Из всех венков — лишь твой сгорел

Дождь упрямо стучал по крыше, пытаясь прорваться внутрь комнатки, наполненной светом из камина, — подсмотреть за сестрой, склонившейся над светловолосым мальчишкой. Ночь была тиха, но беспокойна. Дыхание Агне хоть и выровнялось после страшных слов, но пальчики всё так же сжимали край её ночной рубахи — прямо у сердца. Даже во сне он боялся отпустить сестру, уткнувшись в плечо, как маленький котёнок. Сердце разрывалось — этот жест был до боли чистым, светлым для этого мира. Цвия лежала, не двигаясь, только мазолистые от оружия пальцы перебирали мягкие детские волосы, путаясь в завитках и впитывая родной запах. Он просил её не умирать, так отчаянно и искренне. Разве могла она после такого не дать обещание? И она пообещала. Пообещала, что не оставит его, уйдя в Вальхаллу, покажет небо и мир, другие грани, силу и пламя дракона. Она не сумела сберечь одного, поэтому покажет жизнь ему — единственному, что у неё осталось. — Я обещаю, — прошептала тихо, рассматривая спящее личико. — Всеми богами клянусь, что мы полетим. Вместе… окажемся высоко, дома — и всё будет хорошо. Мальчик тихо выдохнул в ответ, ослабляя хватку. Девушка обняла брата сильнее — так потерянные цепляются за спасительный берег. Вслушалась в каждый удар беспокойного сердечка — живое доказательство, что хоть что-то ещё в этом мире способно удержать. Как многим она готова была пожертвовать ради него… Но что будет, если её биение внутри остановится? Она и не задумывалась, просто всегда шла вперёд. Не ради себя — ради других. В последнее время думала о том, чтобы тень внутри не отобрала Агне, но никогда не задумывалась, что будет, если сила поглотит её саму. Кто останется у братишки? Кто выведет его из кошмаров, укрывая собственным телом от любых монстров? Цвия замерла. Страх, таящийся глубоко внутри, шевельнулся ядовитой змейкой, пуская дрожь по телу. «Нет, я не умру. Просто не могу. Не тогда, когда он ещё держится за меня». Не ради себя. «Я уже убила одного. Не позволю разрушить жизнь тебе. Даже если придётся воевать самой с собой». Пальцы на спине брата сжались. На секунду Цвия даже испугалась собственной силы, и ослабила хватку. Она помнила, каково это — отбирать чужую жизнь, своими руками перекрывая воздух. Сильными руками, что сейчас обнимают брата. Наблюдать как сходит кровь с лица, как гаснет взгляд. И помнить, что именно ты — та, кто украл последний вздох родного человека. «Больше не позволю. Ни ей. Ни себе». Что-то в груди едва различимо дрогнуло, как второе биение сердца — чужое, но знакомое. Она медленно выдохнула, и чуть не задохнулась от осознания, к кому оно ведёт. Такого нового и острого: «Теперь я боюсь ещё за одного». Образы всплыли сами: тёплые ладони, рисующие огненные узоры на её холодной коже. Ладони не воина, а любящего мужчины, который умеет быть рядом. Не брать — а быть. Не ломать — а просто касаться. Его шёпот, достающий потаённые желания изнутри. Голос, зовущий её по имени — ради которого хотелось жить, идти за ним даже по лезвию топора. Горячее дыхание, опаляющее тонкую кожу на шее. Дрожащая свеча на столе, играющая с тенями мужчины и женщины, заставляющая их слиться в единое. Кусающий румянец боролся с возбуждением, а быть может, только сильнее его распалял. Её пальцы, утопающие в серебре волос… Они тянули его ближе, чтобы вновь встретиться с поалевшими губами. А потом — укус на ключице. От тех же губ. Сладкая дрожь по телу, обрамлённая палящими касаниями. Пьянящее чувство заставляло две души прильнуть друг к другу, оставив обоим воспоминания. Не только на теле. «Ивар…» Всего несколько часов назад она позволила себе забыть, кем была. Впервые за долгое время — просто была собой. Без боли. Без вины. Без оружия внутри и чужого имени снаружи. Это оказалось так легко — просто отдаться. На миг она забыла о страхе. Забыла в его руках. В его дыхании. Просто потому, что был рядом. Теперь у неё появилась ещё одна слабость. Такая, от которой ни убежать, ни закрыться сталью. Страшно? Да. Но так ли это? Быть может, это — сила, отчего-то прячущаяся за страхом. Та самая, что однажды привела её к берсеркам, вложила оружие в руки и научила защищать: себя, семью, товарищей. Всё, что ранее казалось угрозой, вдруг начало становиться смыслом. Тогда она думала, что вёл за руку страх, а сейчас начинает понимать, что за вторую её тянула воля. Может, Ивар — не слабость, а её причина стать ещё сильнее? Перевернуть девять миров не только ради Агне, но и ради него. Способен ли он стать искрой, что разбудит первородного дракона внутри неё? Ради семьи она стала берсерком. Ради Ивара — станет пламенем, в котором нет ни страха, ни пощады, только — путь. Теперь у Цвии две причины жить: мальчик, спавший на груди, и мужчина, чьё тепло впитала кожа… впитала она сама. Славно, наконец-то Агне крепко заснул. А ей? Как бы отпустить напряжение, нырнуть в темноту вслед за ним? Цвия смотрела в потолок, слушая тихий шёпот дождя за стеной. Он шептал о чём-то своём и лил ледяным потоком, а в сердце, согретом воспоминаниями о ночи в соседней комнате, по венам расплëскивалась тихая, теплящаяся любовь.Та, что не похожа на братскую. И не как петля на горле — давящая, душащая. А как рукоять меча — крепкая, родная, та, что даёт силу. Если умеешь чувствовать его вес — он защитит. Глаза наконец-то закрылись, а мысли уплывали всё дальше, растворяясь в потрескивании поленьев внутри камина. Усталость наконец-то догнала воительницу, и душа сделала шаг в темноту.

***

syml – where's my love

Всё вокруг было таким мягким и странно ярким. Летняя травка нежно холодила кожу, а роса, словно крошечные звёздочки, осыпала сарафан мокрыми бликами. Не было страшно — несмотря на то, что вечер уже сковывал землю холодом, тепло солнца ещё цеплялось за кожу девочки, сидевшей на самом берегу, где вода уже начинала трепетать под прикосновениями вечернего ветра. Коса, сдерживающая локоны, растрепалась, выпуская пряди на лицо, но это не мешало. Цвия плела венок — давняя традиция её деревни: когда ночь догоняет день, когда вода начинает слушать — каждая фрекен пускает по ней венок. Слагалось, что если венок уплывёт далеко — дева встретит достойного, будет у неё и муж работящий, и любовь долгая, и первым сынок родится. Старуха, передающая это знание, каждый год приводила юных девиц к реке — учила плести венок и лицезреть судьбу. Она всё ещё берегла в своих ладонях хрупкую, умирающую традицию. Вокруг неё порхали девушки, показывали для оценки свои венки — все как на подбор аккуратные. Они хихикали и распевали песни, и Цвии стало как-то обидно, что она не с ними. Её снова не взяли. И, может быть, впервые за долгое время девочка не стала просить — горечь привыкания плотно засела в сердце: — Меченная, у таких венок не то что завянет — он даже водной глади не коснётся. — Или и вовсе из берегов выйдет. Накликаешь ещё на нас беду. — Сходи в лужу венок свой пусти — глядишь, куда и доплывёт. — Кому в здравом уме меченная понравится? Фру для одиночества — не для мужей. Но она всё равно пошла за ними. Села молча в одиночестве у берега, вдыхая звонкие голоса и напевы. Пальчики переплетали не только стебельки, но и суть. Вот нежные ромашки — символ доброты и истинной любви. Лиловый вереск острым пятном на белом фоне резал глаз — настоящий цветок воинов, а ещё смерти. Он напоминал о том, что нужно быть стойкой, оттого и вплела его по краям, как защиту. Тысячелистник — как никто иной умел затягивать раны, но лишь неглубокие, удар ножа в бок, не излечил бы. А потом полынь. Такая же горькая, как и быть лишней, такой незнакомой. — У меня точно дальше всех уплывёт. — А мой приведёт меня к самому сыну конунга. Он молод, как раз возьмёт меня себе. — Вот это замахнулась! Сынок его явно себе в супруги не деревенщину возьмёт, а фрекен какую знатную. — Не мешай грезить. «Да твой венок даже ундина на дно не утянет, из-под воды на него подует, чтобы поглумиться. Вот ведь ведьмы поганые, сколько бы мёда в головы ни втирали — всё равно пустыми окажутся. Смешно, что они верят в мужей, как будто это спасёт хоть одну…» Венок выходил нетугим, слегка перекошенным и грубоватым — от этого казался живым. Кто же знал, что пальцы сплетали не только растения, а целую историю. Возможно, даже сагу — о ней и её пути. «Щебечут, будто плетение действительно что-то решит — пустая надежда. Правда думают, что пустят кольцо цветов — и вот ненаглядный приплывёт? Такой весь красивый и сильный… А что потом? Унесёт их, как в сагах?» Она привычно зло усмехнулась про себя. Так было проще — проще злиться на мир, чем заглянуть глубже в себя, ведь там, на самой глубине яда, было что-то иное. Вера. Вера — в незнакомого человека, который ещё только должен появиться. Вера, что однажды она встретит его. Мужчину, рядом с которым не придётся прятаться, который поймёт её, не предаст и не попытается переделать. Рука, сжимающая венок, внезапно дрогнула. «И всё же я здесь… Сижу на берегу и плету. А если он и правда где-то есть? Узнает ли? Или отвернётся, как все?» С особой яростью сорвала кусающуюся крапиву и вплела в конец. Вот он — весь её путь.Так пусть жжётся, как напоминание, что всякая красота рано или поздно обжигает. Пусть будет правдой. Потому что всё, что она слышала, было убаюкивающей ложью. Сплошными обещаниями и указаниями. С детства учили ждать, что кто-то придёт, возьмёт за руку и спасёт. Но окружала-то её истина. Истина, в которой девушки погибали в детстве, а их похороны случались в старости. Не жизнь, а выживание, пока мужчины выбирают между славой и Вальхаллой. И она тоже слушала, всю жизнь. «И вот снова верю…» Не должна была... Не могла. Но почему тогда дрожали пальцы? Почему в груди поднималась та самая надежда, которую она всю жизнь училась давить? В стороне послышались новые девичьи вздохи — начался ритуал: — У моего будут глаза цвета неба. — А у моего как травушка. — А мой будет рыбаком, быть может, сегодня поймает мой венок. Цветы неслись по водной глади, а девицы с надеждой за ними следили — только бы ветер не сбил в другую сторону. Они плыли послушно всё дальше и дальше. Второй, третий, четвёртый… Фрейя явно заколдовала воздушные потоки, вселив в юных фрекен надежду. А старуха всё напевала им уверенность.

transgender - crystal castles

Цвия решилась почти в последний момент, взяла свой колючий венок и опустила в реку. Вода лизнула холодом пальцы, а спину — недовольные взгляды. Для них это игра. Для неё — приговор. Утонет венок — и она снова одна. Поплывёт — и страх станет сильнее. Потому что надежда — это страшнее потери. Течение сперва понесло его мягко, но медленно. Он колебался на воде, словно размышляя: плыть ли дальше или замереть. Прислушивался к голосу речного течения, а потом дрогнул и поплыл дальше. Цвия затаила дыхание. «Ну давай, только попробуй утопить ещё одну надежду». Остальные венки уже унесло — ветер подгонял их, а её словно удерживал кто-то невидимый. Злость подбиралась всё ближе, как будто от этого зависело гораздо больше, чем просто шалость девичьей души. Он почти доплыл до середины. Ещё немного — и влился бы в общий поток. Ещё чуть-чуть — и можно было бы отвернуться, натягивая привычную ехидную улыбку, снова притвориться, что это ничего не значит. Но он замер. Река затаила дыхание. Она ждала. Смотрела. Решала — принять или утопить. — Он тонет, — одними губами шепнула рыжеволосая из девиц. — Река не приняла её. Венок, словно услышав слова — или мысли хозяйки, — дрогнул. Начал медленно опускаться на дно. Некогда живые цветы пропитались влагой, начали темнеть и умирать, как и надежды у голубоглазой девочки. Старуха смолкла, смерив её обречённым взглядом. — Что это значит? — резко кинула через плечо Цвия. — Не каждый хочет плыть, — хрипло отозвалась старуха, глядя вдаль, где вода поглощала последнюю ромашку — символ истинной любви. — Некоторые слишком тяжёлые. И речь не о венке. — Она замолчала, а потом добавила: — Не будет у тебя любви, ты его сама утопишь. — Это знак, — прогремел голос над берегом. — У меченых нет любви — только смерть. — Она сожжёт всех, кто ей дорог. — А может, ты просто боишься быть счастливой? — Она вздрогнула. Этот голос — не речной, не старушечий. Так похож на её собственный. — Погубит свою любовь. Слова ударялись о душу острыми камнями. А шёпот ухватывался за кожу, волосы, саму суть — тянул вперёд. Кулаки решительно сжались. — Нет. Он — особенный. Венок? Или тот, кто однажды придёт? — Но всё начинается с тебя. Если ты не сделаешь шаг — никто его не сделает за тебя, — осипший мужской голос контрастно разрезал другие. Но мужчин ведь с ними не было… Цвия шагнула в воду, не раздумывая ни секунды — просто пошла, за голосом, за зовом, который невозможно было не услышать. Холодная вода впилась в кожу ледяным ожогом — по телу разошлись мурашки, как рой мельчайших иголочек. Но судьба была дороже. Каждый шаг — будто внутрь себя. С новой волной сарафан налипал плотнее, делая попытки тяжелее. Всё будто тянуло назад. Она не знала, зачем ступила — просто не хотела оставлять в реке свою надежду. Пусть сама. Пусть собственными упрямыми руками пронесёт его к другому берегу, но и у неё есть право на любовь. Вода поднималась выше, словно сжимая глупышку в ледяных объятиях — нежно, но неумолимо. А сзади — голоса. Всё тише, будто тонут в речной мгле: — Тебе только это поможет! — Только гляньте! Сама решила воина своего спасти! «Воина?» Мысль вспыхнула. Он — воин? Или она? Кто кого спасëт? А потом тихие крики разогнал громкий старческий голос, толкающий вперёд — к тонущей истории жизни:

Ты плети венок из боли,

Из вереска, полыни и соли.

Пусть уносит в ночь вода —

Там, где ждёт тебя борьба.

Она всë шла, не отрывая взгляда от воды. На её лиловой глади — только рябь. Потоки уже начинали поглощать тело, а сердце греметь громче разбросанных по ветру слов:

Но сквозь бурю, пепел, страх

Он придёт в твоих мечтах.

Воин, что тронет сердцем дрожь —

Не любовь, а прах и нож.

Приходилось уже плыть. Она оттолкнулась — иначе нельзя. Вон он, венок — темнеет под рябью. Цветы словно шепчут под дрожащей пеленой реки: “ещё немного”. «Не уходи. Я ведь тебя ещё даже не нашла».

Он страдает не слезами — а во снах,

Где сестра кричит в чёрных ветрах.

Он молчит — но в тишине костра

слышит: «Ты виновен. Ты — искра».

Почти дотянулась. Осталось совсем чуть-чуть — протянуть руку, и всë закончится. Вода сомкнулась над головой, отбирая мир, растворяя его в тёмной тишине глубины. Тяжёлый сарафан тянул вниз. В волосах путались последние пузырьки воздуха. А руки... Всё тянулись вверх. К спасению или к венку, тонущему, как и она? Лёгкие разрывались от невозможности вдохнуть. Как-то слишком знакомо. Паника ржавыми цепями стягивала грудь, отбирала последние силы. Но сквозь вязкую тьму агонии прорезался голос — не голос даже, а зов, разрывающий воду и смерть:

Ты ступи, дитя, во мглу,

Там, где свет — в чужом углу.

Не спасёт тебя заря,

Только ты и смерть — сестра.

И вдруг свет. Такой яркий, искажённый речными волнами, он звал к себе. Цвия рванула к нему, вся внутри расправляясь и сливаясь с этим зовом. Сил не было — была только воля. Она и не помнила, как тут оказалась. Нужен был только этот свет — как чья-то родная рука, что вытащит на берег. Девушка вырвалась из глубины с таким отчаянием, страшась, будто кто-то снова потянет вниз, или она сама споткнётся в себе. Лёгкие жадно впитали воздух — влажный, терпкий… и странно горячий... А точно ли вынырнула из воды, а не из огня? Сквозь режущую боль в глазах она застала яркий диск солнца, бросающий лучи на водную гладь и ослепляющий ещё больше. Где-то там, на дне, остался сиреневый вечер, а над ней раскинулось неестественно белое небо – почти безумное. Странно. Она всплыла уже другой: руки были не мягкими, а чужими — взрослыми, крепкими, будто выкованы трудом. Тело ощущалось стальным и тяжёлым. Она не понимала, что происходит, где оказалась и почему разум словно застрял в глубине и никак не мог всплыть вместе с телом. Замерла, когда заметила движение в воде, чуть дальше берега. В слепящем мареве стояла чья-то фигура в воде. Свет был так неумолим, что стирал черты. Ступив ближе, взгляд сомкнулся на цветных пятнах в его руках. Венок. Её венок. С капельками воды, но всё такой же колючий. Он покоился в руках незнакомца. — Ты... — прошептала девушка, чувствуя, как ноги слабеют в воде. — Как ты... Кто ты такой? Но голос её утонул в осознании, когда взгляд напротив победил солнечные лучи. Глаза встретились. Нечёткие, пронзительные, слишком знакомые. Она замерла — как можно забыть взгляд, который искал тебя всё детство? — Дьяр... — её голос окончательно сломался. Мир снова потерял твёрдость. Брат. Её брат. Живой. Сидел в воде совсем рядом. Лицо — знакомое, но будто вырезанное из памяти, застывшее в странной, почти детской надежде. Сидел с её венком, как будто всё это было только сном. Или сном — была она сама. «Живой. А он умирал?» — Дьяр! — уже в разы громче, почти на грани. Волны цеплялись за неё, не хотели отпускать. Глиняное дно заставляло упасть, но фигура у берега вынуждала подняться. Он засиял ещё ярче, протягивая к сестре руки. А она, всхлипывая, как та девочка на фиолетовом дне, бросилась в эти руки — ведь только в них был смысл её возвращения. Объятие родное, пахнущее утраченным домом, свободой и силой. Это был он. Его дыхание. Его глаза. Всё правильно. Всё слишком правильно. Слишком, чтобы быть правдой. Дьяр прижал её к себе с такой знакомой мягкостью и с дрожью в руках. — Ты вернулась... Я знал. Не сразу, но знал — прошептал в её мокрые волосы. — Не оставляй больше нас, сестричка… меня. Она ничего не понимала, только была готова заплакать от следующей просьбы брата: — Прошу, только не убивай меня, — сказанные им слова звучали неправильно, словно сон сломался – как треск льда в тишине. Как если бы в детскую песенку вдруг врезалась похоронная мелодия. — Что?.. — Она отстранилась, чтобы взглянуть на его лицо, удостовериться, что это всё ещё её брат. Это был действительно он. — Не убивай меня... и Ивара… пожалуйста, — и зачем-то опустил венок на её голову.

akiaura - if you care (super slowed + reverb)

Если не сейчас – он уйдёт навсегда. Но если сейчас – уйдёт она. Сердце застыло, а тело уже знало, что делать. Руки сомкнулись на чужой шее. Дьяр не отпрянул, он только закрыл глаза, ожидая новое объятие своей любимой, потерянной сестры. Верил в него. Ну вот, сейчас, как в детстве, положит голову на его плечо и будет показывать трюк с исчезновением монетки. Верил, что она пришла за ним, чтобы спасти из этой воды, из этой смерти, в их старый дом, где пахло травами и горячим молоком. Цвия видела это — и не могла вынести. Ничего не могла сделать. В её объятиях не было ни утешения, ни спасения — только смерть. Она не знала, когда решение было принято. Может, не она его и приняла. Медленно сомкнула пальцы на шее брата. — Я так скучал по твоим рукам, — он всё так же не открывал глаз, будто боялся, что всё исчезнет. Наслаждался последними касаниями сестры. — Если уж умирать ещё раз, то только от них. Не жалко. — Я не хочу, — шёпот и слёзы прорвались сквозь соль и воду на лице. Может, Дьяр и не увидит их, но душа почувствует. — Почему ты заставляешь меня это делать? Она так и не поняла, к кому обращалась. Слова падали в пустоту, где не было ничего, ни брата, ни ответа. «Это не ты. Это всё не ты. Я не могу. Но ты просишь. Зачем ты просишь меня об этом?» Брат резко распахнул глаза и вздрогнул, когда его, полные искреннего недоумения, встретились с её — ледяной голодной древностью, и не давали сомнений — Цвии здесь нет. Это была не его сестра. Жаль? — Не снимай венок, — прошептал юноша, —быть может, он отыщет тебя по нему. — Прости, — тихо сказала она, не в силах смотреть в его глаза. Он не хватался за её запястья, не сопротивлялся — всë ждал, что это всего лишь игра, и она вот-вот отпустит. А она — не могла отпустить. Лишь когда светлые глаза потухли окончательно, смотря на неё безнадëжно, девушка тяжело вздохнула и, не зная, что делать, прижала брата к себе. Она прижималась к теплу, как к обману. Безвольное тело сохраняло его на пару мгновений. Но это уже не был он. Всё настоящее ушло в последнем взгляде. Цвия сжала брата со всей силы, надеясь, что её боль сможет вдохнуть в него жизнь, вернуть свет в глаза и ритм дыхания. — Я ведь хотела спасти… А потом резко ударил запах стали и свежей мяты. Далёкий, но знакомый. Это был не запах Дьяра из детства — это был запах из её будущего. Она замерла. Мир на секунду стал слишком тихим. Даже вода боялась шевельнуться. Даже слёзы испугались. Пальцы медленно провели по щеке, но это была не та кожа. Шершавая, жёсткая, слишком взрослая. Скулы острее, волосы длиннее, руки грубее, тело — чужое и тяжёлое. Она с ужасом подняла голову от его макушки, заглядывая в лицо… не брата. — Нет, нет, нет, нет… — выдох боли сорвался почти без сил. В её руках, в ледяной воде, покоился Ивар. Не брат. Не тогда. Сейчас. Лицо было привычно спокойным, только белым, совсем как иронично насмехающееся небо над ними. На шее — синие тени, следы, что оставила она. Сердце, до этого бежавшее к ней, — замерло в безмолвии. — Я убила брата… Не тебя. – Пыталась убедить саму себя. Но пальцы всё помнили. Руки воровки снова украли, только вот сейчас — жизнь… или жизни. Всё. Стоны вырвались из груди сначала тихо, потом переросли в крик, словно буря, разрывающая просторы её сознания на части. Цвия держала своего воина, прижимая к груди безжизненное тело, в этом объятии ещё теплилась надежда. Качала его, как ребёнка, будто можно убаюкать смерть. Запрокинув голову, девушка кричала самой душой, вывернутой наизнанку. Её крик рвался в небо, гулко отдавался в холодной воде, но не достигал никого, кроме неё самой — словно это поможет проснуться и увидеть его живым. А может, она хотела, чтобы Ивар её разбудил, укрыл от себя же, связав руки убийцы. И не дал больше касаться жизни. Может, просто хотела, чтобы он дышал. Больше ничего. Его руки всё ещё обнимали, но не укрывали. Сердце билось... Но только её. Он же был тишиной. Вода вокруг резко потеплела, окрашиваясь в алый — цвет, который бился в её глазах. Кровь… Красный. Красный. И пустое белое небо. А венок на её волосах рассыпался на лепестки, которые, падая, окрашивались кровью и слезами. Она смотрела, как их уносит бурое, мутное течение. В каждом витке воды растворялось её детство, вера, брат, любовь и будущее. Всё тонуло в этой тишине, ничего не оставалось. Сама река жадно пожирала её жизнь. Даже венок — осколок желания найти его — утонул. Так почему не она? — Получается, больше не отыщешь. Цвия вздохнула в последний раз. Закрыла глаза. Погружение было медленным и неизбежным. Волны накрывали лицо, а лёгкие, уставшие бороться, сдались, перестали сопротивляться — не желали дышать. Возможно ещё теплилась надежда, что кто-то вытащит её, как в тех детских сагах спасут. Но холодная правда безжалостна: Дьяр и Ивар были мертвы. Остался только Агне... Или нет... Может, руки тьмы сомкнулись и на нём? Страх уже не сжимал сердце, ведь всё, ради чего она шла, — умерло на руках. Теперь и она, словно последний лепесток, медленно опускалась вниз, растворяясь и тонув в крови любимых. Вместе с венком, что был её историей… и её проклятьем.