Through the Looking Glass

В мире, где зеркала предлагали не более чем стеклянную, импассивную поверхность, отполированную до блеска, или покрытую амальгамой, а лужи на асфальте отражали лишь равнодушные облака и кроны деревьев, утро для Уилла Грэма никогда не начиналось с созерцания собственной, невыспавшейся физиономии. Его облик был коллективным, часто разрозненным, произведением внешних наблюдений, и это… удручало, особенно после того, как ему пришлось разорвать отношения с Молли, поскольку та, как выяснилось, оказалась всего лишь временной аранжировкой его домашнего хаоса. Он лишился не только друга, но и личного грумера. «У тебя такой задумчивый взгляд, Уилл,» — это наблюдение Джека Кроуфорда было комплиментом, да, но таким, что оставляло Уилла в постоянном недоумении, не движется ли он по миру с перманентной гримасой роденовского Мыслителя, обремененного фолиантами. «Волосы у тебя, как будто ты спал в кустах шиповника,» — это была Беверли Кац, ее вечная, почти утешительная в своей предсказуемости, оценка. Она произносила это с самодовольной убежденностью оракула и воображала, что оригинальничает. Это нисколько не удивляло Уилла. Бритье было актом слепой веры, тактильным балетом, исполняемым инстинктом и жжением от мелких порезов — багровых знаков препинания, поставленных неверным движением. Теперь, без Молли, эти случайные раны свидетельствовали о его промахах с тревожной регулярностью. Он мог лишь надеяться, что не выглядел как жертва барсучьего нападения. С волосами было проще: он их просто… не трогал. Уилл знал, что они существуют. Очевидно, были кудрявыми, ибо Беверли постоянно допытывалась, какую именно смесь для химической завивки он использует. Смирение было его философией. Он прочесывал их пальцами до тех пор, пока беспорядочный хаос не сменялся хотя бы сдерживаемым порядком. Иногда, когда его шевелюра достигала откровенно неприличных масштабов, Беверли сжаливалась и стригла его прямо в душевой кабинке, где они уединялись, словно школьники. Одежда? Рубашки и пиджаки выбирались по принципу «не мнется и не мешает», их приглушенные тона служили цели стратегической невидимости. Комфорт и практичность заменяли эстетику. В конце концов, какая разница, как выглядит костюм, если ты его не видишь и чаще копаешься в чужих головах, чем в своей собственной? Его мир был богатым гобеленом, сотканным из запахов, текстур и звуков. Иначе не приспособиться. Он чувствовал мягкость старой фланелевой рубашки и слышал одобрительный фырк Уинстона, когда накидывал знакомую, пропитанную запахом псины куртку. Вообще-то, одежду даже нельзя было назвать проблемой: он просто не знал, когда выглядит нелепо, если воротник рубашки зажевало под пиджаком. Гораздо большей проблемой были другие люди… о, другие люди были совершенно… другими. Лица других, однако, были жестоко очевидны. Уилл видел их. Каждую тонкую линию, вытравленную вокруг глаз Джека, каждый искрящийся блеск в глазах Беверли, каждую безупречно уложенную спираль в прическе Аланы Блум. Он видел и сканировал их походку, их жесты, их мимику — все, что выдавало внутреннее состояние человека, все, что могло быть использовано, препарировано. В каком-то случае ему могли бы ответить на это видение, и тогда Уилл, вероятно, смог бы остаток жизни бриться без ранений… однако добровольцы не строились в ряд. В этом мире, где никто не видел себя, люди опирались на описания. «У тебя красивая улыбка,» — говорили они друг другу, и это был истинный комплимент, основанный на видении, а не лести. Мода опиралась на тактильные ощущения, запахи и, что самое важное, на одобрительные (или неодобрительные) возгласы окружающих. Самые уверенные в себе обладали безупречным внутренним чувством гармонии, интуитивно «знали», как они «должны» выглядеть. А Ганнибал Лектер? Он двигался с непринужденным достоинством знатока, художника в своей собственной незримой галерее. Его костюмы, скроенные с хирургической точностью, его галстуки — этюд по портновскому совершенству, его прическа — такая же непоколебимая, как и его уверенность. Шелковый подклад пиджака, легкий, ненавязчивый аромат дорогой кожи и парфюма — все свидетельствовало о безупречности. Как же нелепо Уилл, должно быть, выглядел на его фоне: его собственное неряшливое подобие, постоянный, хоть и невидимый, контрапункт Лектеру, чья элегантность ощущалась почти физически. И все же. Для Уилла эта системная слепота была, порой, любопытным утешением. Одной фасадой меньше для поддержания, одним отвлекающим фактором меньше от истинных гротесков, скрывающихся под отполированной поверхностью человечества. Его разум, чувствительная антенна для диссонирующих симфоний безумия, и так был достаточно обременен ежедневным дерьмом. Он видел мир, да, но мир, в его глубочайшем смысле, не мог по-настоящему видеть его — по крайней мере, не так, как он сам себя.

***

Уилл, с его пористым, просачивающимся умом, всегда принимал как аксиому, что доктор Ганнибал Лектер, его психиатр на полставки, давно уже обрел дар самосозерцания. Разумеется. Как еще объяснить эту его безупречность? Идеально выглаженные костюмы, чьи складки были остры, как края бритвы; ни единого волоска, выбившегося из прически, которая, должно быть, являла собой инженерное чудо; галстуки, завязанные с математической точностью, которую Уилл мог только вообразить. Он знал, что Ганнибал всегда выглядел безупречно, потому что каждый, кто его видел, неизменно описывал его как «элегантного», «солидного» и «невероятно стильного». Уилл был уверен, что где-то в его роскошном доме, должно быть, висит огромное зеркало в позолоченной раме, перед которым Ганнибал каждое утро с хирургической сосредоточенностью любовался своим отражением, оттачивая эту непостижимую эстетику. Только тот, кто лицезрел собственное отражение, мог достичь подобного уровня безупречности. В их следующую сессию, когда Уилл, по обыкновению, немного опоздал, его внутренняя буря отражалась во внешней, более прозаической: он боролся с вылезшей из-под ремня рубашкой, прежде чем сглотнуть и войти в сакральное пространство кабинета Лектера. Ганнибал, по обыкновению, наблюдал за ним со спокойной, хищной грацией. Но что-то было не так. В кабинете Ганнибала было несколько свидетельств его безупречного вкуса, отполированных до зеркального блеска: лакированная поверхность старинного комода, почти черный массив письменного стола, даже блестящая дверная ручка. Но Уилл, чье внимание было изощрено до предела в поисках мельчайших аберраций, заметил нечто. Каждый раз, когда Лектер проходил мимо них, или наклонялся, чтобы поправить салфетку на столе, или даже просто брал свой тонкий, серебряный карандаш, он никогда — ни разу — не бросал даже случайного, бессознательного взгляда на свое отражение, как будто того там и не было. Его движения казались точны, уверенны, но лишены того инстинктивного, мгновенного акта самопроверки, который Уилл замечал у всех, кто уже обрел способность видеть себя. Обычно, после двадцати пяти лет, когда дар отражения наконец нисходил на человека, потому что именно в этом возрасте, по статистике, завершались поиски соулмейта. Акт самолюбования обошел доктора стороной. Аж удивительно, как это так. Не нарциссизма, нет, Уилл видел это в каждом втором — лишь постоянное, почти голодное, подтверждение своего «я», словно боязнь, что образ ускользнет, растворится, оставив его вновь в слепом неведении. Ганнибал просто был идеален, без необходимости проверять, идеален ли он. Внезапная догадка, как разряд молнии, пронзила Уилла, осветив лабиринт его сознания. Ганнибал был так же слеп к самому себе, как и он. Он просто компенсировал это своим безупречным внутренним чувством стиля, которое было настолько мощным, настолько самодостаточным, что ему не требовалось визуальное подтверждение. Он был как слепой парфюмер, который интуитивно создает идеальный аромат, полагаясь только на свой нюх, или незрячий скульптор, чьи пальцы идеально чувствуют форму. Уилл откинулся на спинку кресла, задумчиво хмыкнув. Эта мысль, в своей парадоксальной простоте, позабавила его. Ганнибал Лектер, эта квинтэссенция контроля и эстетики, был, в этом смысле, так же невидим для себя, как и любой другой. Разумеется, с ним ничего не могло быть так просто! И, конечно, это объясняло отсутствие обручального кольца на его безупречном пальце, равно как и одинокий дух в этом огромном, безупречном доме, где Лектер обитал в величественном уединении. — Знаете, доктор Лектер, я вот что подумал, — начал Уилл, и его голос звучал чуть более саркастично, чем обычно, с оттенком той дерзости, которую он позволял себе, исследуя границы терпения, по которым скакал, как черт по тонкому льду. — Ваша презентация всегда безупречна. Просто поразительно. Ганнибал наклонил голову. Его красные глаза, до этого бесцельно созерцавшие размытое отражение Уилла в полированной поверхности стола, теперь сфокусировались на нем. Лицо у него было непроницаемо, когда он ответил, скрестив идеально скроенные ноги: — Я должен стремиться к гармонии во всем. Было не совсем ясно, шутит он ли нет, потому что казалось, Ганнибал позволял собеседнику решить, была ли то шутка, по его реакции. Он улыбался, если собеседник смеялся, и оставался невозмутим, если тот смущенно сдвигал брови в попытке понять. — Гармония гармонией, — небрежно продолжил Уилл, сознательно копируя его позу, отчего его собственная рубашка, вероятно, еще сильнее вылезла из брюк. — Но большинство людей, кто не может себя видеть, все равно допускают промахи. Галстук съедет, волосы торчат, а вы… каждый раз выглядите так, будто только что сошли со страницы журнала. Я всегда думал, что вы уже нашли своего «зрителя». Ганнибал лишь мягко улыбнулся, и на этот раз его улыбка была почти лукавой, словно у учительницы, которая наконец-то получила от двоечника ответ, что стоил интеллектуального внимания. — И что же привело вас к обратному заключению, Уилл? Уилл пожал плечами. Этот жест был не столько выражением безразличия, сколько способом отстраниться, уйти от прямого, слишком проницательного взгляда Ганнибала. Его собственные глаза, измученные недосыпом, скользнули к старинным часам на каминной полке, чья полированная поверхность, как и остальные предметы в кабинете, отказывала Уиллу в собственном отражении. — Вы никогда не смотрите. Ни разу. Проходите мимо отполированных поверхностей, и никакого даже беглого, инстинктивного взгляда. Вы просто знаете, что выглядите идеально. Или же… вы не можете проверить. Ганнибал отложил свою ручку, положив ее на сгиб открытого блокнота. Его поза, до этого безупречно собранная, стала чуть более расслабленной, но взгляд не изменил своей хищной остроты. Уилл давно понял, что не стоит доверять языку тела этого человека — он мог наблюдать лишь за руками. Иногда его пальцы, словно нервные периферические окончания, выдавали внутренние сомнения Ганнибала: когда тот был напряжен, он сцеплял руки в замок; когда пытался успокоиться, его большой палец едва заметно поглаживал указательный или всю ладонь. Движения эти были настолько скрытны, что большинство их даже не замечало, но не профайлер, чья работа состояла в чтении самых невидимых знаков. Эти крошечные несовершенства делали Ганнибала в глазах Уилла более человеком, менее марионеткой дьявола. — Вы весьма проницательны, Уилл, — тон Ганнибала был спокойным, лишенным удивления, словно он лишь подтверждал очевидную истину. — Мое представление о себе базируется на более глубоком ощущении гармонии, нежели на поверхностном подтверждении. В конце концов, я никогда не гнался за оценкой окружающих. Внешний мир лишь отражает внутренний порядок. И, как вы верно заметили, я не нуждаюсь в визуальном подтверждении того, что я знаю. — То есть, вы говорите, что вы просто настолько хороши, что можете быть идеальными, даже не видя этого? — Уилл прыснул, не скрывая насмешки, которая, как всегда, была его защитным механизмом. — В то время как я тут каждое утро воюю со своей прической, полагаясь на то, что Уинстон не осуждающе фыркнет, вы просто… знаете? Ганнибал чуть наклонился вперед, блеснув глазами. Он по-мальчишески улыбнулся, но в этой улыбке не было наивности, лишь опасная, дразнящая искра. — Не стоит недооценивать внутренний компас, Уилл. Он куда более надежен, чем любое зеркало. Вам стоит однажды довериться ему. Что касается прически… она придает вам определенное… очарование дикого животного. Не каждый может этим похвастаться. — Очарование дикого животного, значит, — пробормотал Уилл, его щеки чуть покраснели от неожиданного комплимента, но он несдержанно усмехнулся. — Сомневаюсь, что это хорошо. Я думал, это называется «помятость». Но вернемся к вам. Выходит, вы до сих пор ждете своего «зрителя»? Кто же это должен быть, чтобы вас увидеть? Боже, должно быть, это кто-то с очень, очень острым зрением. Или кто-то, кто не боится по-настоящему заглянуть вам в душу и при этом не ослепнуть. Что же там кроется? Ганнибал оперся локтями о ручки кресла. Его пальцы, привыкшие к безупречности, теперь были сцеплены в едва заметный замок, выдавая скрытое напряжение. Его взгляд стал нечитаемым, как будто он смотрел не на Уилла, а на множество мелких, но неприемлемых, на его эстетический взгляд, ранок от бритья на его щеках, но уголки губ у него едва заметно дрогнули. Это было мимолетное, почти неконтролируемое проявление бешенства эстета: он видел Уилла, видел его «помятость», и у него чесались когти. Не только поправить, но и препарировать, понять истоки этой «дикой» красоты. — Не отрицаю такой возможности, — произнес Ганнибал низко, почти мурлыкающе. Внезапно в его интонации проскользнула нота, которая, возможно, и не была предназначена для чужих ушей. — Или, вероятно, это кто-то, кто видит не глазами, а глубоким пониманием. И поверьте мне, ожидание такой встречи вполне оправдано. А вы, Уилл? Вы ждете? Уилл почувствовал, как воздух в кабинете стал тяжелым, почти осязаемым. Ганнибал не просто отвечал на его вопрос, он бросал вызов, натянутую нить через бездну, приглашая Уилла ступить на нее. Он намекал на что-то гораздо более глубокое, чем просто способность видеть свое отражение, на нечто, что отдавало смертельным искушением. Казалось, Ганнибал испытывал невероятный восторг от хождения по канату без страховки над пропастью. — Я жду, когда моя собака перестанет спать на моей подушке и оставит меня в покое, доктор Лектер, — Уилл отвел взгляд, его защитная стена снова поднималась, и даже Ганнибал не смог бы ее удержать. — И, возможно, когда мои рубашки научатся гладиться сами. Остальное меня пока не особо волнует. Ганнибал издал тихий, глубокий смешок, который Уилл мог бы счесть смирением, если бы не знал Ганнибала лучше. Уилл напрягся, потерявшись в своих мыслях: он не хотел отношений, не хотел этой уязвимости, как бы ни была заманчива перспектива наконец-то увидеть себя. Узнать, какой он. Какие у него глаза, линия челюсти, лоб, скулы, губы, улыбка, зубы… все то, что было лишь набором чужих слов, но могло обрести форму. Нет. — Вы здесь? — спросил Ганнибал мягко, как бархат, но с той же стальной сердцевиной. Уилл мотнул головой, как бы подтверждая «да, я здесь». — Возможно, тогда вам просто не нужен зритель. Просто человек, который сможет оценить вашу уникальную небрежность. Танцующие на грани. Один, с его показной непринужденностью и скрытой ранимостью, другой — с его идеальной маской и жаждой быть увиденным, а теперь, возможно, и желанием не просто быть увиденным, но и видеть того, кто способен на такое зрение. Уилл соврал бы самому себе, если бы сказал, что не представлял, как это будет: лицезреть не просто набор описаний от других, а себя, глазами самого себя. Было в этом что-то до безумия привлекательное, почти болезненно желанное, нечто, что тянуло его, подобно приливу, к берегу, где его собственное, доселе невидимое «я» ждало своего открытия. Наконец-то узнать, кто же он такой, этот Уилл Грэм, чья внутренняя карта была так интимно изведана по ее собственным, порой мучительным, изгибам, что он иногда хотел задушить себя, надеясь, возможно, что его собственная мордашка, если бы он ее увидел, стоила бы того, чтобы не совершать подобное. Но манящая перспектива несла в себе пугающую цену. А цена эта — другой человек. Тот самый «истинный зритель», который, однажды увидев его, позволит ему увидеть себя. Это означало не просто близость, но симбиотическое слияние, глубокие, интимные отношения, которые Уилл считал роскошью, непозволительной для такого сложного, изломанного и вечно балансирующего на грани распада человека, как он. «Соло в борьбе с собственными паразитами куда менее рискованно, чем ждать, что мои тараканы отложат личинки в коре чужого сознания,» — эта мантра прочно сидела в голове Уилла, выкованная годами внутреннего ада. Его разум был переполнен призраками, эмпатия стала проклятием, и он постоянно чувствовал себя на грани распада, натянутой струной, готовой порваться. Быть обузой для кого-то другого, заставлять его справляться с его нестабильностью, быть свидетелем его падений — нет, спасибо. Какой бы заманчивой ни была перспектива увидеть свою собственную морщинистую физиономию, он не был готов заставлять кого-то другого погружаться в его хаос. Это было бы нечестно. Он был слишком изломан для того, чтобы быть «истинным человеком» для кого-либо, и сам не хотел становиться таковым для другого. Слишком много ожиданий, слишком много ответственности, слишком много хрупкости. А что, если он увидит себя, а потом этот «зритель» уйдет? Что тогда? Вернется ли он к жизни без отражений, но теперь уже с памятью о том, как он выглядит? Это было бы хуже пытки. Тогда, со временем, воспоминания исказятся, станут старыми, пыльными, отвратительными… он будет представлять себя уродом, и единственная здравая мысль, которая останется, будет пустить пулю в лоб. Ганнибал, с его проницательностью, уловил каждое колебание в виде Уилла, каждое едва заметное микровыражение на его лице, которое, казалось, бессознательно умоляло: «не вламывайся». Он видел не просто отговорку, а глубоко укоренившийся страх. Страх не перед близостью как таковой, а перед истинным принятием, тем, что обнажает душу и требует полной, безоговорочной отдачи. Он видел, как Уилл бессознательно отгораживался от самой идеи, что кто-то может увидеть его, потому что это означало бы быть видимым со всеми своими трещинами и шрамами. «Я жду, когда моя собака перестанет спать на моей подушке…» — слова Уилла звенели в воздухе, и Ганнибал прочитал между строк: «Я не доверяю себе быть достаточно стабильным для кого-то еще. Я не хочу, чтобы кто-то другой страдал из-за моих демонов.» Уилл был, в сущности, добрым человеком. Его отказ от связи был актом милосердия к потенциальному партнеру, который мог бы подарить ему такую роскошь, как видеть себя, а взамен получить лишь его обрушенную психику. Глаза Ганнибала слегка сузились, а уголки его губ, едва заметно приподнятые минуту назад, опустились, превращая его улыбку в нечто более тонкое, почти хищное в своей оценке. Он понял. Уилл не отвергал людей лично, он отвергал саму идею такой связи. Его желание оставаться невидимым для самого себя было защитным механизмом, способом сохранить свои барьеры и избежать необходимости делиться своей хрупкой, постоянно угрожающей обрушиться психикой с кем-либо. — Я понимаю, Уилл, — произнес Ганнибал, его голос стал чуть мягче, но в нем прозвучала новая, почти интригующая нотка, словно он уже нащупывал иную стратегию. Каждый раз, когда он говорил эти слова, это давало Уиллу понять, что он действительно понимает, а не притворяется, потому что ему за их час бюро отстегивает немалую сумму. — Не каждый готов к такой полной прозрачности. Некоторые предпочитают оставаться загадкой даже для себя. И в этом есть своя особая привлекательность. Он кивнул, словно соглашаясь с невидимым собеседником, и взял свою ручку. В его взгляде промелькнуло что-то — не разочарование, нет. Скорее, переоценка. Если Уилл не хотел традиционного пути, тогда Ганнибал найдет другой.

***

Уилл вернулся в свой полуразрушенный мирок, где главной целью было не думать ни о зеркалах, ни о «зрителях», а сосредоточиться на текущем. На собаках. На сне. На чем угодно, кроме навязчивой идеи о том, как, черт возьми, выглядит его собственный лоб, когда он пытается решить особо сложную головоломку. А если Джек прав, и он выглядит как хмурый идиот, вечно страдающий от изжоги? Он изо всех сил старался забыть о странной игре, которую начал Ганнибал, с его намеками. Уилл лишь махнул рукой: слишком много метафор, слишком много тонких психологических игр. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое. В который раз. Покой был роскошью, которую Уиллу Грэму редко предоставляли, подобно мимолетному сну на пороге кошмара. Ранним утром следующего дня, когда солнце еще не решило, стоит ли ему вообще показываться, в его дверь уже ломился Джек Кроуфорд с энергией локомотива. Накануне Уилл не позаботился даже о том, чтобы зарядить телефон, и расплатился за это пришествием Христа в собственной, пока еще не до конца осмысленно ощущаемой, квартире. — Грэм! У нас тело! — голос Джека был раскатом грома, разъяренным рыком быка, вынужденного тащиться к черту на кулички, в этот рассадник собачьего запаха в Вульф Трап хрен знает за сколько миль. Уилл застонал, сползая с кровати. Его мир сразу погрузился в привычный хаос — не внешний, которого он не видел, но внутренний, который он знал слишком хорошо. Он нащупал очки на тумбочке, надел их, и мир приобрел иллюзию резкости. Дальше — по накатанной, по рутине, проложенной годами: брюки, рубашка, куртка. На волосы не хватило ни сил, ни времени, ни, если честно, желания. Они торчали во все стороны, как воронье гнездо после урагана. Завтрак? Кофе. Много кофе. Он даже не потрудился проверить, нет ли на его рубашке собачьей шерсти — скорее всего, была, щедрой россыпью. Впрочем, какая разница, все равно он ее не видел. Джек уже ждал у машины, постукивая ногой, а его нетерпение было почти осязаемым. — Живее, Грэм! Это особенное. Он всегда так говорил, каждый раз, когда дело было более чем просто отвратительным. Нет, не то, чтобы Уилл пренебрегал жизнями людей… но он, в конце концов, имел дело с уже мертвыми. А они никуда не торопятся. Поездка была молчаливой. Уилл пытался проснуться, а Джек казался слишком поглощен мыслями о новом деле, чтобы ворчать. Это было небольшое утешение. По крайней мере, он никогда не указывал ему прямо, что он неряшливый, как мокрый грызун, вытащенный из сточной канавы. Кроуфорд был, вероятно, единственным, кому плевать на то, как он выглядит, пока Уилл работает, и работает успешно. Место преступления было старым, заброшенным складом на окраине города. Воздух там витал еще холоднее, чем на улице, и был пропитанным запахом пыли, металла и чего-то еще — чего-то зловещего, чего-то, что оседало на языке несъеденным завтраком. У Уилла выработался иммунитет к такому запаху, но волосы на затылке всегда вставали дыбом, словно чуткие антенны, улавливающие вибрации кошмара. Сюда же, разумеется, уже нагнали агентов и криминалистов, и их суетливые движения казались неестественными в этом месте, где время словно остановилось. Уилл продирался сквозь толпу за широкой спиной Джека, его сознание уже начало настраиваться на волну чужого безумия. Он почувствовал тяжесть и отчаяние, исходящие от этого места, еще до того, как увидел жертв. И тут же, словно призрак из его недавних размышлений, явился Ганнибал Лектер. Он стоял чуть в стороне, одетый в свой неизменный, безупречный костюм (даже на складе, ранним утром, в этой пыли!), наблюдая за суетой с таким видом, словно это был тщательно срежиссированный театральный спектакль, а он — единственный, проницательный критик, способный увидеть все нюансы представления. Он приехал по просьбе Джека — проследить за «стабильностью» Уилла и, возможно, дать ценные консультации. Интересно, позволял ли себе Джек вломиться в его безупречный дом ранним утром, как он делал это с Уиллом? Вряд ли. Хотя Уилл очень хотел бы посмотреть на это зрелище и понаблюдать, как изменится лицо доктора, когда его эстетический покой будет нарушен. За два года их своеобразных отношений, слишком сложных для марки «дружбы», он ни разу не увидел, чтобы мужчина позволил маске слететь. Джек подошел к Ганнибалу, обмениваясь парой фраз, чьи обрывки Уилл не уловил, а затем их взгляды синхронно устремились на Уилла. Уилл почувствовал их, словно физический толчок, волну энергии, пронзившую его. Он был в своей стихии, уже погружаясь в сознание убийцы, но присутствие Ганнибала всегда создавало легкое напряжение, как туго натянутая струна. Он был единственным, кто мог по-настоящему видеть, куда Уилл заходит в своей эмпатии, видеть степень его погружения, его риск. Это пугало. Грэма всегда пугали проницательные люди: менее проницательные, чем он, но достаточно, чтобы безошибочно разобрать его психику на кусочки. Ганнибал, казалось, сканировал Уилла сверху донизу, фиксируя каждую торчащую прядь, каждую складку на помятой рубашке, каждый отблеск усталости в глазах. Вероятно, сегодня его худший день и он выглядит ужаснее, чем обычно. Уилл, конечно, не видел этого взгляда, но чувствовал его. Ему казалось, что Ганнибал уже мысленно рисует в своем воображении диаграмму его утреннего хаоса, с пометками и уточнениями. И непременно затронет это на следующей сессии, возможно, с той же лукавой улыбкой. «Очарование дикого животного,» — мрачно подумал Уилл, встряхнув волосы, что, вероятно, лишь усугубило их и без того плачевное состояние. Сейчас он, должно быть, выглядел скорее как дикий енот, который только что ограбил мусорный бак и пережил драку. Это не очаровательно. Что же, время — деньги. А деньги — плата за прием у доктора Лектера, которого ему все равно оплачивает ФБР. Уилл вздохнул и начал погружение, как аквалангист в темные воды.

***

После бесконечных часов, проведенных на месте преступления, где холод пробирал до костей, а аура смерти становилась почти осязаемой, Уилл чувствовал себя выжатым, как вялый лимон, брошенный на солнце. Его разум, привычно погруженный в чужое безумие, теперь начинал медленно, мучительно возвращаться в свою собственную, не менее хаотичную реальность. Иногда это было еще хуже, и Уилл предпочел бы остаться в той больной голове, из которой он только что вышел, чем с трудом возвращаться в свою. Он бросил взгляд на Джека, который уже собирался ехать по своим неотложным делам, и его широкая спина исчезала в тусклом свете дня. Уилл понял, что придется вызывать такси — его машина осталась дома. Вот же чертов… — Уилл, — раздался за спиной негромкий, но отчетливый, как удар гонга, голос Ганнибала. — Я могу подбросить вас. Он обернулся, его брови чуть приподнялись. Он устал и был голоден. Ганнибал стоял, как всегда, безупречно, без единой пылинки на своем элегантном пальто, словно и не провел несколько часов на промерзшем, грязном складе, где каждый вдох был пропитан запахом гниения. Как он это делал? Как ему это удавалось? — Не хочу вас затруднять. Я возьму такси, — голос Уилла стал хриплым. — Никакого затруднения, — мягко опроверг Ганнибал, и в его глазах промелькнул тот самый, слегка дразнящий огонек, который Уилл уже научился распознавать — знание его победы, его превосходства. — Здесь холодно. Вы прождете водителя еще час, пока он отыщет это место? И замерзнете до костей? Уилл вздохнул. Препираться не было сил. Он устал и был голоден. Он надавил на глаза пальцами, смиренно кивнул и двинулся за Ганнибалом к его роскошному бентли, чья полированная поверхность, как и всегда, не показала Уиллу его собственного отражения. Только мутные колебания. Поездка началась в тягучем молчании. Уилл уткнулся затылком в сиденье, чья кожа была мягкой и прохладной, и смотрел в окно, наблюдая за проплывающими мимо деревьями, пытаясь отогнать образы с места преступления, преследовавшие его, словно призраки. Он силился не уснуть, потому что устал и, черт возьми, был очень голоден! Обычно он заводил будильник, чтобы тот прозвенел раньше времени и у него было время отогнать сон и встать без усилий. Ганнибал вел машину плавно и уверенно, словно это был не просто автомобиль, а продолжение его собственной безупречной сущности, хищно скользящей по дороге. — Вы выглядите особенно изможденным, — наконец произнес Ганнибал, нарушая тишину. Его голос был спокоен, но в нем чувствовалось нечто, что Уилл мгновенно счел за осуждение. Не его — Джека. — Ваша работа, несомненно, требует колоссальных эмоциональных затрат. Вы успели позавтракать? Уилл почувствовал, как внутри него поднимается раздражение, словно желчь. Опять же, не на него — на… на кого, собственно? Ему необходимо было выплеснуть это на что-то безликое. Доктор не заслуживал, чтобы Уилл на него гавкал после того, как сам провел с ним несколько часов. Он ведь наверняка только из-за него и здесь. А ведь он тоже не в восторге смотреть на трупы и ощущать их запахи своим обостренным обонянием! Однако с губ все-таки сорвались слова, пропитанные усталостью и яростью: — Да, доктор Лектер, представьте себе. Видеть мир глазами маньяка — не поход в оперу. И, как вы правильно заметили, я не настолько гармоничен, чтобы справляться с этим, не теряя при этом свою внешнюю «презентабельность». Отвечая на ваш вопрос: нет, я не успел закинуть в рот даже гребаную булку, которой уже три дня и она окоченела на столе, потому что Джек выдернул меня из постели, словно чертов корень мандрагоры! Ганнибал мягко хмыкнул, не отрываясь от дороги, но искоса взглянул на него. В его глазах Уилл уловил едва заметное мерцание. — Ваша «непрезентабельность», как вы ее называете, является лишь отражением внутреннего состояния. Вы позволяете хаосу извне проникать в вас, искажая форму. Это неэффективно. — Неэффективно?! — Уилл резко повернулся к нему, его голос сорвался на грани истерики. — Это называется эмпатией, доктор Лектер, и вы с ней прекрасно знакомы! Это то, что позволяет мне ловить этих чертовых маньяков, пока вы сидите в своем стерильном кабинете и перевариваете мозги людей за ужином! Я не могу просто так отстраниться от своих обязанностей, как будто я какой-то… социопат без чувства сострадания, такой уж я! Лицо Ганнибала застыло, словно маска из античного театра. Плохой знак. Его челюсть чуть напряглась, а глаза едва заметно прищурились. Плохой знак. Он понял намек. Уилл перешел черту. — Мои методы, Уилл, позволяют мне сохранять ясность мысли и непоколебимую внутреннюю стабильность даже в опасной обстановке, — произнес Ганнибал холодно, как сталь, и тон его остался безупречно ровен, хотя внутри него кипело раздражение, вызванное этой бесцеремонной, почти инстинктивной проницательностью Уилла. — Именно благодаря этому я оставался жив ровно столько раз, сколько на меня оказывали покушение. То, что вы называете эмпатией, я называю подавлением своей истинной сущности ради чужих страданий. Вы так глубоко погружаетесь в других, что забываете о себе. — Я и не могу о себе забыть, потому что я себя никогда и не видел! — вырвалось у Уилла, прежде чем он успел подумать, прежде чем его фильтры, истощенные до предела, рухнули. — Мне безразличен этот человек! Единственное, что мне остается, это видеть тех мертвых людей, видеть их убийц, раздаривая возможность видеть себя, потому что я не могу не подключить свою взаимность, не проникнув в их головы! — Меня не волнуют люди, которых вы спасаете, Уилл, меня волнуете вы. Ганнибал собирался дополнить что-то еще, но Уилл снова прервал его, словно невидимая рука схватила его за горло и вытолкнула слова. Еще недавно он был в голове убийцы, и сейчас, на пике своей эмпатической изможденности, он попытался проникнуть сквозь Ганнибала, сломать чужие тщательно выстроенные барьеры, обнажить его самую сокровенную суть. — Вы так боитесь, что ваш идеальный внутренний порядок рассыплется, если хоть на секунду перестанете быть таким… таким идеальным? — Уилл подался вперед, его глаза впились в Ганнибала, словно стальные крюки. — Вы так тщательно поддерживаете свою внешность, которую даже не видите, потому что боитесь, что ваша «гармония» — это просто хрупкая иллюзия! Вам нужен свой зритель, и вы это знаете. Напряжение в салоне стало почти осязаемым, густым, как сгущающийся туман. Слова повисли в воздухе, острые, как подвесные лезвия, мимо которых им приходилось ехать мучительно долго, изрезая себя, обнажая то, что должно было оставаться скрытым. Уилл, задыхаясь от собственного выпада, отвернулся от Ганнибала, резко глядя в боковое зеркало водительской двери. Возможно, он сильно перегнул, потому что доктор все еще молчал, его пальцы сжимали руль, а их костяшки побелели. Возможно, это могло бы стать последним, что Уилл сказал бы ему. Он проник в его голову, а такое не прощается. Ганнибал знал, каков он в гневе, но Уилл не знал, каков в гневе Ганнибал. Это было еще хуже. Уилл закрыл глаза, тяжело вздохнув, и когда открыл, то ожидал увидеть пролетающие мимо деревья, размытые от скорости. Но вместо этого он увидел отражение. В чистом, потемневшем стекле, словно привидение, был его собственный образ. Растрепанные волосы, слипшиеся от пота и усталости, красные, воспаленные глаза, мешки под ними, нервная морщинка между бровями. Он видел свою помятую рубашку, воротник которой был явно не на месте, и общую неуклюжесть, которая раньше была лишь абстрактным понятием, основанным на чужих описаниях. Это я, подумал Уилл, охваченный одновременно шоком и отвращением. И неловкой, почти болезненной радостью. Это было как увидеть дальнего родственника, который всю жизнь звонил и высылал подарки, но которого ты никогда не видел. Это было… это было несравнимо ни с чем. Он едва не закричал, вздрогнул так сильно, что его голова ударилась о подголовник. В ту же секунду Ганнибал, который, возможно, тоже отвернулся от Уилла, чтобы совладать с нарастающим раздражением, или же просто решил бросить взгляд в зеркало, издал неловкий, прерывистый вдох. Звук, который был почти нечеловеческим в своей неожиданности. Его рука на руле дернулась так, что автомобиль резко, с противным, визжащим скрипом шин, встал как вкопанный посреди дороги. Машина клюнула носом, ремни безопасности врезались в грудь. Они остановились. В салоне повисла такая тишина, что можно было услышать невпопад биение двух сердец. Уилл и Ганнибал замерли, их пульс колотился в глухости, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием. Медленно, как будто боясь спугнуть зверя, Уилл поднял взгляд. Его глаза встретились с глазами Ганнибала, широко распахнутыми, полными шока и… чего-то еще. Чего-то, что Уилл не мог определить, но что ощущалось как землетрясение в самый обычный день, когда этого меньше всего ожидаешь. Они оба, как завороженные, почти синхронно склонились вперед. Их взгляды устремились в центральное зеркало заднего вида. Уилл приник к зеркалу, чтобы четче увидеть себя, и отпрянул назад, когда испуганные синие глаза впились в… по ощущениям, в самую душу. В зеркале, таком чертовски тесном, отраженные рядом, были они оба. И они видели не только друг друга, но и себя. Уилл. С его хаотичной прической, бледным, но проницательным лицом, небритыми щеками и глазами, полными одновременно отвращения к собственному виду и ошеломляющей, невыразимой радости. И Ганнибал. С его безупречным пробором, словно вычерченным циркулем, острыми скулами во всей их скульптурной резкости, идеальным костюмом, который даже после резкого торможения остался безукоризненным, словно высеченный из камня. Он был… почти совершенен. Эта внешняя безупречность, которую Уилл лишь интуитивно ощущал, теперь предстала перед ним во всей своей ошеломляющей, почти невыносимой реальности. Лицо у него было бледным, в глазах читалось такое потрясение, которое Уилл никогда не ожидал увидеть в этом человеке. И в его взгляде была та же смесь изумления и едва скрываемого восторга. Его, Уилла, слова, его вторжение в психику Ганнибала, его выпад, который мог бы быть рискованным, стали катализатором. Они были зрителями друг для друга. Уилл сдавленно хмыкнул. Его смешок был нервным, почти истеричным, и звучал как визг раненой птицы, выбившейся из сил. Он смотрел на свой собственный образ, затем на Ганнибала, затем снова на себя, и это было настолько абсурдно, настолько невероятно, что он не мог сдержаться. Вот как. Ганнибал, который обычно был сама выдержка, чей внутренний компас был неумолим, тоже почувствовал, как его грудь сотрясается от внезапного смеха. Это был глубокий, хриплый звук, редкий и неожиданный, такой же неуместный в этой ситуации, как клоун на похоронах, но при этом такой же пронзительно искренний. Он видел себя! И он был чуть менее идеален, чем чувствовал себя, чем выстроил в своем сознании, и это было одновременно абсурдно и величаво. Кое-где он не ошибся в подборе внешней оболочки, а кое-где его интуиция превзошла реальность. — Вот… вот, значит… — пробормотал Уилл сквозь смех, его голос дрожал, надломленный ироничной судьбой. — Вот как я выгляжу. О, Боже. Вы видели меня таким каждый день на протяжении нескольких лет… Господи, я вам не прощу… почему вы мне не сказали, что я выгляжу как дикарь? — Вы великолепны, Уилл, — выдохнул Ганнибал, пытаясь взять себя в руки, но его глаза продолжали смеяться. Их тьма теперь была наполнена искрящимся весельем. — Ваша естественность. Она ошеломляет. И всегда ошеломляла. По крайней мере, меня. — А ваша… ваша идеальность, доктор Лектер, — ответил Уилл, нервно хихикая, и почувствовал, как слова, произнесенные в ярости, теперь звучат как неловкое признание. — Она просто невыносима. Вы это знаете. И мы оба… мы оба сейчас смотрим на себя. Из-за друг друга. Неловкий хохот медленно утих, сменившись тяжелым, насыщенным молчанием. Они продолжали смотреть в зеркало: их отражения были рядом, их лица — обнажены, непривычно реальны. В этот момент не было никаких масок, никаких отговорок, никаких интеллектуальных игр. Была только сырая, необтесанная, обнаженная правда. Они увидели друг друга. Глубоко, до самой сути, не только визуальным, но и каким-то новым, невыносимым эмоциональным способом. И это было чересчур, слишком много, слишком быстро. Ганнибал медленно повернул голову к Уиллу. Его взгляд был не просто проницательным, — он был голодным, жаждущим, словно хищник, который наконец нашел свою добычу, но добычу, которая оказалась и его собственной частью. В нем читалось глубочайшее осознание того, что только что произошло — не только открытие самих себя, но и раскрытие их неизбежной, судьбоносной связи, нити, которая тянулась между ними задолго до этого момента. Уилл, все еще переполненный ощущением собственной нелепости и новой, шокирующей правды, поднял глаза на Ганнибала. Он был напуган. Он боялся, что у него появится партнер, которому придется его терпеть. А теперь это был его чертов психиатр. Какая ирония. Их лица оказались ближе, чем они когда-либо допускали, интимно расположенные в этом тесном пространстве. Воздух в салоне машины наэлектризовался, стал каким-то липким, от него хотелось сбежать, но было невозможно. Слова, сказанные в ярости, слова, пронзившие их защитные оболочки, превратились в невысказанное признание. Движимый внезапным, непреодолимым порывом, не задумываясь ни о чем, кроме этой новой, ошеломляющей реальности, Ганнибал подался вперед. Уилл, еще не успев осознать, что происходит, или почему его тело не сопротивляется, подался навстречу с тем же невидимым стремлением. Их сухие губы столкнулись. Это был нелепый, неловкий, но до ужаса реальный поцелуй, когда нос Ганнибала уткнулся в его щеку, а Уилл, словно инстинктивно, схватил доктора за лицо. Его пальцы коснулись выступающих скул. Поцелуй был немного резким, с привкусом нервного смеха и неожиданного соприкосновения, как неловкая попытка казаться опытным с первым в жизни романтическим интересом. Он был переполнен всеми ощущениями, обрушившимися на них: шоком от первого взгляда на себя, головокружением от близости, странным, необъяснимым притяжением. И они выплеснули напряжение друг в друге, сливаясь в этом акте, который был одновременно открытием и освобождением. Уилл почувствовал теплоту губ Ганнибала, легкий аромат его парфюма и что-то еще, что невозможно было описать, но что говорило о глубочайшем признании, о том, что его, Уилла, неряшливость и хаос были не просто приняты, но, возможно, даже желанны. Они чувствовали себя сырыми и необработанными, и этот поцелуй был их первым, совершенно не идеальным, но до боли искренним шагом в мир, где они оба наконец видели друг друга, и не могли отвести взгляд. Уилл почувствовал, как по его коже пробежал холодок, несмотря на тепло в машине. Он увидел Ганнибала? Это его проницательность, его понимание пробило безупречную защиту Лектера? Это он-то подарил Ганнибалу способность — видеть себя, наслаждаться своим совершенством? И какова была цена? Он сам теперь вынужден был видеть себя таким, какой он есть — помятым, усталым, нескладным. Но при этом — живым. И впервые по-настоящему видимым. Они отстранились друг от друга и вернулись на свои места, как будто ничего не произошло, но воздух вокруг них все еще дрожал от недавнего катаклизма. Уилл, откинувшись на спинку сиденья, тяжело дышал. Его глаза метались между Ганнибалом и своим собственным отражением в боковом зеркале. Оно все еще было там: его помятое, шокированное лицо, отражающееся в этом новом, внезапно открывшемся мире. Он чувствовал, как пылают его щеки — и теперь он, черт возьми, видел, как они пылают, как красный румянец разливается по его коже. Это было слишком много. Слишком быстро. Слишком реально. — Значит, вы хотите сказать, что я… я позволил вам наконец увидеть, какой вы на самом деле? — Уилл покачал головой, и в этот момент он впервые увидел, как его волосы дергаются в такт движению, и вздрогнул с непривычки. — Черт. Я побитый, как бродяга. И вы этим довольны? — Чрезвычайно, Уилл, — подтвердил Ганнибал, не скрывая удовлетворения. Его взгляд был прикован к Уиллу, а не к своему отражению. — Это бесценный дар. Я всегда знал, что моя эстетика безупречна, но теперь у меня есть визуальное подтверждение. А ваша, как вы выразились, «побитость» лишь подчеркивает глубину характера. Это не недостаток. Это… искренность. — Искренность? Мои круги под глазами — это искренность? — Уилл издал короткий, нервный смешок, который был скорее выдохом. — Вы по-прежнему находите способ все обратить в свою пользу, доктор. Теперь, когда вы можете любоваться собой, вы, наверное, будете стоять перед зеркалом часами, репетируя свои убийственные взгляды и оттачивая эту свою… идеальность. — А вы, я полагаю, теперь будете чаще расчесывать волосы, — Ганнибал парировал с той игривой ноткой, которую Грэм прежде не слышал. Уилл рассмеялся, на этот раз смех был менее нервным, более искренним. Ганнибал издал глубокий, довольный смешок, его глаза блестели. — Теперь я вижу, почему вы так долго сопротивлялись моему флирту. Не каждому дано выдержать такую… откровенность. Но поверьте, теперь вам будет гораздо сложнее игнорировать свои отражения. И свои мысли. Они будут постоянно напоминать о том, что вы видите себя благодаря мне. Так же само и в моем случае. Уилл фыркнул, но поймал себя на том, что его взгляд снова и снова возвращается к боковому зеркалу. Он действительно видел себя. Это было странно, почти сюрреалистично. Он провел рукой по своей щеке, ощущая легкую небритость, и теперь видел ее, видел, как темные волоски пробиваются сквозь кожу. Было в этом нечто невероятно обнажающее, что-то, что лишало его последней защиты. Машина тронулась, снова погружаясь в плавное движение. Они поехали дальше, в смешанных чувствах, где шок граничил с чудом, а беспокойство — с невыразимой, новой связью.

***

Он открыл дверь и вышел из машины, его ноги ощущали землю непривычно твердой. Как будто, ступив на нее, он должен был очнуться ото сна, вернуться в тот мир, где его облик был лишь чужими словами, а его собственное «я» — невидимым лабиринтом. Потому что ни в какой из миллионов вселенных не могло быть так, чтобы он внезапно открыл в себе чувства к доктору, к этому совершенному, но не его человеку, и в то же мгновение они оказались взаимны. Уилл стоял на дорожке, чувствуя холодный воздух, который покалывал кожу. Это отрезвило, и он повернулся к машине Ганнибала, которая, казалось, вот-вот должна была уехать, раствориться в темноте, унеся с собой эту невыносимую правду. Затем, почти инстинктивно, взглянул на лужу у своих ног. Его отражение, хоть и слегка искаженное рябью, было неоспоримо там. Его растрепанные волосы, его уставшие глаза. Это было реально. Слишком реально. Странная, тревожная ясность внезапно нахлынула на него, словно холодная волна, смывающая рисунок на пляже. Брови Уилла сошлись в недоумении. Он сделал нерешительный шаг обратно к машине. Ганнибал, который только что отвернулся, заметил его отражение в боковом зеркале и приостановился. Окно медленно опустилось, скользя вниз с тихим, почти бесшумным шипением. — Что-то не так? — поинтересовался доктор, словно уже знал, какой вопрос будет задан, и ждал его. Уилл, выглядевший до смешного озадаченным, наклонился, чтобы заглянуть в салон. Его глаза, теперь способные видеть и себя в отражении глаз напротив, метались по лицу Ганнибала, словно ища подтверждения, объяснения, чего-то, что помогло бы ему осмыслить произошедшее. Он чувствовал себя неловко от того, что Ганнибал оказался действительно красивым, а он так долго этого не замечал. Уилл видел себя в его глазах, и этого было достаточно, чтобы его мир пошатнулся. — Вы что, — начал Уилл, странно приглушенно, почти шепотом, словно он боялся разрушить это хрупкое, только что обретенное знание, — действительно флиртовали со мной? Ганнибал, с совершенно нехарактерной для него миной, которая могла бы быть названа… смиренным вздохом, медленно отвел глаза. Он посмотрел куда-то в сторону, словно собираясь с мыслями, или, возможно, давая Уиллу время осмыслить абсурдность своего вопроса. В его взгляде читалось: «Неужели лучший профайлер ФБР только сейчас это заметил?» — Уилл, — наконец произнес Ганнибал, как говорит мать, когда ее ребенок в который раз притащился домой грязным с ног до головы, но при этом с выражением глубокого, почти невыносимого терпения, — я бы сказал, что я активно и достаточно… очевидно пытался установить с вами глубокую и значимую связь. Я признаю, что мои методы могут быть нетрадиционными. Но ваша способность к проницательности иногда кажется чересчур избирательной. Уилл заметно покраснел и сомкнул губы. Он почувствовал, как жар поднимается по его шее к ушам, обжигая. Он, великий хваленый эмпат, способный видеть насквозь самых извращенных преступников, был совершенно слеп к завуалированным, ухаживаниям своего психиатра. Он, который всегда боялся быть обузой, только что был невольно разоблачен не только перед Ганнибалом, но и перед самим собой — и это обескураживало вдвойне, обрушивая последние остатки его самообладания. Он неловко кашлянул, пытаясь вернуть хоть каплю самообладания, но это было все равно что ловить воду решетом. Собаки, казалось, уже лаяли в доме, учуяв его приближение, но их радостный гам был последним, на что он обращал внимание. — Ну… — Уилл запнулся, глядя на свои ботинки, затем поднял взгляд на Ганнибала, который терпеливо ждал, когда он родит что-то вразумительное. — Ну… если уж мы оба теперь… видим… и если вы собираетесь тут стоять, пока я не приглашу вас… Он глубоко вдохнул, воздух был холодным, но каким-то новым, чистым. — Вы не… хотите зайти? Выпить кофе? Уинстон любит гостей. Ну, некоторых. Вас точно. Вы приносили ему еду, когда я был занят. Он это запомнил. Уголки губ Ганнибала поднялись в той самой, почти незаметной, но необычайно милой улыбке. Неужели знание, что твой соулмейт действительно привлекателен, обретается только с открытием полного прозрения, когда видишь не только себя, но и другого в новом, истинном свете? Он не знал. В любом случае, они сделали это друг с другом. Это произошло с ним, с Ганнибалом — не с бывшей женой Уилла, которая окружала его комфортом и терпеливо любила, ожидая, что прозрение случится внезапно. — С удовольствием, Уилл. С большим удовольствием. Он заглушил машину, выключил фары, и вышел: грациозно и уверенно, словно хищник, вышедший на охоту, но теперь его охота была завершена. Уилл наблюдал за ним, и теперь он сканировал каждую неидеальную деталь, каждую линию: тонкие складки на брюках в районе коленей, безупречный блеск кожаных туфель, легкую, почти танцующую походку, которая всегда была на грани совершенства. И он знал, что Ганнибал тоже видит — его растрепанность, его неуклюжесть, его смущение с новой стороны. И, возможно, он видел в этом что-то, что Уилл только начинал различать в себе самом — искренность, уязвимость, и что-то очень, очень близкое. Уилл повернулся и пошел к двери, чувствуя на спине взгляд Ганнибала. Он был видим для себя. И это было одновременно пугающе и удивительно. Но теперь, по крайней мере, он знал, кто он такой. И что у него ужасный недосып, а так его мордашка может спасти его от самобичевания… То, что он, Уилл Грэм, профайлер, который видит скрытые мотивы даже в том, как кто-то ест тост, совершенно не заметил флирт — это было звоночком. Он почувствовал себя нелепо, но в глубине души, сквозь смущение, пробилась тонкая ниточка усмешки. Он остановился, не открывая дверь, и обернулся к Ганнибалу, который стоял всего в паре шагов позади. Его фигура была идеально ровной даже в полумраке затемненного тучами дня. — Знаешь, — произнес Уилл, и слово «знаешь» соскользнуло с языка непривычно легко, словно сердце само его выбрало, минуя барьеры. Он почувствовал легкий укол неловкости, но продолжил, глядя на Ганнибала, а затем переводя взгляд на свои сапоги, словно ища там подтверждение. — Наверное, после всего… нам стоит перестать обращаться друг к другу на «вы». Я не знаю много людей, которые после поцелуя сохраняли формальность. Ганнибал лишь слегка приподнял бровь, и в его глазах блеснуло что-то — это было не удивление, а скорее подтверждение ожидаемого. Как будто он, наконец, дождался этого. — Я давно считал эту формальность излишней, учитывая глубину нашего взаимодействия, — ответил Ганнибал. — Но я уважал твои границы. Уилл кивнул. Его собственная защита, возведенная из страха. Теперь, когда они оба видели себя благодаря друг другу, эти границы казались хрупкими и бессмысленными, разрушенными тем единственным словом. Он повернул ключ в замке, и дверь с легким скрипом открылась, выпуская наружу поток тепла, запаха старого дерева и псины. Из дома немедленно выскочила мохнатая, радостная стая. Уинстон, Харли, Зои и другие бросились к Уиллу, виляя хвостами и издавая приветственный лай. Они обнюхали его, затем настороженно приблизились к Ганнибалу, который стоял совершенно неподвижно, позволяя им изучить себя. Он крайне редко наведывался в гости. Уилл наблюдал за этим с легким беспокойством. Его собаки были чуткими созданиями, и их реакция на людей всегда была показателем для него. Они обнюхали Ганнибала, затем Уинстон, который завоевал всеобщее доверие и уважение, подошел к нему, ткнулся носом в безупречные брюки, обнюхал руку и, к удивлению Уилла, едва заметно вильнул хвостом. Он вспомнил. Остальные собаки, видя реакцию вожака, тоже расслабились, хотя и держались на почтительном расстоянии от этого странного, идеально пахнущего человека, словно он был живой скульптурой, которую следовало уважать. — Кажется, они приняли тебя, — сказал Уилл, и эта новая константа прозвучала странно, но и непривычно интимно. По-домашнему, как скрип старых половиц. — Они чувствуют… искренность, — спокойно ответил Ганнибал, его рука мягко погладила Уинстона по голове, а затем, словно вспомнив что-то, он бросил быстрый взгляд на свою ладонь. Уилл заметил, как его пальцы едва заметно провели по шерстинке, которая, вероятно, прилипла к его безупречному костюму. Ганнибал не стряхнул ее сразу; он словно наслаждался этим крошечным нарушением порядка, потому что оно было от Уилла, от его мира. Они вошли внутрь. Хаос и беспорядок резиденции Уилла, к которой Ганнибал был уже давно привычен по запахам и звукам, теперь ощущались по-другому, обретая визуальную форму. Ганнибал мог не только ощущать запах собак и старых книг, но и видеть пыль, танцующую в лучах света, неаккуратно сложенное белье, разбросанные рыболовные снасти, чьи лески путались на диване. Его идеальные брови чуть приподнялись, но он не сказал ни слова. Лишь невидимая оценка скользнула по его лицу. — Прости за это. Обычно я люблю убираться. Хотел заняться этим накануне, но вырубился. Хочешь кофе? — предложил Уилл, направляясь на кухню, чувствуя, как собаки трутся о его ноги. Он указал им на место привычным жестом. — Он не такой, как твой, но поможет… проснуться. — Если это сон, я не хочу просыпаться, — ответил Ганнибал, следуя за ним и оглядываясь. Он прошел в гостиную, и его взгляд сразу же упал на отполированную до блеска дверцу старого буфета. Он не удержался — бросил на нее быстрый, почти рефлекторный взгляд. Уилл, стоявший на кухне, видел это краем глаза. Ганнибал увидел свое отражение: идеальный силуэт в тусклом свете комнаты, подтверждение его собственной, вновь обретенной осязаемой красоты. Уилл, заметив это, усмехнулся. Ганнибал обернулся, его улыбка стала более открытой. Она растянулась на его лице, которое теперь было так отчетливо видно Уиллу. — Признаюсь, это… любопытный опыт. Я всегда знал о своей внутренней гармонии. Но наблюдать ее внешнее проявление… это действительно… удовлетворяет. А ты, Уилл? Как тебе твоя… новая видимость? Уилл поставил чайник. Его движения были привычными, но разум кипел. Теперь ему предстоит привыкнуть к тому, что утром он будет вставать и видеть в зеркале ванной себя, а не испуганного незнакомца. — Ну, я не был к этому готов, возможно, никогда… я все еще считаю, что в отношениях со мной партнеру будет некомфортно. Ты сам убедился в этом, когда я сорвался на тебя. Прости, кстати… — Не извиняйся. Мы там, где должны быть. В конце концов, если бы не твоя несдержанность, кто знает, сколько еще мы бы ходили вокруг да около, — с улыбкой заметил Ганнибал, подходя к Уиллу и облокачиваясь на столешницу. Он был непривычно близко, и Уилл чувствовал его присутствие, его запах, его едва уловимое тепло. — Мы оба теперь стоим на пороге нового понимания себя. И друг друга. Уилл поднял на него взгляд. Ганнибал был настолько спокоен, настолько… уверен в происходящем, что это было почти пугающе, словно он видел далеко за горизонт, куда Уилл не смел заглядывать. И при этом Уилл чувствовал, что больше не хочет быть «невидимым» для него. Несмотря на свои опасения, несмотря на страх перед собственной хрупкостью. — Да, — тихо сказал он, глядя на свое отражение в блестящей поверхности чайника, где его глаза казались огромными и полными вопросов, словно он пытался понять самого себя. — Похоже, мы оба теперь обречены. Он сделал кофе и передал Ганнибалу кружку с дымящимся, крепким, почти смоляным напитком. Тот принял ее с грацией, отпил глоток, и на его лице появилась едва заметная, но весьма выразительная гримаса, которую Уилл теперь мог различить во всей ее тонкости. — Он обладает весьма… крестьянским ароматом. Уилл лишь пожал плечами, его губы изогнулись в легкой улыбке. — Зато бодрит. Не всем же быть гурманами в каждом аспекте жизни. Он чувствовал себя неловко, стоя так близко к Ганнибалу на своей кухне. Собаки сновали вокруг них, добавляя обычного беспорядка и шерсти, но теперь этот беспорядок был виден, осязаем. Когда Уилл увидел себя, его привычное небрежное существование показалось вдруг… выставочным, обнаженным перед критическим, но при этом удивительно принимающим взглядом Ганнибала. Он мог видеть, насколько нелепо он выглядит рядом с безупречным Ганнибалом. Мысли метались в его голове, как загнанные кролики, их бег был быстр и хаотичен. Это все произошло, потому что он, Уилл, увидел Ганнибала. И Ганнибал увидел его в ответ. Это означало, что Ганнибал был его «истинным человеком». Его соулмейтом. Сердце Уилла сжалось от странной смеси ужаса и какого-то извращенного ликования, похожего на судорогу. Ганнибал Лектер. Человек, который был для него одновременно и спасителем, и самым большим испытанием. Об этом нельзя было и мечтать, это было за гранью его самых смелых, самых опасных фантазий. Но это произошло. Уилл, который изо всех сил избегал близости, который знал, что его нестабильность, его провалы в чужое сознание сделают его невыносимой обузой для любого, кто рискнет к нему приблизиться, теперь оказался связан с человеком, чье понимание его было таким глубоким… слишком глубоким. С человеком, который видел не просто его изломанность, но и нечто, что он сам не мог разглядеть в себе. Они стояли на его кухне. Их отражения множились и искажались в бесчисленных отражающих поверхностях: вилки, ножи, темная гладь кофейной поверхности, блестящий бок чайника. Все эти зеркала, которые раньше были лишь слепыми пятнами в его мире, теперь кричали о его новой, ошеломляющей реальности. — Ганнибал, — Уилл сделал глубокий вдох, почти судорожный, словно ныряя в холодную воду. Его взгляд скользнул по лицу доктора, изучая в этом новом, шокирующем свете, затем к своему отражению в темном стекле окна кухни. Он впервые назвал его по имени, пробуя на вкус это непривычное звучание, словно экзотическое блюдо. — Я помню, что говорил тебе и все еще верен своему слову. Я не хочу отношений. Я… я не думаю, что могу быть… что могу быть частью жизни другого человека. Я слишком нестабилен. Слишком… изломан. Ты и сам это прекрасно знаешь. Я не хочу тебя обременять этим. Ганнибал медленно поставил свою кружку на столешницу. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась необычайная интенсивность, ритуальная сосредоточенность. Он не пытался отрицать. Он просто слушал. Так внимательно, как мог только он, как мог лишь тот, кто видел в чужой боли симфонию, достойную изучения. Это было ценно. — Моя жизнь — это хаос, — продолжал Уилл. Голос у него был низким, полным самобичевания, когда он прерывисто вздохнул. — Мой разум — это постоянно кровоточащая рана, и я живу с ней. Я вижу вещи, чувствую вещи, которые… которые сломают любого. Я не хочу, чтобы кто-то другой оказался в ловушке этого. Особенно ты, Ганнибал, ты этого не заслуживаешь. Ты… ты слишком… Меньше всего ему хотелось надеяться. Поднять голову и увидеть чужое лицо с эмоциями принятия, которого он так боялся. Он сделал паузу, затем, с трудом подняв взгляд, встретился глазами с Ганнибалом, думая, что знает, что прочтет в них: отказ. Понимание, но отказ. — И теперь… теперь, когда я знаю, что ты… что ты мой… зритель… это делает все только хуже. Ты… ты самый невероятный человек из всех, что я встречал. Ты тот, кто видит меня до глубины души, а я… я понятия не имею, что я увижу в тебе, себе. И я просто боюсь. Боюсь того, что моя эмпатия заставит меня сделать, и того, во что это превратит тебя. Ты мой единственный друг, Ганнибал, и я не хочу делать тебе больно. Ганнибал сделал шаг к нему, уменьшая и без того небольшое расстояние. Он все решил, и решения его были непоколебимы. — Я видел каждую трещину в твоей душе еще до того, как ты увидел свое отражение. Я видел глубину твоего сострадания, твою способность к эмпатии и твою боль. И поверь мне, я не «сломан» этим хаосом. Я восхищен им. Я вижу не обузу, а сложность. Уникальность. И я готов к этой сложности, Уилл. Я всегда был готов. Он поднял руку, и Уилл невольно напрягся. Ганнибал мягко коснулся его подбородка, слегка приподняв голову, чтобы Уилл посмотрел ему в глаза. Это был слишком нежный жест, от которого у него в груди защемило, а по телу пробежала волна, похожая на электрический разряд. — Ты боишься того, что я увижу в тебе? — его голос был почти шепотом, проникающим в самые потаенные уголки души. — Разве это не самое интересное путешествие, Уилл? Открытие? Я каждый день принимал тебя любым. Я принимал тебя еще до того, как это все случилось с нами, и был рядом, чтобы тебя слушать, помогать тебе. Позволь мне остаться. Позволь мне увидеть тебя целиком, а ты увидишь меня. И мы посмотрим, что будет. Уилл почувствовал, как его сердце колотится, оглушая его. Теперь, когда он сам себя видел, он понимал, насколько он был открыт. Беззащитен. И насколько это было неотвратимо. И что даже сейчас, если он прогонит его, ничего не изменится. Отражения не исчезнут. Память не сотрется. Он не хотел этого. Он боялся этого. Он боялся последствий. Но когда его взгляд случайно упал на отражение Ганнибала в блестящей поверхности кофемашины — идеального, спокойного, но с глубоким, интригующим блеском в глазах, в которых плясало знание, — Уилл понял, что пути назад нет. Цена видимости была слишком высока, чтобы от нее отказаться. И его соулмейтом был именно этот немыслимый, безупречный человек. Даже если Уилл останется с ним, им вдвоем придется долго друг друга узнавать. Заново. Примерять на себя такие разнящиеся образы жизни друг друга, искать точки соприкосновения в хаосе и порядке. — Ну, — наконец выдохнул Уилл, отрывая взгляд от отражения Ганнибала и встречаясь с его очень реальными, очень проницательными глазами, в которых играл знающий огонек, и ни капли неуверенности. — Мы можем попытаться. Это… это, безусловно, развитие событий. Ганнибал склонил голову, призрак улыбки тронул губы, делая его лицо чуть менее идеальным, но бесконечно более человечным. — Весьма долгожданное, уверяю тебя. Уилл неуклюже потер затылок. Но теперь он увидел это в отражениях. И, как ни странно, это уже не казалось таким ужасным. — Я полагал, что мы… мы просто не сможем притвориться, что ничего этого не было, — произнес Уилл почти сдавленно. — Вернуться к тому, что я твой растрепанный пациент, а ты мой безупречно одетый терапевт. Улыбка Ганнибала чуть расширилась, Он не стал пить терпкий кофе, лишь держал кружку, словно редкий артефакт. — Полагаю, что наши отношения «пациента» и «терапевта», мягко говоря, эволюционировали, — он неопределенно махнул рукой между ними, словно стирая невидимые границы. — А что до притворства… как можно притвориться, что не видишь того, что открылось, Уилл? — его тон изменился, став мягче, почти соблазняющим, как призыв. — Теперь, когда ты знаком с хаосом, в котором ты обитаешь, и я вижу порядок, который я воплощаю, и наш разговор стал гораздо более… аутентичным. Уилл тяжело вздохнул: долгий, протяжный звук, который был больше похож на стон поражения. Он был пойман. Неоспоримой истиной произошедшего, паутиной судьбы, которая оплела их. Он наконец-то знал, как выглядит, и ценой этого стало запутанное, неотвратимое сближение с Ганнибалом, человеком, которого он боялся больше всего и к которому его необъяснимо тянуло. А Ганнибал, теперь способный созерцать собственное совершенство, явно наслаждался подтверждением своего самовосприятия, как художник, который впервые видит свое полотно, завершенное. — Аутентичным, — сухо повторил Уилл, словно пробуя слово на вкус и находя его горьким. — Или совершенно ужасающим, — он снова взглянул на свое отражение в чайнике, где его лицо выглядело странно чужим, затем инстинктивно поднял руку, пытаясь разгладить свои непослушные кудри — лишний жест, но необходимый, чисто механический, привычный. Ганнибал наблюдал за ним, пока в его глазах плясала искорка веселья. Его взгляд скользнул по захламленным столешницам, стопкам бумаг, разбросанным книгам, общему обжитому беспорядку. Он хмыкнул: это был низкий, задумчивый звук, больше похожий на рычание довольного хищника. Уиллу стало почти стыдно, он почувствовал себя вывернутым наизнанку. Он стоял, не двигаясь, пока Ганнибал рассматривал его, словно сложный механизм, который только что раскрыл свои секреты. Затем Ганнибал сделал тот небольшой, но значимый шаг назад, отстраняясь от столешницы. На кухне было душно, несмотря на прохладный ночной воздух, и Уилл чувствовал себя, словно задыхается под давлением всех этих новых, ошеломляющих осознаний, которые обрушились на него, подобно лавине. Он видел себя. Видел свои покрасневшие глаза, свои морщины, свой нелепый, помятый вид, который теперь был не абстракцией, а болезненной реальностью. И он сравнивал с Ганнибалом — безупречным, идеальным. Уилл был загнан в угол, и это была его собственная ловушка, сотканная из его же проницательности, из его же желания понять. Его одолевал страх, липкий, холодный. Они не смогут закрыть глаза на все, что случилось. Он боялся, что Ганнибал, как и все остальные, в конце концов устанет от его кошмаров, от его нестабильности, от его ежедневной борьбы с собой, которая была его жизнью. Он устанет от того, что Уилл притворяется нормальным рядом с ним, для него. Этот идеальный эстет в итоге не выдержит его хаоса, неуклюжести, и просто отвернется, оставив наедине с новообретенным, но теперь уже проклятым отражением, которое будет напоминать ему о его вечном, невидимом несовершенстве. Это было бы хуже, чем так никогда и не увидеть себя. Но сквозь этот страх пробивалась странная, почти абсурдная мысль. Из всех людей, которых Уилл когда-либо встречал, Ганнибал был единственным, кто никогда ни о чем не жалел. Никогда не отступал от своих решений, от своих убеждений. Если он что-то выбирал — а, судя по всему, он выбрал Уилла, — он это не бросал, он доводил это до конца, каким бы сложным ни был путь. Он был бы надежным партнером. Надежным в своем неумолимом, порой пугающем, но всегда последовательном следовании своим принципам. Уилл знал, что Ганнибал не сломается. Он не сбежит от его демонов; он, скорее, примет их, классифицирует, препарирует, возможно, даже найдет в них какую-то извращенную красоту, которую Уилл сам не мог увидеть. Он был бы якорем при необходимости. И в этом присутствовал свой собственный, извращенный вид комфорта: от осознания принятия твоей тьмы, от знания, что ты не одинок в своем безумии. Именно поэтому он заслуживал гораздо большего, чем нестабильный профайлер с кучей собак. Ганнибал, как всегда, словно читал его мысли. Его проницательность была почти богохульной. Он ждал, когда Уилл вынырнет из захвативших сомнений, из лабиринта страхов. Его взгляд смягчился, но не потерял своей остроты. Он видел, как Уилл борется, как его разум мечется между страхом и нелогичным, но таким желанным доверием, и терпеливо ждал. Очень медленно, почти неуловимо, Ганнибал приблизился, не обращая внимания на кружку кофе, которую оставил на столешнице. Его рука поднялась в каком-то нежном, но чуть неуверенном движении, словно он боялся спугнуть хрупкое, только что обретенное равновесие. Уилл почувствовал, как сердце в его груди забилось сильнее, стуча, как набат. Он не отшатнулся. Ненавязчивое прикосновение кончиков пальцев Ганнибала легко легло на его растерзанную слепым бритьем щеку. Теплая, сухая кожа. Он осторожно, очень трогательно провел большим пальцем по линии его челюсти, которую Уилл теперь видел в отражении чайника. Затем пальцы скользнули чуть выше, к виску, нежно разглаживая нервную морщинку на лбу, которую Уилл с ужасом разглядел в зеркале машины. Должно быть, отвратительное зрелище для доктора: он растрепанный, взъерошенный, неуклюжий и вдобавок еще и смущенный, словно пойманный за руку школьник. — Ты не сломлен, Уилл, — сказал Ганнибал, и его теплое дыхание опалило щетинистую щеку. Он приблизился еще на шаг, и Уилл бесцельно поднял руки, будто не решаясь коснуться его, не зная, что делать с этой внезапной, ошеломляющей близостью. — Ты сложен. И это то, что я ценю. Я не ищу простоты. Я ищу тебя со всем этим. Ты нужен мне таким. Именно таким. Его глаза казались полны не просто понимания, а глубокого узнавания, древнего, почти судьбоносного. Как будто он то, что Лектер так долго искал, к чему стремился, чего ждал. Уилл почувствовал, как его собственное дыхание сбивается, и он не посмел отвести взгляд, несмотря на явное напряжение, несмотря на страх. Рука Ганнибала оставалась на его щеке, и этот легкий, уверенный жест говорил больше, чем любые слова. Он не сбежит. Он не бросит. Он останется. Ганнибал взял его нерешительную руку и прислонил к своей щеке, прося ответной ласки, ответного прикосновения, ответного признания. Он уткнулся в ладонь губами, невесомо целуя горячую кожу Грэма. Уилл, который так боялся быть увиденным, теперь чувствовал, как невыносимая тяжесть его страха медленно, почти неохотно уступает место чему-то новому. Чему-то, что обещало стать самым надежным убежищем, которое он когда-либо знал, самой непоколебимой опорой. Он посмотрел в глаза Ганнибала, и впервые, сквозь все их сложности и темные грани, Уилл увидел в них свой собственный, неискаженный, по-настоящему видимый путь вперед. Он не мог ни оттолнуть, ни полностью принять то, что случилось. Единственной реакцией, которая пришла на ум, было нервное, слегка истеричное фырканье. Он неловко мотнул головой, отводя взгляд от глаз Ганнибала, чтобы тот не увидел всей паники, что мелькнула в них, и ускользнул от поцелуя, словно школьник, которому только что вручили первую любовную записку. — Ну, это… это, безусловно, меняет правила игры. И что мы теперь будем делать? Мы… мы просто посидим, выпьем мой «крестьянский» кофе, а потом ты поедешь домой? В то время как я буду всю ночь таращиться на свое отражение в тостере? Он говорил быстро, пытаясь заполнить неловкую тишину, но все равно звучал торопливо, невнятно, а в голосе прозвучало нечто, что не ускользнуло от внимания Ганнибала: «Я не хочу, чтобы ты уезжал». Ганнибал убрал руку с его щеки со вздохом, который был едва слышен, но в нем читалось глубокое понимание. Его большой палец погладил кожу Уилла на прощание, едва заметно, но достаточно ощутимо, чтобы по телу пробежала волна мурашек. — Это требует несколько иного подхода, нежели обычное завершение сеанса. И я не намерен оставлять тебя одного в такой момент. Если ты не захочешь. — Да уж, — пробормотал Уилл, его взгляд задержался на отражении Ганнибала в окне над раковиной. Он был таким спокойным, таким уверенным, и это одновременно раздражало и притягивало, как пламя мотылька. — Я так понимаю, теперь ты будешь требовать от меня, чтобы я брился хотя бы раз в три дня, чтобы твои визуальные идеалы не страдали? Раз уж я теперь себя вижу и не могу оправдаться. Ганнибал издал низкий, довольный смешок и чуть отстранился. Он незаметно ослабил галстук, его пальцы привычно скользнули по шелку, и почему-то стал выглядеть как-то по-домашнему, менее формально, более доступно. — Твоя небритость, как и твои растрепанные волосы, Уилл, обладают своеобразным очарованием. Тебе это идет… но я не возражал бы против небольшого облагораживания. Просто для того, чтобы подчеркнуть линии твоего лица, которые, ты должен видеть, действительно превосходны. Уилла бросило в жар, и он спрятал лицо за кружкой, хотя не сделал ни глотка. Он, который никогда не думал о своей внешности, который игнорировал ее по необходимости, теперь чувствовал, как каждое слово Ганнибала, описывающее его, заставляет его внутренне съеживаться и одновременно любопытствовать, почти болезненно. Мог бы он раньше попросить описать, как Уилл выглядит? Что из этого вышло бы? Другой поворот, другая реальность. — О, так ты теперь и эстетические рекомендации мне давать будешь? Может, мне еще галстук научиться завязывать, чтобы соответствовать твоим стандартам? А то я, кажется, ни черта не умею, кроме как влезать в головы маньяков. — Я могу тебя научить, — прозвучал низкий, мурлыкающий голос Ганнибала, полный обещания. Он сделал один крошечный шаг вперед, и их тела теперь почти соприкасались. Аура Ганнибала была подавляющей, но и необъяснимо притягательной. Он был невероятно тактилен, намного больше, чем Молли когда-либо позволяла себе. Рука Ганнибала закралась на затылок Уилла, и его длинные, изящные пальцы запутались в кудрявых волосах, слегка натягивая их. — И я сделаю это с большим удовольствием, Уилл. Его имя было произнесено с такой интонацией, что оно прозвучало как выдох, как признание и как обещание одновременно, окутывая Уилла теплым, липким туманом. Ганнибал подался вперед. Уилл почувствовал тепло его тела, запах дорогих духов и чего-то еще — чего-то глубокого, плотского и невероятно притягательного, что отзывалось в самых инстинктах. В следующую секунду Ганнибал прижал его к кухонной столешнице, и Грэм вздрогнул от неожиданности. Его спина ударилась о холодную, твердую поверхность. Руки Ганнибала обхватили Уилла за пояс, притягивая ближе в острой, почти отчаянной необходимости, а хватка стала властной и требовательной. Это опьяняло. Взгляд Ганнибала был сосредоточен на нем: глаза его горели жутким, но идеально контролируемым пламенем. Он склонился, и его дыхание опалило губы Уилла, а рука на кудрях слегка потянула назад, вынуждая Уилла запрокинуть голову. Уилл приоткрыл рот, не в силах унять дрожь: когда в последний раз его кто-то трогал подобным образом? Все его обычно сдержанные эмоции, казалось, вибрировали на самой грани прорыва, готовые выплеснуться наружу. Желание было осязаемым, почти болезненным. — Теперь, когда мы оба видим, Уилл, — прошептал Ганнибал, — нет больше причин прятаться. Ты превосходен. Всегда был таким. И ты должен это понять. Прими это. И прежде чем Уилл успел ответить, или даже вдохнуть, Ганнибал вновь накрыл его губы своими, на этот раз с жадностью и глубокой, неотвратимой потребностью, которая буквально лишила Уилла возможности дышать. Согнуться ему помешало разве что ограничение в движениях, но, к его собственному изумлению, он ничего не хотел менять, когда его тело отзывалось на каждое прикосновение. Уилл ответил с неожиданным для себя рвением и сгреб в кулак волосы Ганнибала в отместку: несправедливо, что он так идеально выглядит, даже когда просыпается рано утром и собирается, не глядя в зеркало! Они вылизывались, словно дикие звери, словно два голодных существа, наконец-то нашедшие друг друга, и от этих чувств Уилл слегка застонал: он никогда ни с кем не целовался так, как это мог Ганнибал. За окном прогремел гром, и собаки залаяли и забились под ноги хозяина и Лектера в попытках залезть в кухонные шкафчики и спрятаться. Уилл осоловело отстранился, неловко моргая, и был доволен, когда увидел растрепанные волосы Ганнибала и его совершенно очарованный взгляд, который был устремлен только на него. — Домой не едешь, — сказал Уилл хрипло. — По утреннему прогнозу грозы не обещали, — заметил он почти шутливым тоном. Уилл сдвинул брови, пытаясь изобразить строгость. — Попробуй еще раз. Ганнибал издал низкий, довольный смех. — Через две минуты хлынет сильный дождь, и мне будет не безопасно добираться обратно. Мои шины не рассчитаны на такую непогоду. Это удовлетворило Уилла. Они снова поцеловались, но в какой-то момент Ганнибал мягко отстранил его от себя, коснувшись губ Грэма. — Ты сказал, что не завтракал. Нам надо это исправить. Если его внимательный психиатр будет в их отношениях настолько внимательным, настолько заботливым, настолько… всевидящим, очень быстро Уилл рискнет сойти с ума. Он был уверен в этом. Однако он был готов попробовать. Он был готов рискнуть. И теперь, когда он видел себя, он знал, что, возможно, он не такой уж и плохой вариант, как ему всегда казалось.