Этюд: Вечер

Свеча трепетала в лаковой чаше, отбрасывая колеблющиеся тени на шёлковые стены. Воздух был густ от запаха засахаренных фруктов и вина на дыхании господина. Он лежал, как всегда — не задумываясь, не спрашивая — на коленях своего слуги, раскинувшись лениво, как разбалованный котёнок на тёплой крыше. — Она отвратительная, — проворчал он, скривив губы. — Глупая. И смеётся, как… как торговка с улицы. При мне. Даже не притворяется. Я, между прочим, кто? Я не последний сын в роду! Слуга не ответил. Он держал прозрачную засахаренную дольку мандарина между пальцами — золотистую, дрожащую — и поднёс к полуоткрытым губам своего господина. Тот, не глядя, принял её в рот, чуть втянул кончик пальца вместе с фруктом — совсем ненарочно. На губах осталась капля сиропа. Язык выскользнул, медленно слизывая. — И любовник у неё свой, представляешь? — юноша шумно вздохнул, уронив голову на бедро слуги. Его волосы распались по чёрному шелку, скользнули до пола. — Не то чтобы мне есть до этого дело. Мне всё равно. Я же не влюблён. С чего бы мне быть влюблённым в такую… пустышку. Пахнет дешёвой пудрой. И в постели, наверное, тоже будет смеяться. Он зажмурился, недовольно сморщив лоб, как будто это была настоящая беда. Пальцы слуги раздвинули пряди волос и начали их расчёсывать — медленно, аккуратно, от виска и вниз, к плечам. Другой рукой он вновь взял дольку — на этот раз чуть покрупнее, чуть плотнее, — и поднёс его. Губы юноши, чуть влажные, приоткрылись снова, томно осматривая потолок. Халат на плечах господина сполз — он дёрнул его в порыве раздражения, когда рассказывал, и теперь бледная линия ключиц была на виду. Белое плечо, кругловатое, ещё мальчишеское, бликовало в свете. — Мне ведь всё равно, — повторил юноша, ткнув щекой в колени слуги, как в подушку. — Но почему это так злит? Он не ждал ответа. Он никогда не ждал ответов — он говорил, потому что ему нужно было, чтобы кто-то рядом слышал. И этот кто-то всегда был один и тот же. Слуга поглаживал щеку. Тепло кожи. Тонкая кость под ней. Поднявшуюся вену на шее. Он дотронулся до уголка рта, будто вытер оставшуюся сладость — и задержал палец на миг дольше, чем нужно. — Она ведь будет со мной жить, — продолжил юноша, чуть жалобно. Голос был тише, теплее. — А ты… Ты что, тоже женишься когда-нибудь? Но тут же хмыкнул, прищурившись в полудрёме. — Хотя нет. Зачем тебе? Кому ты нужен? Никому ты не нужен. Кроме меня. Он открыл глаза — прозрачные, пьяно-медовые. И впервые за этот вечер замолкав, долго-долго, с упрямством пьяного уставился на слугу. Слуга склонился ниже. Снова гладил волосы, не отвечая. Пальцы невинно скользнули по изгибу уха, по мягкому завитку, едва касаясь. Юноша зевнул, наконец отведя взгляд, уронил руку на грудь. — Ты хоть знаешь, как это обидно? — шепотом снова подал голос господин. — Быть нежеланным. Я, значит, неприятен ей. Я. Ха. Он вновь притих, и только горячее дыхание щекотало кожу слуге сквозь ткань. Потом он сжал в пальцах край его одежды и потянул ближе — как ребенок. Как будто боялся, что кто-то уйдёт. — Не женись. Ни за что не женись. Он уже почти спал. Его губы приоткрыты, плечи обнажены, колени подогнуты, волосы — по полу. Всё было бы комично, если бы не было так… если бы... Слуга продолжал гладить, кормить, держать — без звука, без мысли о себе. Потому что то, что лежало на его коленях, не принадлежало ни себе, ни невесте, ни будущему. Он принадлежал только ему.