней и поэтому не звонила? Анна не знала, что ею двигало, когда она покупала букет Анастасии. Просто какая-то обожательница решила увидеть лично своего кумира? О чём им тогда разговаривать? Или ей представиться Софией Ставрогиной, Анастасия же так далеко от Рардбурга, никаких последствий не будет. Анна стояла перед дверью в гримёрку и боялась. Боялась увидеть свою повзрослевшую подругу, боялась потерять с ней возможность искренне поговорить, боялась быть непонятой. Но Анна сама не понимала, к чему этот жест с её стороны. — Mademoiselle, vous allez passer [2]? — спросил охранник. Вдруг Анне захотелось отдать ему этот букет и попросить его передать цветы Анастасии, чтобы не испытывать себя. — Oui, oui, désolé [3]. Анна глубоко вздохнула и открыла дверь в гримёрку к Анастасии. Туалетный столик, заваленный косметикой и принадлежностями для грима, когда-то был белым, но сейчас запачкан пятнами поспешных подготовок к выступлениям, один его край был завален письмами с восхищениями от поклонников, некоторые же, не нашедшие себе места на туалетном столике, лежали на полу. Анастасия находила в себе силы читать хвалебные письма лишь в хорошем настроении, когда её нагоняла тоска и наступали моменты самоистязания, она не могла не то, что читать письма поклонников, даже приятного слова в свою сторону не желала слышать. На противоположной стороне стояла вешалка со сценическими нарядами. Анна поразилась их яркости, для Анастасии они уже казались серыми. На двери висело побитое зеркало с трещинами и сколами. Анастасия стояла спиной к Анне, переодевшись уже в своё повседневное платье с завышенной талией. Услышав, как кто-то к ней зашёл, Анастасия повернулась, параллельно надевая серёжку на правое ухо. — Добрый вечер, Анастасия Павловна. Разрешите представиться, я — мадмуазель Марта Леконт. Извините за беспокойство, я Ваша давняя поклонница и ради Вашего выступления приехала из Рардбурга в Париж. Услышав речь на родном языке, которую она не слышала минимум пять лет, Анастасия замерла, а потом медленно опустила руки. — Не знаю, что Вам сказать, кроме того, что я давно, ещё со времён Ваших первых отчётных выступлений в академии, следила за Вами и сейчас хочу сказать, что я поражена тому, каких вершин Вам удалось достичь. Анастасия несколько секунд молча смотрела на Анну, откровенно рассматривая её внешность. Казалось, что она пропустила мимо ушей всё, что ей сказали. Анну смутила такая реакция, она не понимала, в чём причина такого поведения Анастасии. Пока Анастасия рассматривала Анну, она делала то же самое. Анастасия похудела ещё сильнее, чем то было в школе для благородных девиц, хотя уже тогда Софии было тревожно за подругу. Её утончённый силуэт, которым он казался издалека со сцены, теперь вблизи походил на болезненный и лихорадочный. Её щёки впали, обнажая острые скулы и большие зелёные глаза. Её когда-то пышные и блестящие каштановые волосы сейчас были тонкими и сухими, даже дорогостоящий уход не мог им помочь стать такими же, какими они были до всех диет и нервных срывов Анастасии. Она всё молчала, рассматривая Анну. — Соня? Анна не смогла ничего ей ответить. Теперь она молча стояла и смотрела на свою подругу. У неё в голове не было ни единого варианта того, как могло так произойти. — Извините, что Вы сказали? — решила уточнить Анна. — Соня, ты... Это и правда ты? От нахлынувших чувств на глазах Анастасии начали скапливаться слёзы. — Как ты меня узнала? — С первого взгляда. Мы столько не виделись! — В том то и дело — мы давно не виделись, я изменила цвет и длину волос, свой гардероб, у меня появился шрам прямо посреди лица, мои черты лица с возрастом, как минимум, изменились! И ты меня узнала с первого взгляда? — Конечно. Ты изменила многое, но остались твои чистые голубые глаза, твоя родинка над губой, твой миниатюрный носик. Ты была моей близкой подругой, я тебя любила. Я узнаю тебя в любом твоём виде. Девушки стояли, не подходя друг к другу. Анастасия боялась, что Анна — плод её фантазии и, как только она сделает шаг к ней, Анна сразу исчезнет. Анна же не двигалась, так как боялась Анастасию — та узнала её с первого взгляда. Анна столкнулась с таким впервые — ещё никто за все двенадцать лет не смог признать в ней Софию. Удалось это только Евдокии, которая верила в то, что Софии удалось спастись. Неужели Анастасия тоже верила в то, что она осталась в живых? Вера в это не замылила сознание ни Евдокии, ни Анастасии, и они смогли её признать, в их головах не было установки того, что София мертва. Но вдруг кто-нибудь ещё её так узнает? Анастасия узнала её по глазам, носу и родинке над губой. Анне никак не изменить эти черты своей внешности, голубые глаза, миниатюрный нос и родинка над губой — то, что досталось Софии от её бабушки по линии отца. От той бабушки, характер которой передался Софии. Никакие манипуляции не могут полностью скрыть её принадлежность к роду Ставрогиных. Вдруг Анастасия резко сорвалась с места и подбежала к Анне с горячими объятиями. Анна обняла подругу в ответ. Хрупкая девушка содрогалась от плача. Она хватала воздух и продолжала лить слёзы. То ли от счастья, то ли от шока — непонятно. Для Анастасии это было и не важно, важным было лишь одно — её подруга жива и, спустя тринадцать лет, они снова встретились. Для Анастасии это было забытое чувство. Плакать не из-за боли, из-за разочарования, а из-за чего-то другого. Анастасия снова почувствовала себя семнадцатилетней девушкой, ещё целостной морально и живой. — Как так? Двенадцать лет назад в газете я прочитала страшную новость, будто тебя не стало. — Это правда, — Анна решила не юлить и сказать всю правду. — Двенадцать лет назад в имение моей семьи ворвались бандиты, они убили почти всех слуг, всю мою семью и уничтожили дворец. Меня спас Родион. — Помню его, — Анастасия отдалилась от Анны и вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Нам с ним удалось спастись, но из-за страха, что бандиты придут за мной и закончат начатое, мне пришлось прятаться. Как раз из-за этого я изменила свою внешность максимально сильно, насколько это возможно. И сейчас, когда ты узнала меня, я сильно испугалась. Никому за эти годы ещё не удалось это сделать. Кому-то казалось, мерещилось, но никто не мог поверить своему седьмому чувству, потому что никто даже предположить не может, что я жива. — И долго ты планируешь так прятаться? — Нет. Я уже набралась достаточно сил и моральных, и физических, чтобы раскрыть себя. Несколько секунд Анастасия молчала. В её голове было столько вопросов, что она не знала, что же спросить у Анны. — Кто ты сейчас? — Анна Борисовна Орлова. Анастасия округлила глаза. — Маршал Восточного округа? — Анна уверенно кивнула. — Ставрогины как всегда отличились. Девушки тихо посмеялись, но вдруг Анастасия резко замолчала. — Маршал Гесцарии просто так отдыхает в Париже? Подруги смотрели друг на друга с минуту. Анна не знала, стоит ли ей доверять сейчас Анастасии. Она родом из Гесцарии, но большую часть жизни прожила в Париже. — У тебя какое-то задание? Не беспокойся. Хоть я и живу уже много лет во Франции, я предана Гесцарии, у меня там живёт вся семья. — Да, — скрепя сердце, ответила Анна. — У меня и двух моих коллег. Глаза Анастасии как-то странно блеснули. — Поняла. На самом деле, это так странно... — Анастасия опустилась на стул. — Я чувствую радость, счастье после долгой разлуки, но как будто не во всей полноте. Я верила в то, что ты жива. Возможно, из-за этого. Для меня сейчас является чудом то, что мы просто встретились. Я так давно не видела никого из своей юности, со всеми потеряла контакты, как будто всё это было в другой жизни. — Я тебя прекрасно понимаю. Даже при том, что в последнее время я встречаю всё больше и больше людей из прошлого. Они все так изменились, всё так изменилось, словно София — совсем чужой мне человек. — Астерий посылает тебе людей из прошлого, чтобы ты открыла правду о себе. Он тебе намекает. — Мне тоже так кажется. Но я правда готова. До этого я врала Родиону, я говорила, что скоро раскрою всем правду, отомщу за род Ставрогиных, но это было лишь для того, чтобы Родион не отчитывал меня. Сейчас я правда готова. Мои слова звучат как отговорки, но мне просто нужен подходящий момент. — Ты хочешь сделать это до войны или после? — Ты уверена, что война будет? — Стопроцентно. — Я не знаю... В таком ключе я ещё не думала. Вдруг Анастасия подорвалась с места и подошла к туалетному столику. Она взяла небольшую бумажку и что-то начала на ней писать. После недолгих чирканий, она отдала бумажку Анне. — Это мой новый номер. Пожалуйста, звони в любое время дня и ночи, по рардбуржскому или парижскому времени — неважно, просто звони. Этим летом я планирую приехать в гости к родителям, мы сможем с тобой встретиться ещё раз и погулять. — Спасибо тебе большое. Я рада, что всё так получилось. — Это тебе спасибо за визит и цветы. Вдруг дверь позади Анны открылась. Она обернулась и увидела на пороге Леона. Анна не увидела выражение лица Анастасии. Та развернула Анну обратно и крепко обняла на прощание. — До встречи. Я никому ничего не скажу, — прошептала она на ухо. — До встречи, — ответила Анна. Она выбралась из объятий подруги и пошла искать Алексея, не обмолвившись и словом с Леоном. Анна как будто почувствовала, что ей сейчас не место в гримёрке Анастасии. Леон вёл себя странно, когда дело касалось Анастази Лоран, и сейчас Анне не хотелось с этим разбираться. Завтра у них важное задание, от результата которого может зависеть исход предстоящей войны. [1] Мадмуазель Лоран, Вам следовало бы лучше поработать над аллегро. [2] Мадмуазель, Вы зайдёте? [3] Да, да, извините.