Potion says: “Seven days of Not-Till”

      Хёна снова забарабанила пальцами по столу, глаза сузились в задумчивости, пока остальные ждали, затаив дыхание.       — Ну? — наконец сказала Суа сухим тоном. — Ты собираешься объяснить или так и будешь сидеть, будто только что разгадала секрет мирового заговора?       Хёна снова взглянула на Ивана, затем на бутылочку.       — Итак… вот в чём дело. Надпись на каком-то редком диалекте, но большую часть я могу прочитать.       Все снова наклонились ближе.       — Тут написано, что это называется «Desire de Amore», — она сделала паузу. — Уже звучит подозрительно. Как название плохого любовного романа.       Лука фыркнул:       — И звучит, как один из них, — будто он сам их не читает каждый день.       Хёна бросила на него раздражённый взгляд и продолжила.       — Утверждается, что напиток «дарует выпившему ясность и смелость в достижении своих истинных желаний», — она нахмурилась. — И ещё тут говорится о том, что «сердце распознает объект влечения с первого взгляда».       Эти слова заставили несколько голов обернуться. Иван медленно моргнул, шестерёнки в мозгу всё ещё не начали вращаться.       — …с первого взгляда? — повторила Мизи.       — Да, — пробормотала Хёна, снова переворачивая бутылку. — Что-то вроде «сердце привяжется к первому, на кого падёт взгляд после употребления».       Последовала очередная долгая пауза.       Затем все почти одновременно повернулись к Акорну.       Акорн, продолжая жевать, наконец поднял взгляд со своим обычным отсутствующим выражением.       — Хм?       — Ну, звучит поэтично. В каком-то смысле даже мило, — Мизи подбирала слова осторожно.       У Тилла задёргался глаз.       Иван, тем временем, всё ещё улыбался, как идиот.       — Так… вы хотите сказать, это не усилитель энергии?       — Это любовное зелье, — Хёна сохраняла невозмутимый вид.       Иван моргнул. Потом рассмеялся.       — Подождите. Нет, это же бред.       — Разве? — лениво протянул Лука, явно получая удовольствие от происходящего. — Потому что звучит именно как то, что сейчас происходит.       Иван замер.       — Нет-нет. Продавец говорил, что это для придания уверенности. Типа, чтобы приободриться! Он никогда не говорил–       Он осёкся.       — Хотя я, кажется, не помню, что именно он сказал…       Суа застонала.       — Потому что ты, наверное, был так увлечён своими фантазиями о том, как Тилл упадёт в твои объятия и всё в этом духе.       Иван тут же вздрогнул и покраснел.       — Я…! Это не–       — Подожди, — нахмурила брови Мизи. — Ты пил его этим утром, верно?       Иван нерешительно кивнул.       — И первый человек, которого ты увидел?       — Акорн, — признался он, на этот раз тихим и мягким голосом.       Пауза.       — Невероятно. Просто невероятно, — Лука хлопнул в ладоши.       — Так значит… это навсегда? Или типа… временно? — наклонив голову, поинтересовался Хёнву.       Хёна снова осмотрела бутылку.       — Точных сроков нет. Но там написано «солнце взойдёт и зайдёт один раз, прежде чем эффект исчезнет», так что… скорее всего, только на день?       Все, кажется, выдохнули с облегчением. Кто-то громче, кто-то тише.       — Итак, — сказала Мизи, — просто нужно подождать. К завтрашнему дню действие закончится.       Иван всхлипнул, прижимаясь к Акорну с преувеличенным трагизмом.       — …мне что, придётся перестать любить Акорна?       Акорн моргнул.       — Мне всё равно.       Тилл, чьи кулаки всё ещё были сжаты, сорвался:       — Ты такой идиот.       Все головы повернулись.       Тилл редко срывался.       Иван резко выпрямился.       — Чт- что?       — Ты выпил подозрительное зелье, — сказал Тилл, вставая. — Ради меня, — он махнул рукой. — Что уже само по себе тупо. А потом ты вдруг влюбляешься в него, — он указал на Акорна, который в этот момент лениво смахивал крошки с рубашки и никак не реагировал ни на объятия Ивана, ни на сверлящий взгляд Тилла. — И тебя это устраивает?       Иван выглядел растерянно.       — Ну… да?       — Это не нормально! — рявкнул Тилл, чем ошеломил всех.       За столом повисла тишина. Снова.       Иван медленно поднялся, голос у него стал мягче.       — Почему ты злишься?       Тилл открыл рот. Потом закрыл. Его грудь тяжело вздымалась. Он сам не знал, почему злится. Просто злился. Может, потому что зелье сработало. А может, потому что не сработало на нём.       А может… потому что он не хотел, чтобы Иван улыбался кому-то ещё.       Он сел обратно с глухим стуком и пробормотал:       — Просто… ты дурак.       Иван тоже сел, нахмурившись.       — Кажется, всё стало куда сложнее, — Хёна толкнула бутылочку к Мизи и прошептала.       Мизи вздохнула, кивнув:       — А день-то ещё не закончился.       — Поправочка, — сказал Лука, потягивая свой сладкий чай и, явно развлекаясь. — У нас впереди целая неделя, помните?       Все замерли.       — Что? — Хёна прищурилась.        Лука лениво указал на бок бутылки.       — Там мелкий шрифт. Под сердечком. Что-то вроде «на седьмом круге солнца желание рассеется», или около того.       Хёна выхватила бутылку обратно и вчиталась.       — Подожди… — Мизи наклонилась ближе. — Это значит, что зелье действует неделю?!       Иван побледнел.       Тилл снова вскочил с мрачным выражением лица, которое стало ещё более угрожающим.       — Я прикончу этого торговца.       — Да уж… — простонала Хёна. — Всё стало ещё хуже.       Тилл ушёл в другой угол столовой, а остальные сгрудились вокруг зловещей бутылочки, что теперь светилась фиолетовым светом посреди стола так, будто злорадно радовалась хаосу, который вызвала.       — Так, — сказала Хёна, доставая телефон и яростно печатая. — Это точно не единственный экземпляр «Desire de Amore» во всей галактике. Надо искать.       Мизи уже рыскала по планшету:       — Я проверяю регистр торговцев. Может, у него есть лицензия, тогда отследим.       Лука развалился на столе, его мягкие золотые глаза сияли от веселья, пока он играл на телефоне.       — Вы же понимаете, что это буквально побочный романтический квест? Такой, что раскрывает персонажей. Золото.       — Это реальная жизнь, а не симулятор свиданий, — Хёна метнула в него убийственный взгляд.       — Не вижу разницы, — пробормотал он, кивая в сторону Ивана, который сейчас почти лежал на плече у Акорна, как влюблённый золотистый ретривер.       — У тебя очень красивые уши, — радостно заявил Иван, тыкая в щёку Акорна. — Тебе кто-нибудь говорил об этом?       — Да, — спокойно ответил тот.       — Оу, — Иван моргнул, немного сбитый с толку. — Хочешь, скажу ещё раз?       — Мне всё равно, — отозвался Акорн тем же тоном, делая глоток сока.       — Вау, ты такой классный, — восхищённо сказал Иван. — Как… как загадочный камень. Как артефакт из руин.       — Мне уже говорили, что я похож на камень, — Акорн кивнул.       Хёнву удивлённо наблюдал за этим.       — Это как смотреть, как гусь флиртует с деревом.       Тем временем Суа рылась в своём устройстве:       — Никаких упоминаний об антидоте. Ни один из ингредиентов не знаком. Это зелье, похоже, реально редкое.       — Или нелегальное, — добавила Мизи, продолжая искать по базе нарушений торговли.       — А мы не можем просто… заставить его выпить что-нибудь другое? — предложила Хёна, почти умоляюще. — Промыть, успокоить, усыпить?       — Я выгляжу так, будто ношу снотворное? — безжизненно ответила Суа.       — Вообще-то… да.       — Справедливо.       Они попробовали всё: заставили Ивана пить воду, есть острое, бегать по двору школы (что он делал, таща за собой Акорна). Мизи даже использовала подавляющие энергетические пластыри, которые не повлияли на зелье, но Иван стал слегка неугомонным и гиперактивным.       Акорн, как всегда, оставался… Акорном.       — Иван, перестань гладить его волосы, — резко сказала Суа.       — Но они мягкие, — заскулил Иван.       — Рад, что ты заметил, — невозмутимо отозвался Акорн. — Я хорошо за ними ухаживаю.       Тилл в какой-то момент вернулся к столу, но держался на расстоянии. Его взгляд то и дело срывался на пару, но он тут же отводил глаза, словно это причиняло ему физическую боль. Впрочем, отчасти оно так и было.       — Я сдаюсь, — сказала Хёна, отложив телефон и потирая виски. — Мы ничего не найдём. Ни регистрации, ни упоминаний, ни формулы. Такое ощущение, что этого торговца вообще не существует.       — Можем позвонить в межгалактический центр по контролю отравлений, — предложил Хёнву.       — И что мы им скажем? «Помогите, наш друг выпил подозрительную жидкость, которая якобы была любовным зельем, и теперь он одержим другим нашим другом, который ведёт себя как НПС с характером камня»?       — Мне не мешает, — внезапно сказал Акорн, доев свой сэндвич и аккуратно положив обёртку. — Он очень ласковый, — он сделал паузу и добавил. — …и довольно обаятельный.       — Видите? Ему не мешает! — Иван тут же просиял.       — Дело не в этом! — неожиданно выпалил Тилл, а потом тут же замолк, делая вид, что ничего не говорил.       Лука похлопал его по плечу, выражение у него было полное ехидного удовольствия.       — Смирись, Тилл. Будешь тем самым трагичным возлюбленным. Их все обожают, — на что Тилл ответил ему убийственным взглядом и резко дёрнул плечом.       В конце концов, все сдались.       День тянулся медленно, и с каждым часом Иван оставался всё таким же приклеенным к Акорну. Все смирились с тем, что следующие семь дней Иван будет находиться под действием Desire de Amore (тупое, кстати, название), и никакая логика или попытка создать противоядие не помогут.       Иван остался самим собой, просто… под любовным воздействием?       А Акорн, будучи тем самым загадочным спокойствием в эпицентре их хаоса, не сопротивлялся и не поддавался — он просто принимал, как принимает погоду.       Тилл пытался не обращать на это внимания.       Пытался.       Но когда Иван поделился с Акорном половиной своего десерта, у него снова дёрнулся глаз.       Мизи вздохнула и отложила планшет.       — Ну что ж… неделя. Что ужасного может произойти?       — Это будет весело, — протянул Лука, откидываясь назад и заложив руки за голову.

***

      Следующее утро началось как обычно.       Иван, который прошлым вечером был таким же приторно-ласковым, как и всегда — цеплялся за Акорна, будто коала, до самого заката — наконец остановился ровно в полночь. Прямо как по щелчку выключателя. Его тело расслабилось, взгляд стал немного затуманенным от кратковременной растерянности, затем он моргнул и пробормотал что-то вроде:       — Подождите… а зачем я вообще пытался понюхать волосы Акорна?

***

      А потом наступил следующий день.       Иван, который полночи не спал, пытаясь восстановить в памяти события вчерашнего дня сквозь затуманенное сознание, предсказуемо опоздал на урок, влетел в школьные ворота с развязанным правым кроссовком и еле причёсанными волосами. Его глаза метались по сторонам в поисках друзей. Они договорились встретиться в садовом дворике перед первым занятием.       И тогда это случилось.       Лука, попивая что-то из стаканчика с надписью «Внимание: может содержать чувства» — подарок от Хёны, разумеется, в шутку — стал первым человеком, которого увидел Иван.       Он даже не пытался привлекать внимание. Он спокойно прислонился к дереву, играл в игру на телефоне с одним наушником в ухе, мягкие золотистые глаза расфокусированы, скорее всего, слушал какой-то слащавый сёдзё-аудиороман.       Утреннее солнце пробивалось сквозь листву, заливая золотом его мягкие, утончённые и вечно недовольные черты лица. Кудрявые светлые волосы сияли в этом свете так, что это казалось почти волшебным, его расслабленная поза — непринуждённая, но по-своему изящная, а профиль… профиль выточен так идеально, будто он сама реинкарнация Афродиты.       И Иван… замедлился.       Его зрачки расширились.       Про кроссовок он напрочь забыл.       Время остановилось.       Оркестр заиграл внутри.       Скрипки.       Лепестки цветов, которых не было, развеваются в несуществующем ветре.       И Иван прошептал с искренностью, равной всей вселенной:       — …Ох.       Потому что внезапно он ощутил необъяснимое желание написать для Луки стихотворение. Или купить ему букет. Или выучить пять языков, чтобы найти самый красивый способ сказать: «Я тебя люблю».       На расстоянии появилась Мизи, как раз в идеальный момент для комедийной сцены. Она увидела выражение лица Ивана, затем посмотрела на стоящую рядом Хёну, лицо которой оставалось непроницаемым.       — О боже, — пробормотал Хёнву.       А карма?       …Карма просто сидела где-то неподалёку, попивая чай с самой самодовольной улыбкой на свете.                                 

***

      Лука почувствовал это ещё до того, как увидел.       Покалывание на затылке. Смена давления в воздухе. Чьё-то присутствие.       Он моргнул, медленно повернул голову — и встретился взглядом с Иваном.       Иван стоял посреди двора, как плохо написанный романтический герой в слоумо сцене. Одна рука всё ещё держала ботинок, обсидиановые глаза с вишнёвым отблеском распахнуты в изумлении, мягкие розоватые губы едва приоткрыты.       — …Нет, — сказал Лука сухо.       Иван сделал шаг вперёд.       — Лука.       — Нет, — повторил Лука громче.       Иван уронил ботинок.         — Лука, — выдохнул он с надрывом. — Ты светишься.       Хёна и Мизи остановились. Мизи прижала ладонь ко рту. Хёна уже набирала чей-то номер.       — Я звоню Суа.       — Не смей! — прошипела Мизи. — Суа его убьёт.       Хёнву подошёл, окинул сцену взглядом, заметил влюблённые глаза Ивана и напряжённую позу Луки, и выдал с каменным лицом, почти грустно:       — Отлично. Теперь Лука.       Следом подошёл Акорн, с круассаном в руке. Посмотрел на Ивана, потом на Луку.       — А. Ладно, — укус.       Последним подошёл Тилл в наушниках, ещё не осознающий, что его ждёт. Он выдернул один наушник и моргнул.       — …Что происходит?       — Не говори ему, — быстро прошептала Мизи. — Он только-только отошёл от вчерашнего.       Тем временем Иван, как человек с великой миссией, пересёк двор. Встал перед Лукой, стреляя глазами полного обожания, и с чувством заявил:       — У тебя самые совершенные запястья, что я видел. Как у птицы… такие изящные, хрупкие и–       — Эффект ещё не прошёл, — Лука сделал осторожный шаг назад.       Иван просто просиял, как будто был счастлив, что объект его страсти хоть как-то ответил, даже если не понял смысла слов.       — Итак, день второй самой тупой напасти в истории начинается, — Хёна прошла мимо, буркнув.       Лука простонал и провёл рукой по лицу.       — Я буквально предупреждал тебя: не смотри первым делом на кого попало с утра.       — Я искал Акорна! — оправдывался Иван. — Но ты… ты светился!       — Я стоял в тени!       — Метафорически светился!       Тилл, наконец, уловил суть происходящего, посмотрел на Ивана и Луку пустым выражением лица, а потом развернулся и пошёл прочь.       — Тилл! — окликнула Мизи. — Куда ты?!       — Домой. С меня хватит. Я отказываюсь участвовать в этой романтической рулетке Ивана.       Акорн моргнул, чуть оживившись.       — Подожди, так он теперь будет влюбляться в кого-то нового каждый день?       — По всей видимости, — пробормотала Хёна, массируя виски. — На протяжении недели. Целой недели.       Иван уже вручал Луке браслет ручной работы из опавших листьев.       Лука уставился на него.       — Что я вообще должен с этим делать?       — Прижми к своему сердцу, — с пафосом произнёс Иван, делая грациозный поклон.       И впервые в жизни Лука остался без слов.                                

***

      Иван был неумолим.       Куда бы Лука ни пошёл — Иван следовал за ним, будто невероятно привлекательная и безнадёжно влюблённая тень.       Это могло бы быть смешно, если бы не было настолько нелепо. Лука — утончённый, грациозный принц школы с осанкой ленивого персидского кота, рождённого в королевской семье, и лицом, будто вырезанным ангелами — скользил по коридорам со своей обычной отстранённой элегантностью. А Иван — с тёмными, полными рвения глазами, обсидиановыми с красноватым отблеском, с походкой совершенной и грацией охотника, — следовал за ним на два шага позади, как очень целеустремлённый, очень одержимый щенок.       Он носил вещи Луки. Открывал ему двери. Провожал до класса. Садился рядом за обедом, полностью игнорируя негласную рассадку, которую их компания соблюдала месяцами.       Лука выносил всё это с выражением человека, оказавшегося в собственном ситкоме.       — …Ты правда не остановишься?       — Я бы умер за тебя, — с искренностью в голосе сказал Иван, глаза его сияли так ярко, что это казалось невозможным с таким тёмным цветом глаз.       — Ты это вчера Акорну говорил.       — То было вчера! Моё сердце теперь принадлежит тебе.       Лука тяжело вздохнул, явно прикидывая, сколько усилий понадобится, чтобы заползти в ближайший вентиляционный люк и исчезнуть.                            

***

      Школа была в полном хаосе.       Шепотки следовали за ними по каждому коридору.       — Подожди, они… встречаются?       — Не может быть. Я думала, Иван был с Акорном.       — Разве они не были парой?       — Нет, по-моему, Иван просто такой.       — Но если честно? Они хорошо смотрятся вместе.       — Реально… Иван с его вайбом мрачного, но красивого вражеского принца и Лука, как эфирный ангел? Прямо троп от-врагов-к-возлюбленным.       — Претенденты на пару года.       — Я бы их шипперила.       Иван сиял при каждом шёпоте, поворачиваясь к Луке с нетерпеливым и глупо-счастливым выражением на красивом лице, будто просил Луку обдумать эти слухи. В то время как Лука выглядел так, будто с каждой минутой терял остатки рассудка.       Тилл слышал всё.       Не то чтобы специально. Просто шёл на урок, с наушниками в ушах, не пытаясь подслушивать — пока не услышал имя Ивана. Потом Луки. Потом фразу «идеальная пара».              Он застыл на полпути, сердце болезненно сжалось, впрочем, в последнее время оно делало это слишком часто.       Он слегка обернулся, достаточно, чтобы увидеть Ивана, сдувающего несуществующую пылинку с рукава Луки. Лука, в свою очередь, изящно пытался отклониться, будто вежливо отвергал уже седьмого претендента за день.       Сбоку тихо хихикнули девчонки.       — Он такой заботливый. Это мило.       — Они реально подходят друг другу.       Тилл развернулся.       Он не знал, куда идёт, но знал точно одно — смотреть на это больше не собирается.                           

***

      Тем временем Мизи уставилась в телефон, наблюдая за всем происходящим через фото с шпионской камеры, которые скидывали в общий чат.       Мизи:       «Он обречён.»       Акорн:       «Чувствую себя сейчас по-странному свободно.»       Хёнву:       «Тилл взорвётся ещё до того, как зелье закончится.»       Суа:       «И правильно. Нечего в себе держать.»                           

***

      Двор в тот полдень стоял необычайно тихий: весенний ветер лениво колыхал листья, а сквозь ветви пробивались солнечные лучи. Лука уселся на одном из толстых суков дерева — в своём любимом месте — длинные изящные ноги свисали, он прислонился к стволу и читал книгу. Он выглядел как масляная живопись, обрамлённая листвой и залитая золотым светом, который мягко играл на его ангельских чертах.       И впервые за весь день Ивана нигде не было видно.       Лука закрыл глаза, позволив умиротворению охватить себя. Ни шагов за спиной, ни громких признаний в любви, разносящихся по коридорам, ни давящего тепла у плеча.       Только шелест листьев и–       — Два часа, — пробормотал Лука про себя. — Этот одержимый псих следовал за мной везде, а тут вдруг вспомнил, что у него урок?       Он понимал, что, вероятно, это ничего не значит, но краткое отсутствие выбило его из колеи. Не то чтобы ему было важно. Конечно, нет. Он фыркнул и перевернул страницу.       — Может, наконец-то мозг вернулся, — буркнул он.       Но тут послышались быстрые шаги по траве.       Лука напрягся.       Ему даже не нужно было смотреть. Он просто знал.       Шорох внизу. А потом голос — тяжело дышащий и нелепо радостный:       — Лука!       У подножия дерева появился Иван, слегка запыхавшись, его красивое лицо залила румяная жара. Он был в пышном бело-розовом фартуке, посыпанном мукой, а на щеке виднелась полоска этого самого белого порошка. Его обычно спокойное и сдержанное очарование сменилось болезненной искренностью, очаровательно неряшливым видом, а в руках он держал поднос с аккуратно уложенным печеньем.       Лука моргнул, прищурился — он не был готов видеть друга в таком нелепом и вычурном образе.       — …Что это ты надел?       — Фартук! Я испёк кое-что! — Иван буквально сиял.       Лука уставился на него, словно это был заговоривший по-французски пес.       — Испёк?       — Да! — Иван улыбнулся, забираясь на нижнюю ветку под ним. Его щеки всё ещё горели мягким розовым. Под фартуком была школьная форма, а сумка лежала немного в стороне.       — Ты… — Лука прищурился. — Печёшь во время уроков?       Иван с виноватым видом пожал плечами, жемчужные зубы и клычок мелькнули между розовыми губами.       — У меня было… особое задание.       — Ты прогулял урок, чтобы испечь печенье?       — Я не прогуливал, — возразил Иван. — Меня отпустили пораньше. Технически.       — У тебя мука в волосах.       Иван не стал на это обращать внимания, забрался повыше, чтобы присесть на нижнюю ветку.       — Ты говорил вчера на той странной лавке, что тебе нравятся орехово-шоколадные печенья, помнишь?       Лука моргнул.       Это был всего лишь случайный комментарий. Лука даже не думал, что Иван слушал, или кто-либо вообще.       Иван улыбнулся мягко, очаровательно и с глупой гордостью.       — Так что я нашёл рецепт, и вуаля! Представляю: «Печеньки а-ля Иван». Немного подгорели. Немного кривые. Но сделаны с… — он замялся, отвёл взгляд, и уши залились розовым. — …любовью.       — Я упомянул это… один раз, — пробормотал Лука, выражение его лица оставалось нейтральным, но бледные уши явно розовели.       Иван просиял, поднимая поднос так, будто на нём были королевские драгоценности.       — Но я запомнил.       Он протянул одну печеньку с надеющимся взглядом. Лука уставился на неё так, будто она могла взорваться.             Он посмотрел на него.       Потом на поднос.       Потом снова на него.       — …Ты сумасшедший.       А потом добавил:       — …Ты… ты правда сам их сделал?       — Мгм. Для тебя, — голос Ивана теперь был мягким, тёплым, без шутливого тона. — Только для тебя.       У Луки в животе что-то странно перевернулось.       — Тьфу. Идиот, — он отвернулся с фырканьем.       — Это «да»? — Иван засмеялся.       — …Я попробую, — проворчал Лука, схватив одну печеньку с закатом глаз — стараясь при этом не смотреть на чересчур очаровательного ворона. — Только чтобы ты перестал строить такое лицо.       Улыбка Ивана стала шире, ярче солнца сквозь листву. Он выглядел как восторженный и преданный щенок.       Лука откусил печеньку.       Оно было тёплым. Немного перепечённым. Определённо неидеальным. Но в неровных формах и в затраченных усилиях было что-то трогательное. Что-то, от чего сжималось в груди.       Он проглотил, уставившись на печенье, как будто оно его лично предало, оскорбило.       — …Не так уж и плохо. Для дурака.       Иван лишь улыбнулся, откинувшись назад и глядя на него так, будто Лука повесил звёзды на небе.       А Лука…       Луке пришлось очень постараться, чтобы не упасть с дерева от второй степени стыда.       — Это самое приятное, что ты когда-либо мне говорил, — Иван весело болтал ногами.       — Не привыкай.       — Уже в сердце в рамку повесил.       Лука отвернулся, откусив ещё кусочек, чтобы скрыть покрасневшую шею.       А Иван, тем временем, положил подбородок на ветку и просто смотрел на него с этой своей глупой, искренней улыбкой, которая всё только усложняла.       Мысли Луки завертелись в раздражённом осознании: Как, чёрт возьми, Тилл это вообще выдерживал?       Он откинулся к стволу, продолжая жевать. Он намеренно не встречался с Иваном взглядом — не потому что стеснялся, очевидно, а потому что тот всё ещё смотрел на него так, будто Лука спас мир в прошлой жизни.       И это раздражало.       — Я сказал, что нормально, — пробормотал Лука, стряхивая крошки с колен.       — Ты съел два печенья, — заметил Иван с ухмылкой, — значит, тебе понравилось.       — Я просто проверял на стабильность, — фыркнул Лука. — Контроль качества.       — Ага-а-а.       — Я серьёзно.       — Верю тебе.       — Ты такой раздражающий.       Иван усмехнулся, устроившись поудобнее на нижней ветке.       — Но ты больше не говоришь мне уйти.       Лука бросил на него косой взгляд.       — Я не говорил, что хочу компанию.       — Но ты не сказал прекратить приходить. Или печь. Или флиртовать.       Лука открыл рот, но потом закрыл. Он снова уставился вперёд, губы сжались в тонкую линию.       Дерево возвышалось над небольшим садом внизу, солнечный свет пробивался сквозь листву. Где-то щебетали птицы. Иван молчал какое-то время, просто наблюдая за Лукой с тихим благоговением, будто не мог поверить, что ему позволено быть так близко.       Потом снова мягко заговорил:       — …Знаешь, тебя трудно читать.       — Ну и хорошо, — Лука хмыкнул.       — Но мне это нравится. Загадочность. Каждая твоя реакция – как выигрыш в лотерее.       Лука чуть не подавился третьим печеньем.       — Ты такой драматичный, — прокашлялся он.       — Только для тебя.       — …Заткнись.       Но в голосе уже не было злости. Только лёгкая, неосознанная улыбка в уголке губ.       Они сидели так ещё немного, — один ужасно надоедал, второй делал вид, что ему всё это не нравится — позволив ветру унести молчание между ними. Лука снова откинулся назад, позволив себе впервые за день просто расслабиться.       После паузы Иван снова нарушил тишину:       — Хочешь ещё печенья позже?       — …У тебя остались уроки, которые ты ещё не прогулял?       — Твой Иван всегда найдёт способ.       Лука вздохнул, но теперь в этом вздохе был оттенок нежности.       — Тебе повезло, что ты неплох в выпечке.       — Так это да? — Иван снова засиял, чуть ли не вибрируя от счастья.       — …Можешь принести. Но это не значит, что я их съем.              — Меня устроит.       — Идиот.       — Твой идиот, — подмигнул Иван.       Лука ничего не ответил.       Но и не возразил.       Лука никогда не считал себя легкоранимым. Наоборот, он гордился своей сдержанностью. Спокойствием. Неприступностью.       Так почему же его сердце делало сальто только потому, что Иван облизывал палец от теста, смущённо улыбаясь?       — Прости, — пробормотал Иван, щеки всё ещё в муке. — Немного попало на руку.       Лука с ужасом наблюдал, как тёмноволосый парень снова выдал ту самую очаровательную, ослепительную улыбку, со своим фирменным клычком, — ту, которая могла разрушать жизни случайно. Слишком яркую, слишком настоящую, слишком несправедливую.       Он резко отвернулся, снова прикрываясь печеньем.                    — Ты глупый.       — Это что-то новенькое. Обычно ты говоришь «идиот», — Иван наклонил голову.       — Ты и то, и другое.       Иван рассмеялся — тихо, хрипло, вибрацией, проникающей прямо в грудную клетку Луки, как заклинание.       И это было невыносимо.       Лука продолжал грызть печенье, уже более яростно — не потому, что оно было плохим (оно было прекрасным, а это только всё усугубляло), а потому что — что это вообще за человек?       Тилл терпел это… смертельное соблазнение… годами?! Как?!       Каждый его комплимент звучал так искренне. Как тогда, когда он вдруг сказал: «У тебя очень приятный смех, знаешь?», и Лука чуть не полез в ближайший куст, потому что — когда он вообще смеялся?       Или когда Иван потянулся, чтобы убрать лист с его волос, случайно коснувшись щеки, и улыбнулся, будто только что дотронулся до луны: «Ты всегда сидишь под этим деревом, да? Чувствуется… спокойствие. Как и с тобой.»       Спокойствие.       Лука моргнул.       Он только что назвал меня спокойным?       Его? Спокойным?       Он уставился на Ивана, который теперь безмятежно болтал ногами с ветки и напевал себе под нос, явно счастлив просто быть рядом.       Уши Луки горели. Лицо, вероятно, тоже было ярко-красным.       Этот парень опасен.       Не потому что он старался. А потому что не старался.       Он не притворялся, не играл. Он просто был Иваном — с мукой на щеке, перекошенным фартуком, идеально взъерошенными волосами от беготни по школе и чёртовым подносом печенек для какого-то дурацкого мальчика под дурацким деревом.       И это срабатывало.       Лука вцепился в печенье, как в спасательный круг, и злобно уставился на причину всех своих страданий.       Как Тилл не съел его заживо?       Он быстро отвёл взгляд, смущённый и раздражённый.       Он ненавидел это чувство. То, как ему становилось тепло от каждого слова Ивана.       Эта неуклюжая, нелепая, но искренняя обаятельность не должна была срабатывать. Но с Иваном она была губительной.       Абсолютно душераздирающе губительной.       И Лука уже был ранен.       — Перестань так на меня смотреть, — огрызнулся он, всё ещё не глядя в его сторону.       Иван моргнул невинно.       — Как?       — Как будто ты… как будто ты на рассвет смотришь или что-то такое.       — …Но ты ведь и правда как рассвет. Точнее, красивее. Ты как–       — Прекрати говорить такое!       Иван просто снова рассмеялся, его голос был полон света, ветра и этой ужасной, ужасной нежности, такой же сладкой, как и те печенья, которые он сейчас уплетал с таким рвением, будто не знал, что завтра у него точно разболится живот.       Лука умрёт. Он был уверен.       Это будет медленная, мучительная смерть.       И Иван был худшей частью: смущённый, обсыпанный мукой, помешанный на выпечке соблазнитель, маскирующийся под невинную булочку с корицей.                                   

***

      Где-то ещё на территории кампуса…       Тилл сидел вместе с Мизи, Суа и Хёной под навесом рядом с корпусом искусств. Здесь было тише, лишь изредка доносились голоса проходящих мимо студентов, создавая белый шум, пока компания безуспешно пыталась (и проваливалась) готовиться к экзаменам.       Суа была единственной, кто действительно сосредоточился, яростно выделяя маркером конспекты и бормоча себе под нос что-то о молекулярных структурах. Мизи сидела рядом с ней, попивая сок и лениво ковыряя наполовину собранный кубик Рубика, уткнувшись головой в плечо Суа. Хёна листала ленту на телефоне с одним наушником в ухе, скорее всего, слушала очередной подкаст о криминальных расследованиях.       А Тилл? Он делал вид, что читает.       Глаза были прикованы к открытому учебнику, но мозг отключился уже давно.       Он всё ещё думал об Иване.       Прошли полтора дня с тех пор, как тот его игнорировал, заигрывал мимоходом и полностью забывал о его существовании, но Тилл всё никак не мог избавиться от тяжести в груди. Рационально он понимал, что это всё из-за зелья. Все это знали. Но эмоционально?       Иван всегда был его. Громкий, невыносимый, самодовольный, чересчур флиртующий Иван — тот, кто всегда смотрел на него одним глазом, кто без предупреждения заявлялся к нему домой, кто зловеще улыбался всем, кто подходил к Тиллу слишком близко, как будто это его собственность.       Тилл прикусил щеку изнутри и перевернул страницу, которую даже не читал.       А теперь посмотрите, за кем он бегает.       За Лукой.       Лукой, с этим раздражающе красивым лицом, с этой плавной грацией, с тысячей фанатов и фанаток.       Лукой, которому, скорее всего, вообще всё равно.       И Тилл изо всех сил пытался не ненавидеть его ещё сильнее, чем уже ненавидел.       — Ти-и-и-и-лл, — Мизи, милая Мизи, захныкала, тыкая его в руку. Обычно это заставило бы Тилла залиться краской, но сейчас он был слишком разбит для этого. — Ты опять витаешь в облаках.       Он моргнул.       — А? Нет, я просто… думаю об атомной…       — Ты читаешь литературу.       — …Точно.       — Ты вообще не в себе последние два дня, — Хёна хмыкнула.       — Я в порядке.       — Конечно, — отозвалась Суа, даже не поднимая глаз, продолжая водить маркером по строчкам.       — Эй, кстати о тех, кто не в порядке, — вдруг сказала Хёна, прищурившись в экран телефона. — Вы помните, как сегодня Иван гнался за Лукой до корпуса естественных наук?       Тилл навострил уши, как только услышал чьё-то имя. Он поднял голову, стараясь не выглядеть заинтересованным.       — …Ага?       — Ну вот, — сказала Хёна, поворачивая экран телефона к остальным, чтобы показать фото, выложенное кем-то на школьном форуме. — Посмотрите, что только что появилось.       Мизи потянулась поближе.       — Это… то самое большое дерево во внутреннем дворике?       Суа наконец-то подняла глаза.       Это был Иван — смеющийся, с подносом печенья в руках, стоящий под деревом, а высоко на ветке сидел Лука — с расширенными глазами и пылающим от смущения лицом.       На другом снимке, сделанном с другого ракурса, Иван смотрел на него снизу вверх с такой мягкой, искренней улыбкой, что она больше походила не на влюблённость школьника, а на что-то из романтического фильма.       — Говорят, — добавила Хёна сухо, — Он испёк для него печенье на перемене. Печенье. В фартуке. Убежал с урока, чтобы это сделать.       У Мизи отвисла челюсть.       — Боже мой, он его добивается.       Суа моргнула.       — Это… вообще-то довольно романтично, — сказала она самым равнодушным и безжизненным тоном.       Все синхронно повернулись к Тиллу.       Он не сказал ни слова.       Его руки были сжаты в кулаки на книге. Взгляд прикован к экрану. А губы сжаты в тонкую линию. Делает вид, что его не задело.       Он не знал, как реагировать. У него даже не было слов для того урагана, что бушевал в груди.       Иван испёк печенье.       Иван улыбнулся Луке. Этой бесящей улыбкой, с его фирменным кривым клыком.       Раньше он так улыбался мне.       Тилл резко отвёл взгляд, челюсть напряглась.       — Тилл… — Мизи осторожно положила ладонь ему на руку, чувствуя, что что-то не так.       — Я в порядке, — сказал он жёстко.       Но пальцы предательски дрожали, когда он снова перевернул страницу.       Он не замечал, что уже несколько минут подряд читает одну и ту же строчку.       И ни одно слово не имело смысла.       Будто весь текст был перемешан в кашу.       Тилл сидел молча, даже когда остальные продолжали шептаться о фото, новых постах и всё более безумных, но почему-то умилительных обновлениях.       Он уже не смотрел в книгу.       Но делал вид.       У него это всегда хорошо получалось.       А внутри… внутри всё будто сжалось в тугой, горький ком.       Иван улыбался Луке.       Иван испёк для Луки.       Это ведь из-за зелья, правда?       Именно это Тилл повторял себе. Снова и снова.       Это всё из-за зелья.       Это стало мантрой — может, если он будет повторять это достаточно часто, то начнёт в это верить.       Он убеждал себя, что расстроен только потому, что Иван был его лучшим другом. Что они были неразлучны с детства. Что он просто привык быть в центре его внимания. Что ему не нравятся перемены.       Это всё.       Верно?       Он не… ревнует.       Это было бы глупо.       Ему не нравится Иван в этом плане. Никогда не нравился.       Верно?       Верно?!       Но тогда… почему так больно?       Почему каждый раз, когда он видел этот влюблённый взгляд Ивана, у него сжималось в груди?       Почему румянец Луки и его жест, когда он прикрывал рот от удивления, заставляли его кровь кипеть?       Почему неуклюжее обаяние Ивана — его покрасневшее лицо, мука на щеке, фартук — ощущались как личное предательство?       Ведь не то чтобы он хотел быть тем, кому пекли печенье.       Не то чтобы он скучал по тому, как Иван постоянно кружил рядом с ним с этой глупой, обречённой улыбкой.       Не то чтобы—       Он резко выдохнул.       Мизи, всегда внимательная, покосилась на него.       — Ты в порядке? — тихо спросила она.       Он натянуто улыбнулся.       — Да. Ну, типа… это же просто зелье, да? Он же не по-настоящему влюблён в Луку. Его просто околдовали. Это неправда. Вот почему я так реагирую. Это не реально.       Мизи моргнула.       — Тилл…       — Серьёзно. Я не расстроен, — он хохотнул, но это был пустой, мёртвый смех. — Просто… ненавижу смотреть, как его используют.       Хёнву фыркнул, услышав это.       — Его никто не использует. Это он сам за кем-то бегает по кампусу с домашней выпечкой.              У Тилла скривились губы, а Хёна ткнула локтем в бок своего беспечного брата, и тот тихо вскрикнул.       — Иван всегда был импульсивным, — пробормотал он. — Он быстро привязывается. Я имею ввиду… такой уж он есть. Как зелье подействует, сразу отойдёт.       — Как долго, по-твоему, это будет? — спросила Суа, постукивая ручкой по тетради.       Пальцы Тилла дёрнулись.       — …Оно действует всего день. Да?       Хёна бросила на него взгляд.       Никто больше ничего не сказал.       Но мысль, которую Тилл пытался заглушить, всё равно звучала в его голове громче всего.       А если подействует дольше?       А если он таким и останется?       А если он больше не вернётся?       Тилл мотнул головой, будто стряхивая яд.       Нет. Нет. Это зелье. Именно поэтому всё так странно. Именно поэтому его тошнит. Именно поэтому он хотел бы столкнуть Луку с дерева и отругать Ивана, чтобы тот пришёл в чувства.       Это всё проклятое зелье.       А не его чувства.       Потому что если это были чувства — если это было больше, чем дружба–       Тогда это значило бы, что всё это время он лгал самому себе.       А к такому Тилл не был готов.                            

***

      Лука не понимал, как вообще оказался в этой ситуации.       Ну ладно. Понимал.       Это была его вина, на самом деле. Он сам пошутил вскользь про печенье. Не думал, что Иван запомнит, а уж тем более что превратится в какого-то героя романтического аниме, записавшегося в кулинарный клуб, чтобы завоевать сердце школьной красавицы.       Кем — к слову — он точно не подписывался быть. (Хотя его и правда выбрали «самым красивым в школе». Но Ивану знать это было не обязательно.)       И вот он снова здесь, сидит на своей любимой ветке во внутреннем дворике, небрежно бросив рядом рюкзак, и делает вид, что спокоен, хотя внутри паника.       Иван ушёл пару часов назад «на урок», и Лука уже было подумал, что всё, наигрался. Или зелье выветрилось. Хотя день ещё не закончился.       Он даже облегчённо вздохнул.       А потом Иван вернулся. Покрасневший, сияющий, совершенно нелепый, в школьной форме и в фартуке, перепачканном мукой, с подносом в руках. На этот раз — голубой фартук с белыми рюшами и тёмно-синими бантиками. Странно, но ему шло.       — Та-даа~!       Лука моргнул.              — Что… происходит.       Иван гордо поднял поднос, будто это было священное подношение.       — Печенье! Ты упомянул это, ну, случайно так, но я запомнил, ты ещё говорил, что любишь матчу с миндалём, да? Так что… эм… я испёк. Для тебя.       Лука уставился на поднос. Потом на Ивана.       Щёки у Ивана до сих пор были розовые. Чёрные волосы чуть растрёпаны, рубашка смята от спешки, капельки пота на лбу — он явно мчался через весь кампус, пытаясь не уронить выпечку.       Это было так глупо.       Так нелепо мило.       Так возмутительно обаятельно.       — …Ты серьёзно, — сказал Лука.       — Абсолютно. Я даже нашёл твою любимую марку матчи, ту дорогую, — Иван быстро закивал.       Лука уставился ещё внимательнее.       Печенье выглядело… прилично.       Запах — тёплый, сладкий, с той самой землистой ноткой — ударил в нос, и Лука внезапно понял, — как вообще Тилл выживал с этим психом столько лет? (часть III.)       Потому что вот это — искренность, неуклюжесть, чрезмерность — это было опасно.       На уровне сердечного нокаута.       — Ты испёк их во время уроков? — спросил Лука, коснувшись пальцем муки на щеке Ивана.       Тот неловко вытер её тыльной стороной ладони.       — Немного прогулял. У меня был план. Типа того.       — Ты подкупил студента с кулинарного? — Лука сузил глаза.       — Одолжил кухню и, возможно, нанёс психологическую травму ассистенту.       — Идиот, — Лука цокнул языком и отвернулся.       Но всё же взял печенье.       И откусил.       И тут же пожалел, не потому что оно было плохим, а потому что оно было хорошим.       Слишком хорошим.       Он прикрыл рот рукой, пытаясь скрыть, что у него лицо вспыхнуло так, будто сейчас сгорит процессор.       Иван тем временем сел у корней дерева, сияя как золотой ретривер, который только что принёс палку из чёрной дыры.       — Тебе нравится?       Лука попытался сохранить хладнокровие. Пожал плечами.       — Сойдёт.       — Да! — улыбка Ивана стала ещё шире, в глазах заплясали искорки.       И Лука возненавидел — просто возненавидел — то, как у него сердце сделало сальто.       Он должен был быть невосприимчив.       Он не должен был ловить бабочек в животе из-за какого-то чёртова печенья. Это же… стыдно.       Он отвернулся, надеясь, что Иван не увидит выражение его лица.       А наверху, в коридоре с окнами, выходящими на двор, остановилась группа студентов. Шептались, перешёптывались.       Среди них был и Тилл.       Он пришёл сюда только потому, что Мизи упомянула «дерево». Он вообще не любил этот коридор. И у него не было никаких занятий, которые бы проходили здесь.       Но теперь он не мог сдвинуться.       Не мог вдохнуть.       Поднос. Глупый фартук. Эта раздражающая улыбка с его белоснежным клычком.       И Лука — холодный, неприступный Лука — закрывающий лицо, будто он был в сёдзё манге, весь покрасневший, зажатый между смущением и нежностью.       Шум вокруг Тилла стал фоном.       — Подожди, они теперь встречаются?       — Они как противоположности, но они притягиваются, знаешь?       — Они такие красивые – Лука прям как ангел, а Иван как принц из сказки.       — Прямо иконы.       Тилл вонзил ногти в ладони. Он не мог отвести взгляд. Не мог не чувствовать.       Сердце колотилось где-то между горечью, яростью и чем-то пугающе хрупким.       Иван никогда не пёк для него.                                 

***

      В коридоре было тихо.       Сквозь окна проникал мягкий золотистый свет, ложась нежными полосами на пол.       Тилл повернул за угол, в голове не было ни одной конкретной мысли, а затем остановился как вкопанный.       Всего в нескольких шагах впереди шёл Иван, только что из внутреннего дворика. Фартука уже не было, но на щеке ещё виднелись следы муки, а в руке он держал маленький бумажный пакет — мятый по краям, с неясными очертаниями печенья внутри.       Они оба замерли, встретившись взглядами.       Иван моргнул, а потом махнул рукой, просто, почти по-обычному.       — О. Привет, Тилл.       Никакого пафоса. Никаких подколов и фирменной наглой улыбки.       Только это.       Привет, Тилл.       Тилл уставился на него.       И на пакет.       Иван заметил его взгляд и чуть приподнял бумажный пакет.       — Это? Просто остатки. Лука всё не съел, так что…       Он замолчал.       А Тилл вдруг выпалил:       — Я хотел съесть это печенье.       — Что? — Иван застыл, сбитый с толку.       Сердце Тилла громко стучало, и он сам не понимал, зачем сказал это — но было уже поздно. Слова вырвались.       — Печенье. Я хотел его попробовать, — он смотрел на пакет, будто это была какая-то святыня.       Иван уставился на него.       Тилл отвёл взгляд, раздражённо — в основном от самого себя. Пальцы чуть сжались у боков.       Ему не должно быть дела.       Он никогда не заботился о выпечке Ивана.       Вообще-то–       Воспоминание ударило по голове как молотком.       Маленький Тилл, лет семи-восьми, стоит на кухне ветхого приюта, с ужасом глядя на улыбающегося Ивана, гордо протягивающего нечто, отдалённо напоминающее торт — кривой, странный, с… полевыми цветами? И, возможно, жуками?       — Это органика! — радостно воскликнул маленький Иван, будто это делало его шеф-поваром.       Маленький Тилл поморщился и огрызнулся:       — Я никогда не буду есть то, что ты готовишь, урод.       Иван тогда просто рассмеялся, но… сейчас, вспоминая по-настоящему, Тилл отчётливо увидел, как у него на долю секунды дрогнуло лицо — как он сделал вид, что не обиделся.       Тилл тихо вдохнул.       Он не знал, что на него нашло сейчас. Может, отчаяние. Может, это воспоминание. Может, тепло, исходящее от пакета с печеньем, и то, как взъерошено, румяно, живо и мягко под этим светом выглядел Иван.       Может, всё потому, что это было печенье Ивана.       Что бы ни было, он вдруг захотел его сильнее всего на свете.       Захотел откусить кусочек.       Захотел быть тем, для кого Иван испёк.       Иван всё ещё смотрел на него, выражение — неразгаданное.              — Забей, — Тилл с трудом сглотнул.       Он резко повернулся и прошёл мимо, не оглядываясь. Грудь болела.       А запах масла и ванили тянулся за ним до самого конца коридора.       — Тилл!       Он не остановился.       — Тилл, подожди–       Звонкие шаги сзади, и вот кто-то схватил его за руку и втянул в пустой класс.       Дверь захлопнулась.       Перед ним стояла Суа — с чуть сбившимся дыханием, руками на бёдрах, кукольными глазами, сверлящими его, как будто он был под микроскопом.              — Что, чёрт возьми, это сейчас было?       — Ничего, — Тилл скрестил руки.       Суа посмотрела на него с выражением «не ври мне».       — Ты буквально застонал из-за его печенья.       — Я не–       — Ты да, — твёрдо сказала она, указывая на него пальцем. — Я там была. Я видела. Ты посмотрел на этот пакет так, будто там лежал смысл жизни и решение всех твоих проблем.       — Это ничего не значит. Я просто… удивился, ладно? — Тилл поморщился.       — Удивился, что он испёк? Или удивился, что он испёк не для тебя? — Суа подняла бровь.       Он дёрнулся.       — Так и думала, — самодовольно сказала она.       — Это не… агх. Просто… Иван ведёт себя глупо. Зелье сделало его идиотом. И это раздражает. И я просто… хотел узнать, каково на вкус это печенье. Вот и всё, — Тилл провёл рукой по волосам, лицо горело.       — Ага, — сказала Суа, скрестив руки. — Ты знаешь его с тех пор, как он был мелким грязнулей, варившим суп из жуков, и вдруг тебе стало интересно, что он испёк? Точно не потому, что Лука попробовал первым?       Челюсть Тилла напряглась.       — В яблочко, — Суа ухмыльнулась.       Он обессиленно опустился к ближайшей парте, уткнув ладони в прохладную поверхность.       — Я не ревную.       — Тилл, от тебя прям фонит: «главный герой сёдзё, наблюдающий, как его любовь уводит новенький».       — Я не влюблён в Ивана, — простонал он.       — А ты уверен? — Суа склонила голову.       Он открыл рот, затем закрыл. Что-то неустойчивое зашевелилось у него в груди.       И, впервые, у него не было чёткого ответа.