Из всех венков — лишь твой сгорел

Ивар всё ещё ощущал её едва уловимый цепляющий запах: соль, хвоя и мёд. Стёртый временем, но всё ещё пробирающий до костей. Он так же сидел на краю кровати — шкуры ещё хранили тепло их тел, словно память о близости, и он боялся разрушить эту хрупкую картину. Боялся спугнуть тень девичьего присутствия, едва заметный след, который ночь оставила в его комнате и на коже. Запах остался. А её — нет. И от этого пустота вокруг казалась ещё плотнее. «Даже ночью не смог удержать». А днём же придётся прятать уязвимость в кулаках. Ладони потряхивало, как после долгого боя на топорах, но пальцы не держали рукоять — в них снова ничего не было, кроме тяжëлой пустоты. Воздух будто ещё дрожал её вздохами там, где раньше были его горячие поцелуи, на женской шее. Воспоминания мягкие и глубокие не давали задохнуться самому, позволяя наконец-то задышать полной грудью. Тело помнило тепло её кожи — огонь, который не жёг, а лечил. Было приятно ловить движения, чувствовать честность — не притворство или игру. Ощущать, что Цвия тоже выбрала его, доверила себя — так же беззащитно, как и он доверился ей впервые за долгие годы. Не хотелось снова встречаться с одиночеством. Хотелось продлить, прижать к себе, защитить от всех и от себя… Но она выбрала иное, и воин всегда будет уважать этот выбор, будет гордиться тем, как яро она стоит за своих родных. То самое, что не получилось у него. И вот опять — знакомая, ненавистная тишина. Каждый вдох в ней ранил, ведь когда-то в этой тишине утонула вся его семья. Даже страх, вернувшийся вместе с ней, сжимал внутренности до боли, по-родному, как давний враг.

***

Ethel Cain — Family Tree (Intro)

Родители покинули их рано, Ильва ещё цеплялась за подол матери, а Ивар… уже не мальчишка, но и не тот мужчина, в которого силой вогнала судьба. Мать тлела на глазах от болезни, мучительно губящей изнутри. Она больше не пахла густой смолой, словно сама была частью дома, только горькими травми, и болью. Каждая ночь — кошмар: слушать, как лёгкие рвутся кровавым кашлем, как бред уносит в бездну, а отец с надломленной нежностью пытался уговорить боль стихнуть, усыпить её настоями и любовью. Хотя уже знал — уйдут они вместе. И это было невыносимо. Дни тянулись один за другим, как серые облака над фьордом. Но ничего не менялось, кроме глаз — мамины глаза догорали потухшими звёздочками, которые вскоре они вместе с сестрёнкой будут искать на ночном небе. Болезнь не пощадила и отца, смяв его, как сухой лист. Хускарл Рагнар был далеко не последней фигурой в их деревне, знатный воин, чьё имя уважали, всё равно пал перед «поцелуем Хель». Его склонила на колени болезнь, выбив оружие из рук, а вскоре и вовсе предала пеплу. Оттого и забавнее: некогда уважаемая семья не была удостоена проводами на погребальном костре со всеми почестями – ведь жители боялись хвори. Не подходили близко. Все знали: смерть липнет к коже, остаётся в дыхании, ждёт, чтобы задушить того, кто рискнёт приблизиться. Пришлось делать всё самому. Ивар и Ильва держались вместе, пока огонь пожирал всё. Жевал их детство, глотал родных, пока пепел лип к щекам и ресницам. Юноша понимал, куда родителей ведёт тропинка, видел уже такое, а вот сестрёнка поверить не могла, сумела отпустить родных лишь когда лица было уже не узнать. Тогда Ивар впервые осознал, что всё на свете может оборваться в любой миг. Теперь их выживание было полностью в его руках, с того самого дня, как дом стих и появилась ненавистная тишина. Он был старшим. А значит — обречён. «Должен». Работа в деревне нашлась бы, но не для него: — Нет у нас работы для тебя. — Меченым тут нет места, беду на нас накликаете. — Таскаете только смерть по деревне. След смертельного поцелуя всё тянулся за детьми — алыми каплями на платке матери, который она тщетно прятала от глаз. Приходилось гнуть спину там, где не брали других. Где платили жалкими крохами и плевали вслед. Вот так, в деревне отца, самого хускарла при старейшине, его родного сына сторонились, будто от одного взгляда за ними уже крадётся тень Хель. Пришлось нести это бремя. Ради сестры. Тащил на плечах дрова, тяжкие мешки, чужую волю и собственную боль. А ещё вину, будто это он впустил беду в их дом. Время только обвивало горло, как холодная верёвка. А потом случилось самое страшное: тишину опустевшего дома пронзил сухой кашель Ильвы... Как удар клинком прямо в братское сердце. Ивар шептал молитвы всем богам, каких ведал: только бы зараза не коснулась сестры. Пусть лучше утянет его вслед за родителями, но только не Ильву. Раньше она бы справилась без него. Но теперь — нет. Теперь брат был её последней опорой. Болезнь уже пряталась в её хрупкой груди, день за днём крала драгоценный воздух, а ночью холодом сковывала всё тело, даже брат не мог согреть. Не мог спать — каждую секунду следил за её дыханием, ловил малейшую паузу, в полутьме держал ладошку, считая удары. Лицо сестры бледнело с каждой полной луной, а сухой кашель — такой же, как у родителей, уже пугал и её саму. После каждого приступа Ильва избегала смотреть ему в глаза – лишь бы не выдать, как ей страшно. Ивар клялся спасти её. Клялся укрыть собой, не оставив одну в этом страхе. Не дать умереть, как мать. Не дать гнить — как отец. Клялся, и был готов на всё. Лекарь мало чем мог помочь: необходимые травы в их краях не росли. Нужно было отправляться на юг, к морскому ветру, а не задыхаться в пыли полей, чтобы соль наконец распахнула умирающие лёгкие. Только там можно было её спасти. Брат начал собирать — не вещи, а деньги. Пришлось продать всё: отцовский лук, клинок с рунами, материнские бусы… и дом. Их дом. Там, где Ильва делала первые шаги. Где отец учил пускать стрелы в цель. Где мать пела песни, а Ивар её дразнил. Где умерли все, кроме них двоих. За него дали унизительно мало — меченый самой Хель. Ну и пусть. Зато Ильва будет жить. Юноша не верил в чудеса, страшился, что исцеления не бывает, но солëный ветер, раздирающий грудь ледяными лезвиями, действительно вернул девочке звёздный блеск в глазах и разбудил живой румянец на щеках. Первые дни казались почти счастьем. Дыхание стало ровнее, голос чище, она даже пела придуманные самой же песенки. Кровь больше не касалась губ. Ивар впервые за долгое время позволил себе выдохнуть. Всё оказалось не зря. Она поднималась к жизни медленно, как весна, ползущая сквозь лëд долгой зимы. Но счастье выдохлось быстро. Лекарства стоили непомерно, а лекарю, чьи пальцы пахли полынью и смертью, тоже шли монеты. Ведь он каждый день уводил Ильву всё дальше от врат в Хельхейм. А ради этого не жаль любых монет, только вот руками столько не добудешь. Поэтому хватался за любую работу, за любую возможность достать деньги. А монетки всё таяли, подобно снегу на солнце. Каждая улыбка Ильвы стоила ему спины, сведённой судорогами, дрожи в пальцах и свинцовой боли в ногах. В тот переломный день, работая на хёфне, приходилось в который раз таскать мешки с солью. От тошнотворного запаха дохлой рыбы воротило, но останавливаться нельзя: пока спина ещё разгибается — надо пахать, ведь скоро очередной взнос. И тогда его заметили. Трое. Явно не из здешних. Одежды дорогие, но глаза — воровские, бегущие. Они всё наблюдали, как он молча поднимал тяжесть своими железными пальцами, и о чём-то вполголоса переговаривались. — Ты силён, — крикнул один из них. — А за силу, знаешь, платят. — Только не серебром — золотом. Он ничего не ответил, только с завистью ловил звон монет в кожаном мешочке у рыжеволосого мужика. Продолжал молча работать, глухо и упёрто, не поднимая глаз. А ночью мысли о деньгах зашумели, как чёрные вороны в голове, не давая уснуть. Он не был дураком, прекрасно знал, чего от него ждут, и за какую цену отмерят золото. Но ещё знал, что монеты утекают сквозь пальцы талым ручьём. Что долгожданная весна снова может обернуться зимней стужей на грани выживания. И тогда взгляд упал на худенькие ручки сестры, сжимающие одеялко. Хотелось дать ей жизнь, стереть из родных глаз тень страха и ту горькую вину… Ведь она видела, как брат возвращался под холодной последней звездой с руками, исцарапанными тяжестью и работой. Но он дал клятву — ей и себе. А клятвы не ломают, даже если ломаются сами. «Если я могу дать ей ещё месяц, неделю… да хоть один день — надо решаться». И решился. Взял с собой только силу, мозоли и упрямую честность — и пошёл: — Один раз. Только один рейд. И то — без крови. Мужчины рассмеялись, но всё же приняли его — юного, крепкого — в свои бесчестные ряды. Поначалу почти не прикасался к грязи. «Новенький», а значит — сторожи тьму у дверей, пока другие рвут дома изнутри. Пока шайка шарила по чужим домам, Ивар отворачивался, смотрел в тьму леса и на свои руки — ставшие такими же чёрными от причастности. Но ложь уже едко гнила внутри. Потом началось: — Отвлеки хозяина. — Пойди, узнай, сколько их. — Утащи мешочек с монетами. И он делал. Постепенно дозор сменился на воровство — не потому что хотел, а потому что в какой-то момент перестал замечать черту, разделяющую преступления. Но никогда не убивал, не калечил и даже не смел об этом думать. Несколько раз был рядом, когда делали другие, и снова закрывал глаза. Каждый раз мысли догоняли его и изворачивали привычное "ради". Отец когда-то выжигал в нём другие истины, но они не спасут сестру. И сам отец не спасëт. Как и его честь, истлевшая в пепле. «Ты стал тем, кого отец гнал из родной деревни». Становилось тошно от этого понимания, от собственных деяний, давивших на виски тугими железными прутьями, и от самого себя. Грань уже перешагнута, а значит никакого прощения не будет — лишь долгая жизнь с тем, что натворил. Всё ждал, когда станет глухим к чужой беде, что сам и принёс, но нет, сердце всё ещё слышало. Руки стирались до ссадин в затхлой речной воде, но никогда не могли отмыться, потому что грязь въелась не только в кожу, и ложью её не вывести: «Я не с ними. Я... просто иду рядом».

Sigur Rós — Varúð

Наступил черёд большого рейда. Главный в шайке велел двигаться на север — к богатым деревням с тугими погребами и хрупкими, насквозь продуваемыми монстрами границами. Дорога сулила опасность — огромный риск, но и редкий шанс. Быть может, после этого больше не придётся… Он вышел в путь ещё до того, как над морем заполыхала тонкая синяя полоска рассвета. Ветер со стороны волн тянул солью и мокрыми водорослями. Всё, что было, оставил у лекаря — на несколько месяцев точно должно было хватить. И двинулся вслед за своей новой стаей, загнавшей его самого в тупик. Ивар не прощался с сестрой. Знал, что она не отпустит, оттого сердце казалось и застыло камнем. Попросил лекаря передать, что брат скоро вернётся и больше никогда её не покинет. «Ради неё. Ради неё. Ради неё. Пусть думает, что я просто ушёл на работу». Но внутри всё понимало: это ложь. Это дорога, с которой обратно можно не вернуться. А позади, в доме за толстыми стенами, Ильва, наверное, уже не спала. Она всегда чувствовала, когда он уходил. Чем дальше шёл, тем глуше звучали эти слова в груди. Деревни тянулись одна за другой, а мир вокруг делался всё суровее. Хуже всего была даже не эта суровость — хуже была тишина в глазах тех, кого они оставляли за спиной. Сначала он ждал кары богов: что в одну из ночей просто не проснётся из-за лезвия, наконец скользнувшего по шее. А потом и вовсе стал надеяться: выгонят, заметят дрожь в глазах, подловят на ошибке — и выбросят. Но этого не случалось. Напротив, с каждым днём ему доверяли всё больше, всё крепче, всё страшнее. Путь до богатых земель оказался куда опаснее, чем им казалось сначала — даже страшнее, чем рисовала воображение. И вовсе не потому, что люди отчаянно защищали свои дома — напротив, защищать в большинстве случаев было нечего, как и грабить. Монстры не щадили никого. В какую сторону ни пошёл воровской отряд — хтонь неотступно шла по пятам, да дышала в затылок ледяным дыханием. Даже несколько раз пришлось вступить в схватку, один из своих остался в грязи навсегда. Так они и оказались в кровавой деревне, крики и безудержный плачь которой, своим тяжёлым звоном не отпускали воина каждую ночь. Маленькая деревенька Блотвик, притаившаяся на берегу реки, встретила их тишиной и тёплым запахом свежеиспечённого хлеба. Тропинки меж домами молчали — ни отблеска оружия, ни напряжённых пальцев на рукояти, только мёртвое спокойствие. Лишь в редких окнах можно было заметить смутные женские фигуры да детский шёпот. Мужчин не было видно — должно быть, ушли в лес на охоту, оставив деревню под присмотром пары ещё не окрепших юнцов. — Мужиков нет, — глухо бросил кто-то за спиной. — На охоте, в дальнем лесу. Как раз то, что нужно. Ноги Ивара будто впились в землю корнями. Он понял. И остальные тоже. Ведь земля уже начала вибрировать, животные в стойлах метались, в страхе бились об ограждения. Рядом — река, идеальный путь для нёкки, а значит, деревня станет следующей на пути кровожадных монстров. Без защиты она станет лёгкой добычей. Слишком хрупка перед тем, что скоро придёт. Он вспомнил лёгкие руки сестры, удерживающие его от кривой тропы. Вспомнил чистый голос, напевающий песенку про монстра, который должен был украсть их день. Может быть, это и был тот самый шанс — спасти день другим. Может, судьба сама сломала его праведный путь, чтобы сегодня он спас не одну жизнь. Хоть на частичку облегчил свои муки: — Мы не можем уйти сейчас, — Ивар шагнул вперёд, упрямо обращаясь к вожаку. — Эти люди тогда просто не доживут до утра. Мы можем хотя бы попробовать… Это зачтётся. В конце. Главарь усмехнулся, скользнув взглядом по женщине у колодца, которая тщетно пыталась удержать на руках ребёнка и ведро с водой сразу: — А ты у нас с каких пор таким правильным стал? — Просто устал быть падалью. У меня сестра осталась одна, так же, как и люди здесь. Случись такое там – я бы жизнь свою отдал, чтобы кто-то хотя бы попытался. Мужчина смерил его долгим, колючим взглядом и, сплюнув в сторону, с раздражением бросил: — Ладно. У меня тоже семья есть. Да и брать тут нечего, — повисло долгое раздумье, — Подбросим им денёк жизни, а дальше пускай мужики разбираются. — Да вы чё… Они всё равно умрут. Мы ведь все это знаем. — Молчать. Ты тоже рано или поздно сдохнешь, накой хрен тогда тебе деньги? — отрезал вожак, и в его тоне уже не слышалось сомнений. — Можно попробовать сбить тварей с нашего следа. Пустить их в сторону, к непроглядным болотам. Значит так: баб и детишек запираем в самом крепком доме, чтоб не мешались под ногами. А сами станем приманкой. Собираем всё: припасы, скотину, и тащим к болотам. Шкуры и кровь привлекут чудищ сильнее, чем эта голая деревушка. Если всё сделаем правильно — убьём двух зайцев сразу. Ошибёмся — головы полетят. И не понятно чьи. Вокруг деревни поджечь сено — дым должен отпугнуть их. Он перевёл взгляд на Ивара — долгий, испытующий: — Ну что, герой, пошли. Ивар не ответил. Его внимание отобрала девчушка с карими глазами и красной лентой в волосах. Она была одна из немногих: сгорбленная фигурка чуть в стороне собирала цветы и совсем не боялась пришедших. Взгляд зацепился за оберег на её шее: руна Агисхьяльм на деревянном основании, вырезана грубо и почти неузнаваемо, но отчего-то не позволявшая отвести глаза. Казалось, она что-то шепчет ему сквозь тишину — предупреждает или умоляет. Но парень так и не сумел тогда разгадать её загадку. Девочка поймала его внимательный взгляд и вдруг… улыбнулась. К его удивлению, подошла ближе и протянула ладошку с синим цветком: — Это тебе, — сказала она уверенно, абсолютно не боясь. — Анемона. Чтобы не боялся. — Почему я должен бояться? – удивился он, принимая хрупкий цветок. Девочка замахала руками, показывая, чтобы он склонился к ней, и прошептала на ухо так тихо, что никто не мог услышать: — Вода дрожит… значит, монстр уже идёт. Его тень съедает солнышко, и я больше не нахожу цветочки… — она подняла глаза к небу, хмурому и затянутому тучами. — Ты пришёл нас спасти? Тебя папа позвал? — Да, он слегка занят, но велел передать, чтобы ты бежала к маме домой и слушалась её, а ещё чтобы не боялась. Девочка пожала плечами — обычный жест для того, кто многое в жизни повидал: — Я и не боюсь. Видишь, какой у меня оберег? Любого чудища отпугнёт. А ещё я карманы набила цветами, мама говорила, они прорастают там, где кто-то побеждает страх. Так что и ты возьми. — Я возьму, а ты беги к маме. — Договорились. Тогда он ещё не знал, что это был прощальный разговор. И что анемона не усмирит страх, а лишь разбудит его сильнее. Вскоре он будет искать этот цвет — среди огня и чёрных ветров, цвет её голубых глаз. Шум леса и плеск реки прорезал звонкий девичий голосок — она бежала домой, чтобы предупредить мать, напевая песенку:

Монстр идёт — ты его породил,

Он знает, кого ты когда-то любил…

— Родственница, чтоль? Ты поэтому так яро за эту деревню вцепился? — товарищ по бесчинствам прищурился, прикидывая. — Нет. Просто… девочка. План был далёк от идеала — как раз таким, каким и должен быть у шайки ворья и беглецов: насквозь дырявый, как рыболовная сеть. Слишком хрупкий: люди, запертые в одном доме… а если твари всё же прорвутся — им и сбежать некуда. Факелы и солома — а вдруг только разозлят их сильнее? И если всё пойдёт наперекосяк, пламя отрежет путь к людям. Всё это походило на игру в смерть. И всё же… И всё же внутри теплилась крошечная искра: а вдруг? Вдруг огонь и правда отпугнёт тварей, вдруг ловушка сработает? Он не верил до конца. Да и в исцеление Ильвы когда-то не верил, но ведь вышло! Значит, и здесь выйдет. Нужно только рискнуть. Они сидели в засаде на окраине болота, укрывшись в сумраке чахлых деревьев, и ждали. Всё было готово уже давно, запах крови от убитых животных пропитал влажный воздух. Только тьма оставалась неподвижной. Ни шороха в лесу, ни тени, ни треска веток, ни вздоха ветерка — всё будто вымерло, как перед бедой. По всем их прикидкам, монстры уже должны были явиться, уже должны были пробраться к ловушке, и тогда их можно было бы с лёгкостью похоронить в трясине — ведь каждый топор уже был наготове. Ивар чувствовал, как между лопаток поднимается липкий холод, как тревога скребётся когтями где-то в горле. Время тянулось нестерпимо долго. Даже главный начинал молча щуриться в сторону деревни и, кажется, понимать: что-то пошло не так. Ивар вцепился зубами в молчание, лишь бы не выдохнуть крик, готовый сорваться с его души. Мысли о странно спокойной девочке путались в голове, а на походной сумке лежал цветок — немая причастность её к его судьбе. Или наоборот... Он больше не мог ждать, лучше быть глупцом под ударами судьбы, чем стоять в тени, пока там, за дымом, возможно, угасает жизнь. Горящее сено доживало свой миг, выпуская в небо чёрные клубы, от которых щипало глаза, вынуждая их сомкнуть и видеть лишь мрак за веками. Дом старейшины, куда согнали женщин и детей — самый прочный и защищённый, с толстыми дверями и решётками на окнах, — маячил впереди, чёрный и неподвижный. Сама безысходность. Слишком неподвижный. Туда он смотрел, отправляясь за отрядом, и именно там, в последнем окошке, дрогнула прощанием красная лента. Вокруг не было ни шороха, твари не показались, но от этого только страшнее: затаившаяся тьма смотрела на него чужими внимательными глазами. Ивар застыл у двери. В мгновение холод сковал движение. Дверь была прикрыта, но на дереве вырисовывались свежие глубокие борозды от когтей — длинные и кривые. Только бы не увидеть такие с другой стороны… Мышцы подрагивали не от холода — от ясного ужаса перед тем, что скрыто за этой дверью. Простой ответ, который он не хотел знать, был ясен. Он поднял руку и с закрытыми глазами толкнул влажную дверь вперёд. Она легко поддалась с жалобным скрипом, отговаривая входить. Смерть встретила его на пороге ледяным дыханием, от которого даже дым на миг окаменел в воздухе. Внутри властвовал полумрак: от угасающих углей в полуразрушенном очаге плясали тени, похожие на тянущиеся в спасении руки. Шаг — и ботинок хлюпнул в чём-то вязком. Пол был выстлан телами — холодное ложе безмолвия. Невозможно было разобрать, где чьи руки, где ноги — всё сплелось в единое, будто сама деревня пала ниц, чтобы отмолить свой грех. Женщины, старики, дети — их белые лица навеки застыли в ужасе. На стенах кровавыми росчерками когтей выдраны клочья дерева, а на полу, в чёрных лужах, лежали разбросанные бусы — словно слёзы тех, кто остался здесь навсегда. Треск углей становился эхом их последних криков, застрявших в камнях и дереве. В углу он увидел её — красную ленту, затерянную в хороводе пляшущих теней. Только вот теперь она тянулась не только в волосах, но и по платью — кровавым шлейфом. Одной рукой девочка всё ещё цеплялась за материнскую ладонь, другой прижимала к груди смятый синий цветок — как последнюю, хрупкую надежду. Такой же цветок лежал и возле женщины, чьё тело всё ещё заслоняло малышку. В карих глазах, как и раньше, не прятался страх. Только вот сейчас не было и жизни. И всё — его вина. Руна на шее не уберегла. Этот миг будет гнаться за ним по ночам, пока длится жизнь. Стоило лишь сомкнуть веки, багряный свет резал глаза и сердце, а запах крови и ужаса снова топил его в собственной вине. Быть может, лучше бы они вовсе не вмешивались: привычно обобрали бы — и ушли своим грязным путëм. Проклятый замысел рассыпался в прах. Он ведь знал: в нëм было больше отчаянной надежды, чем здравого расчёта. И снова тщетно твердил себе, что всё это имеет смысл, что отмоет его душу, если удастся спасти хоть кого‑то. Хотя бы одну. Теперь всё. Они все мертвы, а он дышит. Палач остался невредимым. «Если бы только настоял на другом плане. Если бы придумал сам. Если бы остался с ними…» Вновь привычное «если», которое разрывало изнутри по кусочкам своими острыми клыками. Теперь этот дом, этот цветок, руна и жертвы — часть его самого, и вырвать её не получится никогда. Когда он вернулся к Ильве после последнего задания, в нём уже не осталось ничего от того мальчишки. Чистый путь был утрачен, но пришло время выбрать меньшее зло. С отрядом он не прощался, просто ушёл, благо было на что. И сколько бы ни весил мешок серебра за плечами — на сердце лежал груз куда тяжелее. Болезнь сестры была как тёмная вода, что медленно тянула всё дальше от берега. Именно поэтому приходилось идти вперëд. И однажды, на ветреной пристани, он услышал о них — берсерках. Те, кто очищали Мидгард от ужаса, которому сам когда‑то невольно помог. Они набирали воинов в свои ряды. Вот он, шанс — поднять меч, как и хотел отец, но теперь, чтобы защищать. Чтобы наконец‑то спасти. Всё вокруг словно кричало, толкая его на верный путь: даже их поселение стояло у моря — того самого, столь нужного Ильве. А там, где закалённые убийцы чудовищ каждый день приветствуют за руку смерть, наверняка найдутся и достойные лекари. Так он и вошёл в волчьи ряды. Чтобы хоть немного заглушить в себе крики невинных.

***

Koda — Staying

Сначала было пепелище. Под ногами хрустела сгоревшая трава, а меж чёрных угольков упрямо светились живые, неуместно нежные синие анемоны. Их сладкий запах теперь только царапал нервы. Кто-то упрямо вплетал холодную синь меж разрухи. Лепестки тянулись за ним, безмолвно липли к золе, словно умоляя остановиться. Каждый цветок дышал виной. Впереди, как призрак, вырос крепкий, хмурый дом. Крыша терялась в тумане, растворяясь в кошмарном сне. Он знал его до боли в висках — каждую щербинку дерева, каждую трещину камина. Знакомый… но откуда? Изнутри сочилась песня — тихая, почти шепот, женский голос, до ломоты родной. Но что-то было не так: обычно здесь жили лишь крики и стоны.Чей же это голос? Как пробрался он в этот чёрный кошмар, откуда? До боли сладкий, и в то же время будто бы рассыпанный на множество иных голосов. То затихал, подобно угасающему огню, то вспыхивал снова:

Монстр уже рядом, а с ним и тень

Она уничтожила мечты. Она уже поглотила мой день.

Я пела... но голос мой сгинул в золе.

Я пела... и свет мой, утонул в безвозвратной мгле.

Он шагнул ближе, и чем глубже шёл, тем плотнее тишина сжимала со всех сторон. Остался лишь один звук — шелест пепла под ногами и зовущий шёпот песни за дверью. Пальцы легли на тяжёлое дерево, исцарапанное когтями, плечо ударило, но за дверью ждала ещё одна. Потом ещё одна… и ещё, бесконечный коридор закрытых порогов. Только между ними, как искра, раз за разом вспыхивало белое пятно у очага:

Монстр идёт – ты его породил,

Он знает, кого ты когда-то любил.

Но я буду петь, пока держу твою руку.

Буду петь, хоть вся песня - лишь мука.

Всё глубже уходил, и с каждой дверью верил, что вот-вот догонит этот зовущий голос. Протянуть руку — и всё закончится. За очередным порогом пол устилали зола и лепестки — белые, лиловые, синие, как радуга на чёрном фоне. А потом мелькнуло красное. Сам воздух кричал: «Не входи!»

В крови я стою, и она там со мной,

Мы обе тонем под чьей-то виной.

Ты продолжай петь, чтоб вернуть хоть на миг,

Ту, что ушла – её цветочный венец и мой крик.

Не мог ни шагнуть прочь, ни переступить — ведь за дверью она. Кем бы ни была. Под натиском дверь, наконец, поддалась, скрипя и разрывая тихую песню на клочки. Ноздри наполнились железной, зольной тяжестью, терпкой и тошнотворной. Липкая кровь пропитала деревянный пол так, что он казался сплошным багровым ковром. Узор следов напоминал чужую агонию — кто-то полз или кого-то тащили. Повсюду осколки, стол, сваленный на бок, и на окнах — рваные занавески, как будто за них цеплялись десятки беспомощных рук. И она. В кресле у камина, спиной к нему, сидела девушка в белом платье. На ткани проступали ржавые пятна — всё больше к низу. Тонкие пальцы неторопливо водили иглу по куску льна. Она вышивала. Каждый палец был сломан после борьбы: неправильный изгиб костей, суставы распухли, ногти сорваны. Напоминали корни, набухшие от боли. Пшеничные волосы спутались, а лицо расчерчено солёными дорожками слёз. В последний раз он видел её именно такой — в прощальном мгновении, страшно красивой. Сестра, не ведая боли, выводила иглу снова и снова, путая узор и протыкая ткань насквозь: красная река с десятками цветочных венков и белое небо. От этого равнодушного шуршания иглы по ткани, кожа покрылась инеем. Ивару чудилось, что она вот-вот начнёт петь — тот самый мотив, призывая его вновь. — Братик, ты пришёл… но как же ты сумел среди этих криков услышать именно мой? Сердце остановило ход. Неживые чувства потянули его в глубину, словно в прорубь с головой. Лучше бы он и правда никогда не переступал этот порог. Её голос исказил всё вокруг, словно мир расплавился. Мужчина кинулся к сестре: — Ильва… — сорвалось с губ хриплым шёпотом, а потом громче, срываясь на крик: — Ильва! Он рванул к ней, колени врезались в пол так, что хрустнули, боль раскололась по костям. Пальцы вцепились в её дрожащие плечи, как в единственную грань между сном и реальностью. Девушка не сопротивлялась. Только подняла взгляд на него, являя взору на бледной коже, прямо под ключицами, тёмный знак — слово, выведенное древними рунами, выжженное клеймом: ᛒᛚᚬᛏ. Он протянул руку — и не смог сорвать их с кожи. Руны пульсировали, тлели, как угли, жили собственной болью, не признавая его прикосновения. — Ты клялся меня защитить, Ивар… — не голос, а треснувшая струна. – Но пришёл слишком поздно. — Всё будет хорошо, слышишь, мы сейчас найдём лекарей, тебе нужно только хранить силы, — мужчина аккуратно поднял её на руки, совсем лёгкий лепесточек, прижимая ладонь к ране на боку сильнее. Кровь обжигала пальцы, а значит, всё было реально, — Я заберу тебя отсюда. Не позволю… никому. Никогда больше… — Не ты убил меня, братик, но и не спас, — синие губы приоткрылись в последний раз, — люби её так же сильно. Дай то, что не мог дать мне… «Не просто не спас, а сам стал причиной». — Моя смерть — твоя… Она закрыла глаза, зубы скрипнули от ярости к себе. Глубоко знал: даже если бы остался, если бы не шагнул тогда на эту кровавую тропу — она бы всё равно увяла. Тело слишком хрупкое. Болезнь слишком жадная. И всё же… И всё же, открыв глаза, он не увидел её — только багровые руны, пылавшие на ключицах. Жертва. И знал: никакие слова, никакие оправдания не смоют из памяти её взгляд — молчаливый, обжигающий вопрос: «За что?».И даже если судьба всё равно шла к ней, даже если бы смерть нашла в любом случае — он навеки останется убийцей в собственных мыслях. Смешно. Фальшиво. Потому что никто не должен так умирать. Не так. Не вот так… «Может быть, болезнь забрала бы её тихо… во сне, не в такой муке? Я думал, что зарабатываю ей жизнь, но купил смерть. И эту цену уже не заплатить обратно». Брат шагнул к двери, осколки хрустели под сапогами, и каждый его шаг утягивал всё глубже в мутный сон, где всё уже решено и никуда не свернуть. Брат нёс давно погибшую сестру на руках, как выносят из пылающего кошмара, и мир вокруг выцвел до серых теней, а она — единственный уцелевший ожог цвета.

Chelsea Wolfe — House of Metal

Уже готов был закричать, звать людей на помощь, но воздух встал стеной. Воин глянул на свои руки… и замер: тёмные локоны обрамлял венок, тело сильное и подтянутое, но пронзённое той же раной в боку, с теми же слезами на щеках. Отчего-то уже в мокром платье: — Цвия… — звук этого имени не веря упал на сырую землю. Любимая тихо застонала, и в её ледяных глазах промелькнула просьба: — Отпусти… мне больно… — устало, без укора взмолила девушка. Почти как прощание. Ноги предательски подогнулись, и мир накренился. В его руках всё ещё трепеталась боль, шипела вина и мерцала жертва — только теперь у них было другое, но всë ещё родное имя, от которого ломались губы, прежде чем его произнести. Воин всё ещё хватался за зыбкую надежду, что, когда туман рассеется, она вернётся — Ильва, сестра из далёких детских воспоминаний, с солнечными косами и кожей тонкой, как морозный иней на окне. Ивар осторожно уложил девушку на рассыпанную цветами землю, как юные фрекен, кладущие на зеркальную поверхность воды свои венки из мечтаний. Тело утонуло в лепестках, смешанных с пеплом и кровью. Голова Цвии мягко покоилась на его коленях, а лазурные глаза, полные солёного мрака, нашли его ореховые, словно всю эту вечность искали только их — среди визга огня и разорванного багрово-фиолетового неба. Они отражали то самое, узнаваемое до боли — немое сожаление. Мужчина чувствовал, что держит её слишком крепко, словно боялся, что растворится. Пальцы дрожат, и каждая его тяжёлая, солёная слеза разбивалась о её лицо и впитывалась в пепел. — Не ты убил меня, Ивар. Но... и не спас... — её голос, как шёпот ветра в руинах. И вдруг показалось, что он уже не знает, кого держит: Цвию или сестру, боль его прошлых деяний или новую — такую беспросветную. Его пальцы дрожали, когда он коснулся бутонов на её голове — венка, в который кто-то когда-то вплёл любовь и веру. А теперь эти лепестки хрупко осыпались ему на руки, крошились и падали в пепел, как запоздалый зимний снег на трупный костёр. Такая знакомая картина из прошлого... Он смотрел в её лицо — и видел сразу обеих: тень сестры и тень возлюбленной, обе мёртвые, обе живые в нём: — Так кто из вас умерла? — шептал берсерк, задыхаясь. — А кто ещё дышит? — А есть ли разница? И правда: разницы больше нет — разве смерть различает имена? В конце пути его руки окажутся пусты — обе останутся в могиле. Руки берсерка созданы не для любви: они умеют лишь укладывать тела в землю, но не удерживать любимых. Как бы ни гнался — всё равно застаёт только мрак и остывшие глаза. Слишком поздно. И это тоже будет гореть в нём вечно, не угасая. Её холодная ладонь, такая нежная, коснулась шершавой щеки — мягче лепестка, пронзительнее меча. Так, что дрогнула сама душа. Кровь уже цвела на губах, но она успела выдохнуть последний, тихий вопрос: — Почему ты не спас девочку с голубыми глазами и руной Агисхьяльм у сердца? Его глаза взметнулись к еë стеклянным, полные кристального блеска, но в ответ сорвалось лишь жалкое, бессильное: — У неё были... карие глаза. Цвия чуть дрогнула губами, усталая улыбка тронула её лицо в последний раз. «Дай то, что не мог дать мне… Не смог снова... » И мир, пепельный и безжалостный, шептал одно и то же: «Ты всё равно опоздал».