Из всех венков — лишь твой сгорел

Цвия вынырнула из кошмара, словно из ледяных вод Хвергельмир, с хриплым вздохом и пустотой в груди. Воздух с трудом отыскал дорогу наружу. Казалось, лёгкие вот-вот лопнут, забитые водой, а биение больного сердца в горле задушит своей паникой. Она сорвала с себя шкуру и наощупь проверила шею, грудь — дышит. Сухо. Тепло. Она не тонет. Руки чистые, не в крови, под пальцами только ткань ночной рубахи, а не чужая шея. Но они всё ещё остро помнили мягкость кожи, будто это их место, их право. На миг перед глазами снова вспыхнул сон: этот хрип раздирал уши даже сейчас, смешиваясь со стуком дождя, барабанящим по крыше, и каждый удар вышибал из груди жизнь. Она поднялась, села на шкуру, и согнувшись, обняла себя за плечи, пока дрожь постепенно сходила на нет. В голове всё стояли два отражения — два до боли одинаковых взгляда. Дьяр. Ивар. Брат и... он. Один и тот же ужас на двоих. Один и тот же предсмертный вопрос: «За что?». «Почему мои руки цепляются за любимых чтобы сжать? Почему глаза одинаковые? Где кончается страх — и начинается то, чем я становлюсь, когда он сильнее меня? Это даже не боль. Страх не рвёт, не кричит. Сидит внутри тише дождя за стеной. Получается, страх — это я сама». Тени в углу сгущались, из чужого дыхания, и из еë собственной тревоги. Они прятали от слушающей дождь и мальчишечье дыхание – предвкушающую улыбку. Цвия всматривалась в пальцы, почти теряя ощущение реальности: в костяшки, бледную кожу — и казалось, что если соскрести ногтями, под ней будет пепел и кровь. Внутри всё ещё проносились отголоски кошмара: шея Ивара ломается под её касаниями так же, как тогда ломалась шея брата. Тела были разными, а смысл один. Действительно будто перестала чувствовать разницу — кто есть кто? Она прижала холодные ладони к лицу и выдохнула сквозь пальцы запах мокрого дерева. Темнота вокруг сжала пространство прочнее, но мир казался медленно возвращающимся. Комната начала ощущаться невыносимо тесной — и какой-то неестественно тихой. Агне спокойно спал рядом, свернувшись клубочком под шерстяным одеялом, как в детстве. Тогда ещё страх не имел имëн. Шустрые капельки не мешали сновидениям. Она прислушалась к тёплому дыханию — и только тогда позволила себе выдохнуть. Но взгляд всё равно зацепился за тень в углу, что чуть шевельнулась. Она медленно подняла глаза — уже зная, кто там.

Ólafur Arnalds — Near Light

— Привет... — сказала тень, чуть склонив голову набок. — С той стороны. Когда луна наконец вырвалась из-за облаков, её тонкий луч пронзил тьму, разрывая ночную бездну, и лишь тогда она увидела её. На скамье, облокотившись о стену, сидела... она. Её внутренняя сила. Сидела так властно, словно и не вставала никогда, ожидая пробуждения, почти лениво, с кривой улыбкой, будто ей принадлежало всё имение, а Цвия — здесь случайная гостья. В платье... в том самом холщовом платье. Каждая деталь — до боли врезавшаяся в память: тонкий льняной подол, с оборванной лентой на поясе, с грубыми швами по краям и пятнами... кровавыми. Платье, в котором она лежала на пропитанной грозой земле, молясь Одину о защите, когда пальцы Хакона, звериными когтями, вонзились ей в волосы. Платье, в котором она прижала его горло к траве и смотрела, как лицо разрывается, превращаясь в кровавое месиво под смертельными ударами. Проклятое платье со дна, выращенное из прошлого, в котором сдавила брата слишком сильно, не успев осознать придя в себя, и слишком поздно заметив, чью жизнь крадут руки. Пятна на ткани не исчезли. И она даже не пыталась их отмыть. Зачем, если всë уже поздно? Знала: сколько бы снега ни клала на них, сколько бы золы ни втирала — они останутся. Останутся не на льне — на коже, и под, в сердце, в памяти, и следами на душе. Поэтому просто уложила его на дно сундука, под шкуры и рубахи покойного брата, между прошлым и настоящим, и втиснула в самый дальний угол. Где молчаливую ношу не потревожат ни родители, ни собственный взгляд. Чтобы не вспоминать, как оно прилипало к спине, как напитанная ткань тяжелела от пота и крови. Но сама знала: оно там, а ещё — в сердце, обливающемся болью, ведь тот день был с ней каждое мгновение. Засыпая, часто ощущала запах того сарафана: мокрая ткань, железо, гроза и, прежде всего, страх, проникающий в самые глубины души. Одежда на дне сундука хранила в себе всё: её слабость, невыносимое бессилие, её ярость и силу. И даже если бы сожгла до пепла — огонь не смог бы стереть следы, оно бы осталось в ней. Пятна никогда не отмоются. А теперь и на Рагне светятся бордовыми звёздами, отражая всё, что осталось от брата. И что хуже всего — именно она оставила их там. Не лицо. Не голос. Не смех. Не его запах волос. Только эти пятна, как сгустки боли, жадно поглотившие в себя его дыхание и тепло. Останутся — как тяжёлая вина, незаживший шрам, что никогда не даст покоя, как недосказанные слова прощения, так и не сорвавшиеся с губ. Лицо со временем станет размытым, исчезнувшим в тумане памяти. Сначала оно побледнеет, растворится в мгновениях. Потом глаза спутаются с другими, улыбка — с чьей-то другой, чуждой душе. А затем оно полностью растворится, вовсе превратится в безликое пятно. Как ни пытайся вглядеться в него, как ни зови память на помощь — всë будет тщетно. Она останется слепой, как ночь, не вспомнившая тех, кого поглотила. А быть может, это и вовсе кровь Хакона. Но память – хитрая воровка, решила иначе, перекрасив мерзкую кровь в родную. «Эта кровь — его. Всё, что у меня осталось...» Теперь оно снова здесь, перед глазами, так легко дышит на ней, как памятник всему, что пережила в тот день. Немой укор, что помнит его кровь яснее, чем лицо. Руки сами собой сжались на плечах, словно желая сорвать с себя ткань, споминая, как рвались под тяжестью чужих деяний. И самое страшное было — не то, что она нашла его, а то, что всегда знала, где искать. Рагна чуть наклонила голову, еë взгляд скользнул по Цвие и с ленивой насмешкой, чересчур уверенной для тени:

Soap&Skin — Cynthia

— Ну как водичка? — зазвенело злорадство, будто всё знала. — Снова тонула? Не замёрзла, пока барахталась? Не давая Цвии вцепиться ногтями в кожу сильнее, продолжила с ледяным интересом, наклоняясь чуть ближе, так что полоска лунного света осветила кровавые пятна ярче: — Ах да, забыла... Кровь ведь тёплая. — В ней всё равно не согреться, только утонуть. Цвия медленно выдохнула, и её руки сползли с плеч на колени. Она всё рассматривала старые раны на подоле, не в силах оторваться, и только сейчас поняла: — С той стороны? Такие же льдинки врезались взглядом в саму суть, в них вспыхнуло что-то угольное, насмешливое, полное жгучего наслаждения: — А как же, — спокойная улыбка появилась на лице сама, медленно поползла трещинкой на льду. — С тёмной. Тихий смех разлился по комнатке: — Всегда оттуда. Всегда за тобой. Рагна перевела взгляд на потухшую свечу на дубовом столе — и в следующую секунду огонь затрепетал сам собой, тонкий и горячий, шипящий в ночной тишине. Пламя выхватило её лицо из тьмы: тёмные волосы, руна на шее, её платье... Она такая же. «Или я такая...» Она была настоящей, с тем же рубленным дыханием. Она могла сесть на скамью, вытянуть ноги, криво улыбнуться — и никто бы не заметил подмены. А может, и её уже нет. Прямо сейчас на кровати сидит не Цвия, а Рагна — и никто, даже Агне, не скажет, где одна кончается, а начинается другая. Ведь сколько лет она жила не в своей коже? Дома, с берсерками — чужим именем, чужой тенью и шрамами. Никто не знал её настоящую — ни ту, что носит имя Цвии, ни ту, что ответит, когда призовут Рагну. Обе — тайна даже для самой себя. Она не знала чьë имя носит сердце. Это как в перевернутом зеркале – кто из них отражается? «Если я сейчас встану, выйду в этом платье с багровым подолом — они ведь поверят, что это я. Спросят лишь, откуда капли на ткани. Не заметят, что нет той, что сидела здесь прежде. Потому что меня... никто не знает целиком. Похоже, никто и не узнает...» Эта мысль витала в сознании давно, удерживая за запястья — мысль страшная, холодная. А тень напротив, укутанная тёплыми бликами пламени, уже слышала её. Мысли были еë выдохом, а дыхание общим: — Вот и славно, — она провела пальцем по мягкому воску и добавила уже с издёвкой, но почти тëплой, чтобы быть злой: — Меньше знают — легче дышат. Цвия повернулась к Агне. Он всё так же спал — ровно, тихо, лицо скрывалось под мягкой складкой одеялка. А фигура напротив молча следила, как глаза сестры оберегом обволакивают мальчика, волчицей сторожа его сон. — Ну так что будешь делать утром? Опять спрячешься за чужими спинами? Или наконец покажешь зубки? — А если покажу, — ты испугаешься? — Я — нет. Но он обязан. — Он? Рагна подалась ближе, и её пряди соскользнули с плеч, скрывая половину лица:

Zola Jesus — Vessel

— Там будет тот, кто забрал у него сестру. Кто потушил его свет. Снежинку расплавил в собственной горячей крови, обратив в мутную воду. А ведь у Ильвы на пути было начертано — стать спасительницей людской. Сама однажды вырванная из лап смерти, она несла в себе светлую память о том, кто удержал её от бездны, и клялась: сама будет исцелять других. Эти ладони могли удержать столько жизней... Но те, ради кого она клялась жить — люди... человек... вырвали у неё этот путь. Он пролил невинную кровь, чтобы обжечь другого — в отместку брату, слишком крепко державшему то, что не хотел отпускать. Девочка, мечтавшая быть спасением, умерла от руки, которой сама могла бы протянуть свою. — Женская фигура выпрямилась, проводя касаниями по пятнам на тёмной ткани, и прошептала тихо, но каждое слово звенело: — Найдёшь его. Возьмёшь. И принесёшь Ивару его голову. Вот тогда-то и покажешь, как глубоко могут вонзиться зубы. «Спасительницей... Она бы лечила людей. Её руки могли бы вытаскивать детей из огня горячки, уносить боль у стариков... Она бы спасала, но её — слишком светлую для этого мира, не спас никто». Рагна обранила это вскользь, просто как случайное воспоминание, которое пролетело мимо. Или это был удар, замаскированный под шëпот? Но вот в груди сжалось так, будто это была не Ильва, а кто-то родной. Свой. Больно — узнавать человека через смерть. Жертва даже не своей судьбы, а чужой мести. Месть... Цвия вздохнула глубже, чем собиралась, и тут же почувствовала, как в груди стягивает ледяными нитями — подобно первому дню зимы, когда ломкий воздух хрустит, отражая дыхание. Внезапно вернулся и холод хольмганга, тот тугой узел под рëбрами, сжимающий дыхание. Лишь пламя свечи разливалось по коже теплом невидимого прикосновения, пуская по полу длинные тени. Даже теперь, после всех слов, мысль о том, чтобы держать чью-то голову в руках, с тусклым взглядом — казалась ей чужой, неправильной до отвращения: «Смерть для него... Что скажет? Поблагодарит — или отвернётся в молчании? Может, это действительно то, чего он хочет — не прощения, а конца?» — Думаешь, это залечит братскую боль? Вернёт сестру? — хоть и ровно, но в груди всё ещё саднило. — Нет. Не поможет. — Да что ты? — Рагна едва сдвинулась на лавке, и древесина под ней резко взвизгнула. А от последующего вопроса, Цвия не смогла бы защититься даже остриëм топора: — А если бы ты всё же убила себя — Дьяр бы вернулся? Вернулся, если бы ты прыгнула тогда со скалы? Если бы выбрала лечь рядом в землю, а не жизнь? Она вспомнила день после смерти брата: как ветер сбивал с ног на краю скалы, раздирая тонкую кожу на лице. Стояла долго. Внизу чернела вода — тёмная смола, с белëсой пеной, шепчущей у острых камней. Казалось: только шагни, и сразу станет легче. Тише навсегда. Просто шагни. Но собственные ноги не слушались, сколько бы она им ни приказывала. И в голове тогда возник чужой голос: «Не станет — только вода окрасится в красный». Эти слова заставили развернуться — и принять на себя удары ветряной плети в спину. Как наказание за выбор уйти. А потом... потом она ненавидела себя за слабость. За то, что тогда не решилась — не оборвала всë, и не дала себе покоя. По крайней мере, всё бы закончилось. — Ну, что молчишь? — Не вернётся. Никогда. Последняя фраза прозвучала как приговор. Она даже удивилась, как странно звучит собственный голос, когда произносит правду вслух. — Вот именно. Как жаль, что ты всё ещё мечтаешь быть хорошей. Обеляешь тех, кто уничтожает тебя. «Карсон был отцом, который мстил за сына», — и что? Он взрастил змею, сам приучая его к яду. — Я... — Ты что? — снова тихо, но жестоко. — Ты всё ещё пытаешься найти в их лицах людей — а их там нет. Есть только падаль, загнавшая твою семью в яму. Её тёмная, но, оказывается, такая честная часть с каждым словом отрезвляла всё сильнее, выжигая иллюзии. Пыталась вбить в голову голос не только внутренней силы, но и правды, которую Цвия так боится принять. — Люди они или нет... — начала девушка, и шёпот чуть сорвался, но она тут же взяла себя в руки. — Это не меняет того, что сделала я. Я тоже убивала. Сожгла деревни. Пускала пламя по крышам, превращая дома в пепелище. Чем я лучше? Я знаю, что они виноваты. И я знаю, что их кровь засохла на моих пальцах. — Ты лучше уже потому, что понимаешь, что сделала. А они — нет. Их руки творили лишь потому, что им позволяют, а твои — потому что должна. Ты та, кто приходит после. Не светлая дева, конечно, но если жаждешь пылать, как дракон — не жалуйся, что от пепла воняет, а привыкай к его горечи. В груди полоснуло оголëнным ветром, тем самым, что бил еë на краю утëса: — Ты правда ненавидишь меня? — Нет, я горжусь тобой. Но иногда и ненавижу тоже. — Другая она медленно встала, и свеча разбросала по стенам охапку теней. — Потому что ты растрачиваешь нашу силу на слëзы. Ты не найдёшь прощения у себя. Так не проси пощады у других. Твоё «пожалейте, но и не судите» — я больше не потерплю. — И не думаю. — Вот и славно. Не вздумай отступить в Тронхейме, когда начнёшь рубить головы. — Слова летели остриём прямо в Цвию. Тревога нарастала. Воительница представила, как это будет: отсечëнная голова убийцы Ильвы катится по грязи к ногам, а глаза Ивара снова темнеют от чего-то, что она уже не сможет у него отнять. И вдруг страх зацепился не за себя, а за него. Ведь он такой же, как и девичье отражение в чëрной воде у подножия скалы, на которой она когда-то стояла. Если погубит убийцу и скажет любимому: «Вот, смотри, теперь ты можешь дышать» — разве он сможет? А быть может, получит тишину. Хоть на мгновение... — Ну вот, снова ты за своë... — Рагна смотрела на неё, словно читала каждую мысль по глазам. — Не вздумай жалеть его. Он этого не просит. — Я не жалею, просто... хочу, чтобы от этого ему не стало хуже. — Хах, лучше уж точно не станет. Никогда. — Шаг за шагом медленно подходила к сидящей на тёплой шкуре. — Зато ублюдок получит своё. Вот и думай, что для тебя важнее... — Почему ты так хочешь этой мести, зачем она тебе? — спросила Цвия наконец в упор. — Потому что иначе нельзя. Таков мир, в который ты сама шагнула, когда променяла кровавый сарафан на мужскую рубаху. Когда поняла: женщину в себе проще убить, чем защитить. — Мир, который придумала ты, — парировала Цвия, хмурясь. — Ты видишь только гниль и кровь, в нëм нет ни неба, ни любви. Рагна прищурилась, бросая взгляд на спящего Агне, и замерла в нескольких шагах: — Это убийца. Не первый и не последний. Грядут страшные времена, с каждым рассветом земля будет пить всë больше крови. Ты ведь замечаешь. Если не научишься резать первой, уничтожат не только тебя, но и всех, чьи жизни ты пытаешься сохранить. — Так просто у тебя. Бей — или убьют. — Да. Так всë и устроено. И ты это понимаешь. Но предпочитаешь закрыть глаза. «А ведь так и есть. Я пришла к берсеркам не за хлебом — пришла марать руки и выживать». — Я уже увидела. Достаточно. — Правда? — Рагна вскинула брови и резко шагнула вперёд, загораживая лучи света от свечи. — Тогда почему прячешь это? Она протянула подол платья вперёд. Пальцы медленно скользнули по чёрным, запёкшимся бутонам на складках — и вдруг сжали ткань так, что та жалобно заскрипела. Цвия вновь невольно взглянула на этот памятник своей боли. Пятна под пламенем свечи ожили, как клейма на живой коже. — Почему утопила на дне сундука? Почему надела чужое имя? — Потому что хотела остаться человеком! — Цвия с силой выдернула подол из её пальцев и сжала сама, будто-бы боялась, что отнимут. — И как? Получилось? — шепнула Рагна, наклоняясь так близко, что их лбы почти коснулись. — По крайней мере, я ещё помню, каково это — видеть человека в глазах врага. Ты же видишь только зверей. На миг повисла удушающая тишина, пронзаемая лишь дыханием Агне и криком ворона за окном. Обе взирали друг на друга. Рагна, пробовала на вкус эти слова, а потом рассмеялась — точно ржавый нож заскрежетал по камню: — Человека... — повторила она с чистым презрением. — Ну да... Она плавно опустила взгляд на её запястье — туда, где под рукавом рубахи жглась клеймом ненавистная метка: — Ты и в них видела людей? В тех, кто плевал тебе в лицо, кто хватал за шрам и смеялся: «меченая»? Она чуть склонила голову и добавила так, чтобы слова резанули посильнее: — Ой, а в нём тоже видела человека? — легко, почти ласково насыпала соль на незаживающую рану. — В Дьяре? Пока он хрипел под твоими руками?

London Grammar — Rooting for You

Цвия замерла. Внутри что-то хрустнуло, и огонь под кожей разгорелся так ярко, будто она зашла в логово дракона. Вскочила с кровати, и доски под её босыми ногами жалобно застонали в предупреждении: ещё шаг — и пол рухнет вместе с ней. Рывком ухватила свою тень за ворот платья, тяжело дыша, впилась в неё ногтями, вжимая в стену. Глаза полыхнули огнём: — Это ты! — сорвалось с губ почти криком. — Ты тогда появилась. Ты схватила его. Это сделала ты! — Вот так и смотри на них. На своих врагов. Быть может, и сталь не понадобится. — Рагна не пошевелилась, глядела на неё с холодной печалью, почти жалостью. — Ты задушила его моими руками. Ты сделала так, что он... — дыхание сбилось, и каждый слог резал горло. — Это была ты! — Да. Я была там. — На лице не было ни испуга, ни злости, ни отзвука вины — только усталое знание. — Я всегда рядом. Там. И здесь. А вот сейчас промелькнула не злость, не презрение... тоска. Тоска, от которой калëным железом жгло у сердца. Захотелось убрать руки и отвернуться. Сбежать внутрь себя. Рагна провела горячим пальцем по холодному запястью со шрамом, словно снова забирала её боль. — Но это была ты, Цвия. Твои руки. Её взгляд мягче слов — но от этого и страшнее, каждый раз бьёт в те трещины, которые Цвия старалась забыть. Пол под ногами показался вдруг слишком мягким, как мох в дремучем лесу. И теперь лишь пальцы, сжавшиеся на незабытой ткани, держали на грани падения. И нет ничего, кроме этих рук, этих зыбких теней, лазурных глаз напротив и шума дождя, ставшего таким далёким. А ещё остались слова. Истина, не желающая быть услышанной. Девушка цеплялась за неё, как за последнюю опору. И ненавидела за это ещё сильнее... Себя. Или её. Или всё-таки себя? — Я только помогла. Как и всегда, когда остальным было всё равно. Только я была рядом. И тогда, на краю скалы, тоже... Снаружи рванул ветер, сорвавшийся с крыши, ставни застонали, и комната будто дрогнула вместе с ними — подтверждая её вину. В ответ тени на стенах пустились в дрожь, сливаясь в один неясный силуэт — и уже не разобрать, где Цвия, а где Рагна. — Почему? — Потому что я — это ты. И никто не придёт тебя спасать, Цвия. Только ты. Слова отозвались сухим стуком. Вспотевшие пальцы больше не ощущали лён платья и ровное дыхание под ними. Она наконец разжала их. Руки повисли, упали вдоль тела. А шаг назад снова пустил по помещению хруст дерева под ногами. Она посмотрела на свои руки. На метку. И вспомнила, как сама мечтала прижать запястье к раскалëнной печи, чтобы выжечь это уродское клеймо раз и навсегда. Вспомнила, как ветер толкал к обрыву, грохот молнии над головой и удары по лицу. Рагна была там. Она всегда была. А других — никого. — Я лишь хочу помочь. Напомнить, что ты сама предпочла стереть, — что когда-то уже стояла вот так: в крови, грязи, в боли, но на ногах. Если хочешь выжить — перестань делать вид, что не была такой. Жертва прячет платье — хищница носит его, пока не порвёт в клочья. Не хочу, чтобы его надели в нашу могилку. «А может, это и правда всегда была я? И если не вытяну себя — никто не подаст руки». Никто не держал, не звал обратно. Ни один голос не позвал еë из бездны — только тишина, равнодушная и гулкая. Никто не помог, когда сила трещала в ней. Только она — тёмная и колючая, с таким же клеймом и пятнами, похожая на шипастую розу, расцветшую в первородном огне. Единственная. А сейчас — вихрь рук, сотканных из чужих надежд и страхов. И они все тянут. Тянутся к ней, к её силе и дракону. К навязанным ожиданиям. И руки эти, совсем не про спасение, а скорее наоборот — про поглощение. Десятки голосов и лиц требуют: «Ты должна», «Ты обязана», «Ты — наша надежда», «Без тебя мы погибнем». С тяжестью кандалов, совсем позабыв, что она — не божество, а живая. Все они. Одинаковые. И только когда вжатая в стену спина почувствовала холод, а кожа в зажатом кулаке полумесяцами побелела под ногтями, память развернулась — и в ней всплыли другие руки. Её собственные — слабеющие, но всегда поднимающие с земли. И его руки. Те, что никогда не тянулись к ней, чтобы забрать. Те, что не хватали и не держали крепче, чем нужно. Те, что молча подставлялись, когда она падала, не требуя «спасибо», не называя это подвигом. Его прикосновения были небесным воздухом, а не золотыми цепями. Цвия вспомнила, как Ивар давно, ещё в счастливые времена, просто легонько отогнал холодный снег с её горячей щеки. Мелочь. Пустяковое движение. Но в нëм было больше нежности, чем в сотне клятв. И тогда она впервые подумала, что, может быть, не все руки топят. Есть и такие, что из самой трясины вытянут. Познала их звучание, когда казалось, что воздуха больше нет, тени на стенах превратились в голоса прошлого, затмившие настоящее, а страх гремел в ушах сильнее ударов сердца. И единственным выходом была маленькая стекляшка со светлой жидкостью… Жидкостью, тянущей ко дну. В этом блеске стекла был еë конец. Тогда он и подал ей руку из ледяной воды… и голос. Ивар пел вечным молчанием сестры, спасшим её, когда уже хотелось исчезнуть, не видя выхода. «Даже мёртвая сумела меня спасти. Я не знала тебя, Ильва, но теперь внутри звучат твои слова. Они звучат и в нём. И потому — в моей жизни. Спасибо тебе». — Хорошо, что он рядом, — тихо прошептала Рагна. Цвия вздрогнула — было странно слышать от неё подобное. — Он делает тебя живой. И как бы ни пряталась в сталь — кто-то уже достучался до сердца. «Даже она это признаёт…» — Я рада. Девушка не сразу осознала, что замолчала. Последние слова продолжали звучать, но издалека эха. Мысли толпились, чувства теснились. Она бежала по кругу, в котором сразу две силы, требующие правды — держали еë в вечном плену. — Может быть... Или просто научилась лучше прикидываюсь, — проговорила наконец, скользнув взглядом по лицу Рагны. Их взгляды встретились — две ледяные бездны, разные по глубине, но одинаково растрескавшиеся изнутри. — Забавно, но все вокруг только и делают, что пытаются убедить меня не чувствовать. Мол, вспыхнешь — сгорим мы все. От этого внутри всё и начинает дымиться. А я просто очень... — Устала, — честная констатация. Неизбежное утверждение. — Но устала не от слабости, а потому что всё это время боролась сама с собой. Держала меня на цепи. И себя — вместе со мной. Цвия закрыла глаза. Веки горели — это была старая боль, живущая прямо под кожей. А как бы хотелось, чтобы всё оказалось сном. Привычным кошмаром, от которого всегда можно проснуться. Но Рагна была рядом, приблизилась — медленно, не нарушая тишины. В движениях не было ни силы, ни спешки. Их разделяло меньше пары шагов, но всё равно зияла пропасть. — Всё, что ты делаешь — это отодвигаешь зеркало. Только знаешь, ты боишься не отражения в нëм, а то, что оно тебе понравится. Цвия резко подняла голову: — Не смей... — Ты боишься себя. Это нормально. Но если отрезать часть — ты не станешь чище. Ты думаешь, что ты целая, но ведь... я здесь. — Почему ты постоянно лезешь, чтобы сделать мне только хуже? — Я давила, потому что иначе ты бы не услышала. Тихо, без угроз, но с правдой. Цвия потерла запястье. Старая привычка — словно можно было стереть то, что въелось глубоко в суть. — Я не знаю, слышу ли. Я уже вообще не различаю, где я, а где ты, — она посмотрела на Рагну, — но точно знаю одно — больше не хочу, чтобы мной командовали. Даже ты.

Ludovico Einaudi — Experience

Комната застыла. Тишина между ними натянулась тонко — одно движение, и упадёшь в ту самую пропасть. Пламя свечи затаило дыхание, боясь приоткрыть сокрытое — то, что не должно было касаться света, оставаясь во тьме. Только внутри Цвии всё гремело после признания. Рагна сделала шаг — совсем не угрожающе, но с той точностью, что у урагана, уже выбравшего цель. Рука её, без лишних слов, медленно потянулась к складкам платья. И в следующую долю дыхания — сверкающий металл томно запел в её руках. В этом звоне не было вызова — лишь печаль, сталью отпечатанная. Блеск дрожащей свечи в отражении лезвия — как удар молнии в стоячей воде: быстрый и опасный. Клинок был коротким, но в тот момент казался длиннее пути до Вальхаллы. Цвия рефлекторно напряглась всем телом, сбивая дыхание — не от страха, а от непонимания. Сообразила не сразу — потому что взгляд напротив не был враждебным. Но в голове прокручивалась лишь одна мысль: «Она пришла закончить это... прямо сейчас. Она хочет меня убить». Воительница отступила ровно на полшага. Рука сама метнулась к бедру — к ножнам, в которых спала сталь... если бы они были с ней. Безоружна. И не перед врагом, а перед самой собой. Ледяной холод побежал по телу: любое резкое движение — риск, до топора добраться не успеет. Главное укрыть Агне. Главное, чтобы он не проснулся. Как вообще она это допустила? — Ты что творишь? — голос слегка треснул, будто наступила в собственную тень. — Совсем с ума сошла? — Нет, — спокойно ответила та, что звучит её голосом. — Я просто тоже устала быть полголосом. Она остановилась на расстоянии вытянутой руки, не спеша протянула Цвии клинок — не остриём, а рукоятью, обращённой к ней: — Хочешь доказать, что я не ты? Вот, — лезвие в её руке выхватило бледный отсвет луны, но не дрогнуло — наоборот, изначально знало, для чего появилось в этой комнате. — Давай покончим с этим здесь и сейчас. Раз ты не хочешь принимать, что мы — одна, убей меня. Это просто. Если ты права — всё закончится. Клинок — как обет. Протянут не ради раны, а ради решения. Цвия смотрела на него и сжималась изнутри — от боли, что металл всегда приносит с собой. Она держала его не раз, но никогда не думала, во что он однажды может обернуться. Теперь ей предлагали убить не врага. Ей предлагали убить сам вопрос: «Если приму — значит, всё, что со мной случилось, было частью меня. Если отвергну — должна доказать это». Оружие всё дышало, предвкушая ответ. — Так уж и быть, я снова помогу тебе, — Рагна кивнула. Этого и ожидала. И в следующую секунду остриё повернулось, скользнув к её груди. Движение выверенное, медленное, без угла и натиска — выглядело даже мягко. И именно в этом крылась угроза. Цвия не сразу осознала это движение. Тело замерло, будто между ними встал неподвижный ледник. Только вот ледник наконец дал трещину, сдвигая что-то внутри сознания. Когда холод лезвия впился в ткань, чуть вдавился, прочертив линию — сработал рефлекс. Выбор уже близко... — Нет! — вырвалось из неё раньше мысли. Вот теперь они обе знали правду. Рывок Цвии к спасению — признание без слов. Цвия метнулась вперёд — от резкого осознания, что промедление может стать ценой, которую она не готова платить. Рука сама остро вцепилась в запястье Рагны — наотмашь, будто спасала себя от столкновения с острыми камнями на дне обрыва. Кончик металла дрогнул, задевая кожу в точке, где бился её пульс — и на миг показалось, что это действительно конец. Рагна не сопротивлялась — но и не позволяла. Её рука — закованная хватка, как у мëртвых в чертоге Хель: уже не отпустит. Клинок дрожал между ними, цепляясь за свет свечи. Он смотрел на Цвию сразу двумя отражениями. Почему... почему на одной его грани отражалась девушка, сгорбленная от вины — не стоящая любви, прощения, самой жизни? А на другой — та же самая девушка, только с лицом холодным, как лёд, будто лучше всех, кто пытался её сломать. Обе были ею. Обе — в ней. Кто из них сейчас держит сталь? — Ты не посмеешь... — Всё-таки добьëшь сама? — прошептала та, и в её голосе не было страха, только вызов. — Тогда надави посильнее. Цвия не могла. Просто не могла. Она смотрела на клинок под пальцами, тяжело дрожащий от тяжести выбора, и в голове мелькнуло одно пронзительно-безумное: «Если надавлю... то кровь брата будет не единственной. Моя сольётся с его — и кто тогда останетсяо жить за нас обоих?» Она не хотела умирать, не хотела, чтобы еë конец свëлся к бурому пятну на платье. К следу. К ничему. Поэтому она осторожно накрыла её ладонь своей, пальцами просачиваясь меж чужих, разыскивая не силу, а слабину, которая совпала бы с еë собственной. Рука, которую она сжимала, была не чужой. Она знала этот пульс. Сколько раз ощущала его — в панике, в страхе, в грохоте битв и бессоных ночей. Но ногти, должно быть, всё же оставили тонкие следы на коже, и затем она начала разжимать пальцы от рукояти — один за другим. Они держались, как корни, вросшие в каменную трещину. А этот камень — и есть сама Цвия. И отпустить — значит разломать себя. Клинок на миг качнулся, позволяя надеяться, но не сдался. Во взгляде напротив вспыхнула... нет, не угроза — истина: Первый палец. «Ты знаешь, что я была рядом. Всегда. Пока никто не слышал — я шептала. Дышала за тебя, когда ты не хотела жить. Берегла твою силу, когда ты думала растворить её в маковом молоке. Ты заперла меня, как платье на дне сундука. А я всë равно тянулась, чтобы не дать тебе утонуть». Один — за присутствие. Второй палец. «Если хочешь — убей. Но если остановишь — признаешь, что я часть тебя. И больше шансов я не дам». Два — за признание. Третий палец. Цвия с усилием его отогнула, словно ломая кость. Но Рагна не сопротивлялась — только наблюдала. «Надави посильнее... Но ты ведь не хочешь остаться просто пятном рядом с братом. Он заслуживает памяти. Ты должна жить — ради него, ради Агне и Ивара. Ради тех, кто сможет отыскать твою руку даже в самых буйных водах». Три — за выбор жить. Четвёртый палец. Рука начала ослабевать, теряя хватку. И в этой почти незаметной немощи не было поражения — была родившаяся из понимания свобода. Отпускание, которое только сильный может себе позволить. «Ты ищешь оправдания палачам. Пытаясь понять тех, кто сам отверг своë понимание, переступив за грань человечности. Тех, кто больше не заслуживает этого прощения — и всë же ты пытаешься его им вернуть». Четыре — за прозрение. Пятый палец... Сам соскользнул, как будто уловил перемену. Что та, кто стояла напротив перед ним, наконец дозрела до правды, узрела в себе — не врага, не тень, а живую опору, сильную себя, искуплëнную болью, и выкованную виной. Одна сожгла деревни — и она же отдала за это душу. Пять — за целостность. За себя. За право быть собой. Острие с мягким звоном коснулось камня, подобно осколку прошлого, озвучивая решение. Цвия осталась стоять, ловя дыхание, и сжимая руку Рагны — уже не чтобы остановить, а чтобы удержать, не отпустить. Понять. Цвия упала в безмолвие, как в озëрную глубину — распахнув глаза под водой и впервые встретила своё настоящее отражение. Пульс больше не спорил, теперь бился в унисон. Две руки по-прежнему накрывали друг друга в единстве. Рагна наклонилась чуть ближе, чтобы еë голос лëг не только в уши, но и впитался прямо под кожу.

Anna von Hausswolff — The Truth, The Glow, The Fall

— Ты заслуживаешь почувствовать вкус счастье, — с бережностью, тихо и ласково... так Цвия общалась только с братом — голосом, в котором любовью шептала душа, а не уста. И это было не дозволение. Это был источник правды, что она сама спрятала от себя. — Ты думаешь, что счастье там, где ты осталась, но что, если оно ждëт там, откуда ты ушла? — Заслужила ли я это счастье? — Его не нужно заслуживать, оно уже твоё. Приходит, когда позволяешь себе жить, а не расплачиваться. Просто всë ещё боишься протянуть к нему руку. Ответ резанул внутри ткань убеждений. Никто и никогда не говорил ей этого. Она и сама забыла, что можно не только хотеть выжить, но и жить. — Это не то, что достаётся таким, как я. — Не злость, а усталость от собственной веры в вечное наказание. — Или ты просто не давала себе его попробовать, всегда выбирая не себя. — А кто мне его вручит? Боги? Берсерки? Или, может, судьба — та ещё сука? — Ты, — просто ответила Рагна. — Ты и только ты. И в этой простоте — сила, что сдвигает миры, если решаешь держать еë своими руками. Глубокая пауза. А потом Рагна продолжила: — Не ты одна тонешь в этом омуте. Но и кое-кто рядом, в соседней комнате, захлëбывается в крови прошлого. Только ему никто не подаёт руки. В сердце Цвии разлилась тёплая боль. Она сразу поняла, чей образ стоял за словами. Знала, что он тоже разрывается между былым, и тем, что уцелело. Днём — воины, отточенные до стали. Ночью — два тонущих человека. Каждый в своей реке вины. «Я ушла от Ивара ради Агне, чтобы он не остался один в темноте. Ведь если бы осталась — предала бы ребёнка. Но я люблю их обоих. Если я не выберу себя — то кто выберет? А, может, выбрать себя — это и есть выбрать их. Обоих». Если не сейчас — она снова спрячется в бегство. Если не пойдёт — замрёт. Так и останется: живой, но не дышащей. Ждущей — но не выбирающей. Это был порыв, не продуманность. Вернуться. Быть рядом. Она медленно убрала руки, переводя взгляд на мирно спавшего мальчика — и в этот миг, здесь, в этой комнате, он показался ей защищëннее всех воинов: — Побудь с ним, — прошептала она, оставляя в этих словах часть себя. — До самого утра, — пообещала Рагна. И это был их договор. Теперь они смотрели друг на друга без вражды. Без намёка на страх. Без улыбки — но с каким-то новым хрупким светом у сердца. Дождь за стеной размыл все тропинки, но тут, внутри, осталась одна — ведущая к двери. И выбор уже был сделан, не клинком, конечно, а движением вперёд — тем самым, что всегда труднее удара. Цвия задержала взгляд на Рагне, что слилась с полумраком, словно продолжение теней. — Спасибо. — За что? Ответ не прозвучал. Она просто развернулась, и шагнула в тишину за дверью. — Вообще... ты права. Мне бы тоже не понравилось, убей кто-то моего врага вместо меня. Такая смерть — почти подарок. Вот только… кто в этой истории вообще получил право на свою месть? Дверь за ней сомкнулась тихо, как и сердце, услышавшее зов помощи. Рагна оглянулась на спящего мальчика — их общее с Цвией сокровище. Осторожно приблизилась к свече. Огонёк трепетал на её коже — уязвимо колебался, как и Цвия. Девичьи губы чуть тронула усмешка. Злая? Добрая? Скорее — печальная. — Как жаль, — едва слышно прошептала она, — что ты всё равно ничего не поняла. И потушила свечу, одним коротким движением окрашивая стены в перламутровое свечение луны.