Potion says: “Seven days of Not-Till”

      Было 3:12 утра.       Небо всё ещё укрывала тяжёлая синевато-чёрная вуаль предрассветного часа. Улицы молчали, лишь изредка мелькали фары вдали, и над одиноким переулком на окраине города жужжала мигающая уличная лампа.       Шаги Ивана звучали глухо, отдаваясь эхом, пока он бесцельно брёл вперёд, кроссовок время от времени скользил по потрескавшемуся асфальту. Голова гудела — не резкой болью, а тупой, затуманенной, будто весь мир стал бархатным и полным помех.       Ещё один день. Ещё один сброс.       Он чувствовал это в груди — лёгкое, беспокойное трепетание, как предвкушение, которое вот-вот зацепится за что-то. Зелье ещё не подействовало полностью, не захватило до конца. Он потёр виски, прищурившись в темноту, продолжая идти сквозь мутные мысли.       В голове пролетали обрывки последних дней, словно обломки сна, которые он никак не мог собрать воедино.       Спокойная, но смущённая улыбка Луки. Пустой, но тёплый взгляд Акорна. Натянутая верёвка в руках Суа. Мрачное лицо Тилла, кричащего на что-то, чего не понимал. Звонкий смех Мизи.       А потом — темнота. Зелье, которое он принял так глупо, всегда стирало воспоминания предыдущей ночи, словно не позволяло запомнить слишком многое.       Он остановился, прислонившись к холодной кирпичной стене у заднего входа круглосуточного магазина, позволив тишине обнять себя. Изо рта вырвался туманный вздох. Он медленно выдохнул.       Мне пора домой. Мне нужно–       Шаги.       Лёгкие, ритмичные, отдающиеся эхом в переулке за его спиной.       Иван медленно обернулся.       На входе в переулок появилась высокая фигура, освещённая сзади городскими огнями. На человеке было чёрное худи, одна рука покоилась в кармане, другая сжимала что-то тонкое и белое — не зажжённую сигарету. Шёл он расслабленно, словно ночь принадлежала ему. Ярко-пламенные рыжие пряди, задумчивые ореховые глаза с вкраплениями лесной зелени, шрам на щеке слегка блестел под мерцающим светом.       Иван прищурился сильнее, его затуманенный мозг тщетно пытался ухватить знакомые черты.       И тут — щелчок.       Зелье рвануло по венам, как тёплый сироп, одновременно ударяя в голову и сердце.       В тот момент, когда их взгляды встретились, сердце Ивана споткнулось о само себя.       Сейн.       Он замер на вдохе, и прошлые воспоминания хлынули обратно, вытесняя смутные, рваные образы последних трёх дней, будто замок открыли и снова закрыли. Старые, прежде размытые сцены становились ярче, чётче, врезаясь всё глубже в и без того беспокойное сознание Ивана.       Он не видел Сейна много лет — с тех пор, как они были в приюте. С тех пор, как они были всего лишь двумя неугомонными детьми, молча сближавшимися под мрачным лунным светом. Тогда Сейн был тихой тенью рядом с ним, в том уединённом уголке теплицы у большого дерева: всегда рядом, всегда следом, но всегда молча. Они почти не разговаривали. Они были просто мрачными, но довольными. Тогда он был таким маленьким, меньше и слабее Ивана, с пламенными волосами и шрамом, привлекавшими к себе внимание совсем не в добром ключе.       А теперь? Сейн стал выше — даже выше Ивана, что было удивительным. Иван всегда был самым высоким среди сверстников, тем, кто без усилий заставлял остальных казаться маленькими. Но Сейн догнал его и перерос, отбрасывая теперь такую тень, от которой почему-то по спине бежал холодок. Он всё ещё был худощавым, но в его фигуре появилась плотность, из-за которой футболка чуть обтягивала руки, намекая на силу, скрытую под поверхностью. В нём теперь была какая-то дикость — в походке, в том, как взгляд задерживался на долю секунды дольше, чем следовало. И всё же, несмотря на все этим перемены — рост, сила, резкость, — оставалось нечто болезненно знакомое. Та же мягкая, почти неуловимая тень, скрытая и осторожная, как секрет, который он всё ещё берег. Это всё ещё был он. Тот самый Сейн. Та же осторожная, хранящаяся внутри мягкость.       На лице Ивана отразилось изумление, когда эффект зелья полностью вступил в силу.       — Ох, — прошептал он, на губах появилась тихая, искренняя улыбка, словно по привычке тронувшая его лепестково-розовые губы. — Это… ты.       Сейн замер на полушаге, явно не ожидая этого. Его голова тут же повернулась на знакомый голос, что преследовал его годами.       Его глаза расширились, когда он увидел знакомые черты прошлого, которые то закапывал, то снова выкапывал из памяти — снова и снова.       — Иван?       Сейн глубоко вдохнул, будто жадно вбирая в себя каждое слово Ивана, словно человек, нашедший оазис посреди пустыни. Иван говорил с ним так, будто ждал его. Будто Сейн — единственный, кто мог иметь значение в этот момент. Это было странно. Это было волнительно. Это было тепло. Это будоражило. Это возвращало к воспоминаниям, созданным много лет назад.       Иван пошатнулся вперёд, всё ещё слегка ошеломлённый.       — Ты сильно изменился. И ты… вау, теперь ты выглядишь очень круто, — он моргнул, глядя на лицо Сейна, взгляд невольно притянулся к шраму. — Этот шрам… ты с ним выглядишь немного опасно. Но ещё и… прям очень, очень красиво.       У Сейна произошло короткое замыкание.       — Ч-чего?!       Иван сделал шаг вперёд, потом ещё один — слишком быстро, слишком нетерпеливо.       Его нога зацепилась за выбитый кирпич на краю переулка.       — Чт– ай!       Он споткнулся с коротким вскриком, коленями ударившись о асфальт, прежде чем тяжело упасть на землю.       Сейн уронил сигарету и рванул к нему, действуя на чистом инстинкте.       — Чёрт, Иван!       Иван поморщился, сев и уставившись на неглубокую ссадину на колене. Она жгла по-детски знакомо, жаркая полоска по коже, пробуждающая приступ неловкости.       — Я в порядке, — пробормотал он, хотя это было далеко от правды. Он умирал от стыда.       — Ты идиот, то есть нет…! Ты не идиот, но ты не можешь просто так… уф… подожди… — Сейн опустился на корточки перед ним, паника ясно читалась на его красивом, но встревоженном лице. — …Ты буквально упал без причины.       — Не без причины, — пробормотал Иван. — Ты же тут.       Внутри Сейн чувствовал, как его душа, лёгкая, как дыхание, пытается просочиться сквозь швы тела и уплыть куда-нибудь подальше, очень далеко. Но он тут же очнулся, сосредоточившись на Иване и его разбитом колене, похлопывая себя по карманам худи, потом судорожно рыская в потрёпанном кошельке дрожащими пальцами. Из-за своего удостоверения он достал что-то совершенно неуместное — один-единственный, слегка смятый пластырь.       — …Ты носишь пластырь в кошельке? — Иван моргнул своими обсидиановыми глазами, наклонив голову вбок так, что у Сейна в голове резко всё померкло от переизбытка милоты.       — Просто… заткнись, ладно? Мало ли, — Сейн вспыхнул.        Он чувствовал, как душа снова пытается покинуть его тело.       Он открыл пластырь с неуклюжей аккуратностью и осторожно взял ногу Ивана в руки. Пальцы у него слегка дрожали, когда он прикладывал пластырь к ссадине с предельной нежностью, будто Иван мог сломаться, если дотронуться не так. И при этом он яростно ругался про себя на отсутствие спирта, бинтов, медсестры, врача — да вообще всей чёртовой больницы.       Иван наблюдал за ним мягким, тёплым взглядом.       — Ты всегда был таким, — тихо сказал он. — Снаружи грубый… но внутри очень нежный.       Руки Сейна на секунду замерли. Его лицо вспыхнуло пуще прежнего, теперь оно почти сливалось по цвету с его огненно-рыжими волосами, а уши и вовсе полностью утонули в прядях, предавая его куда хуже любого румянца.       — Я… не был, — пробормотал он.       — Был, — сказал Иван, снова чуть наклоняя голову. — Думаю, именно поэтому мне было с тобой комфортно тогда.       — То… тогда?! — Сейн снова захлебнулся воздухом.       Иван расплылся в улыбке, как золотистый ретривер, которого только что похвалили.       — Мгм.       Сейн едва не выронил кошелёк.

***

      На самом деле, он должен был спать. Или хотя бы притвориться. Но бессонница всегда брала верх, а этот переулок был единственным местом в городе, где его мыслям удавалось дышать.       Сейн только что закурил сигарету, когда заметил движение — фигура, шатаясь, приближалась к устью переулка, шаги медленные и неуверенные. Он уловил голос, мягкий, почти неразличимый.       Он прищурился, вглядываясь сквозь дым.       И потом.       Нет. О нет.       Эти шелковистые вороновые волосы ни с чем не спутаешь. Или ту походку, словно его конечности забыли, как двигаться. Или то мягкое, растерянное выражение лица, будто он только что проснулся и не был уверен, спит ли всё ещё.       Иван.       Конечно же, это был Иван.       Сейн не пошевелился. Просто смотрел. Спокойно. Невозмутимо. Как будто его душа не устраивала сальто внутри грудной клетки. Пока Иван что-то говорил ему.              Чёрт побери, он стал горячим.       Это было нечестно. Иван и раньше был милым — с этой дурацкой стрижкой и послушной улыбкой. Но сейчас? Он просто сиял. Будто греческий бог. Его рубашка была чуть помята, глаза затуманены, веки розоватые от недосыпа, губы приоткрыты, как будто он только что прошептал тайну — розовые, манящие и чертовски соблазнительные.       Он всегда был таким красивым? Нет, подожди — да. Но теперь он незаконно красивый.       Иван моргнул в темноте и поднял взгляд.       Прямо на него.       Сейн едва не подавился воздухом.       — Иван? — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и равнодушно, хотя сердце внутри вопило: это он, это он, это он, боже мой.       Лицо Ивана озарилось — тепло, ярко и до смешного искренне.       — Сейн? — произнёс он, словно это было самое красивое имя на свете. — Вау. Ты… ты выглядишь правда круто.       Сейн не сдвинулся с места. Только слегка наклонил голову и засунул руки в карман худи. Хладнокровный. Безразличный.       Но внутри: Он думает, что я крутой! Он сказал, что я выгляжу круто! Можно умирать!       Иван сделал шаг ближе, и Сейн поклялся, что температура воздуха подскочила градусов на десять.       — Ты сильно изменился, — пробормотал Иван, взгляд задержался на шраме. — Выглядишь… теперь немного опасно. Но ещё и, — добавил он мечтательно, — ты очень, очень красивый.       Сейн дёрнулся.       — Ч-чего?!       О. О боже. Пожалуйста, скажи это ещё раз, чтобы я мог записать и одновременно никогда больше этого не слышать — я сейчас взорвусь.       Иван сделал ещё шаг, пошатнулся — и тут же грохнулся на асфальт с коротким вскриком.       — Чёрт! — Сейн метнулся вперёд. — Иван–       Иван поморщился и сел с глуповатой, застенчивой улыбкой.       — Я в порядке.       — Ты идиот, то есть нет…! Ты не идиот, но ты не можешь просто так… уф… подожди… — Сейн присел рядом с ним, быстро оглядывая его на наличие ран. — …Ты буквально упал без причины.       — Не без причины, — пробормотал Иван. — Ты же тут.       Почему он говорит такие вещи так обыденно?? Сейн чувствовал, как душа пытается покинуть его тело.       И всё же, он сохранил невозмутимое лицо. Спокойно достал из кошелька мятый пластырь с мультяшкой, который таскал с восьмого класса. Он уже и сам не помнил, зачем.       Наверное, теперь понимаю.       Он аккуратно развернул его медленными, уверенными движениями и осторожно наклеил на ссадину на колене Ивана.       Иван уставился.       — Ты носишь пластырь в кошельке? — улыбка Ивана стала мягче. — Ты всегда был таким.       Сейн моргнул и пробормотал, краснея:       — Я… не был.       —  Снаружи грубый… но внутри очень нежный.       Его руки замерли, губы уже собирались протестовать, но он не успел — следующие слова, сорвавшиеся с этих восхитительно-привлекательных губ Ивана, застали его врасплох.       — Думаю, именно поэтому мне было с тобой комфортно тогда.       Сердце Сейна остановилось.       Он не отреагировал. Не повёл бровью, не задержал дыхание, не дал мозгу заорать.       — Мгм, — лишь кивнул он медленно, будто Иван прокомментировал погоду.       А внутри?       Это правда?! Я умер?! Он только что сказал–       Иван посмотрел на него самыми мягкими глазами. Так, будто действительно это чувствовал.       И впервые за много лет Сейн не чувствовал себя тем жестким парнем со шрамом и дурной славой.       Он чувствовал себя тем мальчишкой, с которым Иван делил красоту ночного неба. Тем, кого Иван запомнил.       И этого было достаточно, чтобы у него сжалось сердце.       Затем послышался звук далёкого раската грома — низкий, сонный, будто город потягивался после долгого сна. Сейн поднял взгляд к чернильному небу как раз в тот момент, когда первая капля упала ему на переносицу.       Отлично. Дождь.       Рядом Иван сидел на ящике, болтая ногами, как ребёнок, ждущий перемены. Его волосы были всё ещё растрёпаны после падения, щёки розовые — то ли от холода, то ли от падения… то ли от тех слов, что он сказал. Хотя Сейн слишком боялся надеяться.       — Упс, — пробормотал Иван, прищурившись в сторону неба. — Думаешь, ливанёт?       — Ага, — буркнул Сейн. — Пошли.       Он потянул Ивана за запястье, даже не задумываясь, мягко увёл его к узкой части переулка, под покосившийся металлический навес, который мог бы укрыть… ну, где-то полтора человека.       Как раз вовремя. Дождь разразился вокруг них — резкий, уверенный, быстрый.       Иван взвизгнул, когда толстая капля ударила в лоб. Сейн выругался под нос и — не раздумывая — стянул с себя худи.       — Держи.       Он набросил его Ивану на голову так, будто это было самое обычное дело, затем аккуратно натянул ворот и поправил ткань, приглаживая капюшон на ушах Ивана, чтобы укрыть его как следует. Худи было великовато — слишком большое, слишком тёплое, слишком его — и Сейн с трудом сглотнул, чтобы не выдать, как сильно у него запылало лицо.       Иван посмотрел на него из-под капюшона. Его глаза сияли. Мягкие. Искренние. Ожидающие.       — Тебе не обязательно было это делать, — сказал он с улыбкой, сверкающей фирменным белоснежным клычком.       — Ты выглядел замёрзшим, — пробормотал Сейн, не поднимая взгляда.       И ты выглядишь слишком мило в моей одежде, пожалуйста, перестань так улыбаться, я сейчас взорвусь. Я умираю, только посмотрите на этот клычок. Я хочу его потрогать. Мне необходимо это сделать.       Они стояли в тесном укрытии, плечом к плечу, прислушиваясь к тому, как дождь стучит по бетону, словно колыбельная.       Между ними растянулась тишина — не неловкая, не напряжённая. Просто тишина. Лёгкая.       Сейн ничего не сказал, когда Иван слегка прислонился к его руке. Или когда его вес сместился, медленно и плавно, будто он устраивался поудобнее.       А потом он почувствовал это — голова Ивана, легко опустившаяся ему на плечо.       Он застыл.       Иван тихо вздохнул, его дыхание коснулось шеи Сейна.       — Мне нравится, как ты пахнешь, — пробормотал он сонно.       Что это вообще значит?? Зачем ты это сказал?? Ты пытаешься меня прикончить??       И всё же Сейн не сдвинулся с места.       Он стоял там, застывший и пылающий, пока Иван сворачивался рядом, как сонный котёнок, рукава худи закрывали половину ладоней. Дождь всё стучал вокруг них, словно тихая мелодия, а дыхание Ивана начинало выравниваться.       Парень уснул.       На нём.       Сейн стоял совершенно неподвижно, будто любое движение могло разрушить этот священный, единственный в своём роде момент. Шрам на его щеке слегка ныл от холода, а сердце стучало слишком громко.       Это было опасно.       Это было всем.       Он опустил взгляд на мягко спящего рядом Ивана. Его ресницы дрожали, губы были чуть приоткрыты, а голова так деликатно склонилась к плечу Сейна, будто ей там и было место.       Как ты умудряешься выглядеть так хорошо даже во сне?       Он вздохнул. Засунул руки обратно в карманы.       И едва слышно прошептал:       — Не просыпайся пока. Просто… побудь рядом ещё немного.       Глаза Сейна были прикованы к Ивану, и ему стоило нечеловеческих усилий не покраснеть.       Как вообще кто-то может быть настолько безупречно идеальным?       Лунный свет заставлял Ивана светиться, подчеркивая его красоту ещё сильнее. Его кожа была нежной, словно фарфор, тонкие черты лица такие же красивые, как в детстве, будто время обошло его стороной, а глаза — эти обсидиановые глубины с алым отблеском, мерцающим при каждом моргании — были словно зеркало для всех спрятанных мыслей. Улыбка играла на его губах, и даже сейчас, в этой сонной, явно уставшей версии самого себя, Иван всё равно выглядел невообразимо прекрасно — так же, как тогда, когда они были детьми.       Сейн не мог отвести взгляд.       Дело было не только в том, что Иван был красивым — он чувствовался красивым. Уверенность, которую он излучал, пусть даже мимолётно, заставляла всех вокруг останавливаться и обращать внимание. И даже сейчас, Иван всё ещё оставался таким.       Мягкий вздох вырвался у Сейна прежде, чем он сам это осознал. Он покачал головой, пытаясь отогнать мысли. Сейчас он не мог позволить себе утонуть в этом восхищении, но невозможно было не чувствовать это.       То же самое чувство, что и тогда. Когда они были детьми, когда всё было проще и больнее — так, как только дети могли понять.       В ушах Сейна эхом раздавался смех.       Он снова был загнан в угол — на этот раз старшими мальчишками. Их смех звенел, пока они тянули за его поношенную рубашку и тыкали пальцем в лицо — в тот самый шрам, который преследовал его с тех пор, как много лет назад случилась та авария. Они всегда смеялись над ним, называли чудаком. Каждое оскорбление било по нему, как удар, но он больше не плакал. Он уже давно понял, что слёзы не помогут.       Грубые руки толкали его, голоса звенели насмешками, напевая обидные прозвища, на которые он уже не реагировал. Один из мальчиков даже сорвал с него маску, обнажив потускневший шрам на щеке, будто это был какой-то позорный знак, мишень для нападок.       Когда они, наконец, разошлись, вероятно, устав от собственной жестокости, Сейн вернулся к своему привычному укрытию за теплицей. Туда, где его не видели ни воспитательницы, ни дети, подальше от игр. Он свернулся там, как бездомный котёнок, зализывающий раненую лапу, обняв колени, дыша медленно и тихо, притворяясь, что ему всё равно.       Сейн сидел, прижавшись к старому дубу, с коленями, подтянутыми к груди. Пальцы по привычке скользнули к шраму, к этой рваной отметине, которая сделала его другим, которая сделала его изгоем в мире, где ценили совершенство. Его глаза были тусклы, устремлены в землю, лёгкое жжение унижения всё ещё не уходило.       А потом он услышал это.       Лёгкий шелест — звук шагов по сухой траве. Привычный ритм чьего-то приближения — медленного и неторопливого.       И тогда появился он.       Иван.       Не с каким-то эффектным появлением или утешающими словами.       Просто… сел рядом.       Как будто это была самая естественная вещь в мире.       Сейн моргнул, не зная, удивиться ему или обидеться. Иван не смотрел на него. Не говорил ни слова целых тридцать секунд. Просто сорвал травинку и начал крутить её между пальцами.       Сейн знал о нём, конечно.       Все знали.       «Послушный мальчик». Хороший мальчик. Тихий и покладистый. Учителя любили его, потому что он никогда не возражал. Младшие дети ходили за ним хвостиком. Даже воспитательницы относились к нему по-особенному: давали ему дополнительные угощения и добавки на ужин, которые, впрочем, он почти никогда не ел. Он принимал их молча, с каким-то пустым взглядом, как будто ему это было вовсе не нужно, будто он просто выживал.       Но Сейн — он всегда смотрел на него издалека, с каким-то странным ощущением. То ли настороженности. То ли благоговения.       Потому что Иван, несмотря на всю эту тревожную тишину, был… красив.       Его кудри были густыми и мягкими, чёрные как полночь волосы поблёскивали, когда на них падал солнечный свет. Кожа — светлая, почти сливочная, без изъянов, сияющая в умирающем закате. А глаза — тёмные, блестящие, как обсидиан, — имели тёплый красноватый оттенок, словно сквозь тёмный янтарь просачивался солнечный свет. Ресницы были длинными, естественно изогнутыми, отбрасывали элегантные тени на щёки, когда он моргал.       А его губы–       Боже. Эти губы были мягкими, розовыми, как лепестки, такими, какие Сейн видел разве что в книжках с иллюстрациями роз. В сочетании с прямым, мягко изогнутым носом и линией подбородка, в которой даже тогда угадывалась лёгкая аристократичность — он не выглядел настоящим.       Он выглядел так, будто вышел из сказки.       Сейн уставился на него.       Не просто уставился.       Восхищался.       Как кто-то вроде него может быть реальным?       Губы Ивана чуть приоткрылись.       — Дай им сдачи.       Сейн моргнул.       — …Что?       Иван наконец повернулся к нему. Чуть-чуть. Эти кукольные глаза не сверкали, не улыбались. Они не были жестокими — просто пустыми, безжизненными. Такой пустотой, которая казалась древней, как будто он видел слишком многое, несмотря на юный возраст.       — Или пни в голень. Локтем, если схватят, — его голос был лёгким, бесстрастным… но спокойным, чётким. Будто он перечислял, что нужно купить в магазине. — Люди не трогают тех, кто может укусить в ответ.       Это была не жалость.       И не пустая доброта.       Но, как ни странно… это утешило Сейна сильнее, чем что-либо, что ему когда-либо говорили.       Иван поднялся на ноги, отряхнул штаны и ушёл. Не дожидаясь благодарности. Не спрашивая, в порядке ли он.       Просто так.       А Сейн остался сидеть, с бешено стучащим сердцем, думая — способен ли кто-нибудь ещё в этом мире сказать что-то столь странное, столь обнажённое и при этом быть самым красивым, кого он когда-либо видел.       Грудь Сейна сжалась от воспоминания. Он моргнул, отгоняя затянувший разум туман ностальгии. Лицо Ивана всё ещё было до невозможности прекрасным, но теперь эта красота сочеталась с чем-то куда более глубоким — связью, которую было невозможно игнорировать.       Он всегда был тем, кто смотрел на Ивана из тени, восхищался им издалека. Но теперь казалось, что Иван смотрит на него. По-настоящему видит.       Сейн усмехнулся про себя немного печально, но в основном с теплотой. Может, в этот раз всё будет иначе.       Не так, как было раньше.       Это снова произошло — Сейн поймал себя на том, что смотрит.       На этот раз он не сидел, прижавшись к дереву, зализывая синяки, и не делал вид, что не чувствует, как его шрам жжёт от детского смеха. Он просто возвращался от овощного склада с корзиной картошки — ещё одно задание из череды сменных обязанностей. Но как только он вышел наружу, звук чьих-то бегущих шагов привлёк его внимание.       Сейн остановился.       Иван.       Невозможно не узнать этот взмах тёмных волос, стремительный ритм ног, скользящих по пыльному двору. Его брови были нахмурены от сосредоточенности, губы чуть приоткрыты, и через каждые несколько шагов вырывался хриплый выдох. И всё же, несмотря на то что он бежал, как неуклюжая заводная игрушка, в его движениях было что-то поэтичное — что-то завораживающее.       Он бежал не просто за кем-то. Он кого-то догонял. Сереброволосый мальчик примерно их возраста — худой, с острыми чертами лица и с беззаботной самодовольной ухмылкой. Он лавировал по двору так, будто он принадлежал ему, оставляя за собой след смеха, лёгкого, дразнящего. Он бросал взгляды через плечо с усмешкой — явно знал, что Иван гонится за ним, и столь же явно… не воспринимал это всерьёз.       — Ты такой медленный, придурок, — отозвался мальчик через плечо с лёгким фырканьем. Без злобы — скорее насмешливо. Злобно, но не жестоко. Как будто для него это была просто игра.       Иван не вздрогнул от этого слова.       Он просто засмеялся.       Он засмеялся.       И Сейн — стоявший с корзиной в руках — застыл.       Это был первый раз, когда он увидел, как Иван светится. По-настоящему светится. Его глаза, обычно непроницаемые и полуприкрытые, теперь сияли каким-то неестественным светом. Обсидиан с вишнёвой глазурью, будто расплавленное стекло, отражавшее только Тилла.       Потому что именно так его звали. Этого сереброволосого мальчика.       Позже Сейн услышит это имя от одной из смотрительниц, пробормотавшей что-то вроде: «Тилл опять вернулся» и «Этот соседский мальчишка совсем без манер». Оказалось, Тилл не жил в приюте. У него был дом неподалёку, где он жил с матерью, но он часто приходил играть с другими детьми — в основном с Мизи, весёлой, жизнерадостной и, по правде говоря, обаятельной девочкой с длинными розовыми волосами, кончики которых отливали синевой, а её ямочки на щеках приносили ей конфеты и внимание, даже когда она об этом не просила.       Но Иван?       Ивану всё это было безразлично. Он смотрел только на Тилла.       С таким взглядом, будто его глаза были самыми прекрасными драгоценными камнями на свете.       С таким взглядом, от которого у Сейна сжималось сердце, хотя он и не понимал, почему.       И в тот момент, наблюдая, как Иван, запыхавшись, бежит за кем-то, кто его едва замечал — кем-то, кто дразнил его с усмешкой, а потом поворачивался спиной, будто ничего не произошло — Сейн почувствовал, как в его горле поднимается что-то горькое и щемящее.       Не ревность. Не совсем. Это было что-то мягче. Грустнее.       Тоска.       Потому что он тоже хотел такого взгляда. Такого внимания. Такого сияния.       Он хотел быть причиной, по которой глаза Ивана загорались таким огнём.       Но вместо этого он оставался всего лишь мальчишкой с шрамом, с корзиной картошки в руках, стоящим в дверях и просто наблюдающим.

***

      Небо нависло низко, затянутое плотной серой пеленой, словно сами облака давили на мир в молчаливом трауре. Детский дом окутала тишина — ни смеха, ни игр, только редкий скрип качелей, раскачивающихся без людей. Такой день, когда даже ветер казался слишком уставшим, чтобы шевелиться.       Сейн сидел под кряжистым старым деревом в дальнем углу возле теплицы — его обычное место, когда он хотел исчезнуть. Шершавая кора упиралась в спину, а пальцы лениво теребили торчащую нитку на рукаве, пока он был погружён в свои мысли — до тех пор, пока не заметил знакомую фигуру у каменной стены напротив.       Иван.       Он сидел один, прижимая колени к груди и слегка опустив голову. Не ссутулившись, не свернувшись комком, чтобы плакать — просто сидел. Неподвижно. Как кукла, которую забыли снова завести.       Его шёлковистые чёрные волосы спадали на лоб, отбрасывая тени на глаза. Но даже с этого расстояния Сейн мог их разглядеть. Глаза, которые когда-то сияли, как сумеречные драгоценные камни… теперь потускнели, став пепельными.       Долго Иван не говорил ни слова.       А потом, тихо, всё же заговорил.       — …Если бы я больше улыбался… — голос у него был ровным, еле слышным, почти шёпотом, — …он бы дольше со мной разговаривал?       Сейн замер.       Руки Ивана были сцеплены перед собой. Не дрожали, не сжимались. Просто… были. Будто всё в нём отключилось, кроме рта.       — Если бы я смеялся громче над его шутками, как Мизи… если бы я был таким же жизнерадостным… он бы перестал называть меня придурком?       Его взгляд не поднимался. Голос не дрожал. Он был слишком ровным. Слишком спокойным.       У Сейна в горле образовался ком.       — Он бы… тоже разрешил мне играть с ними? — голос Ивана всё ещё оставался почти любопытным, но под этой мягкостью скрывалась какая-то невыносимая пустота. — Если бы я был… ярче. Красивее. Громче. Веселее. Он бы и мне улыбался?       Вопросы шли один за другим, медленно. Будто он перебирал их, рассматривал под микроскопом, пытаясь решить задачу, у которой никогда не было ответа.       — …Я бесполезен?       Он не спрашивал кого-то конкретного. Он даже, возможно, и не хотел говорить это вслух.       Но Сейн услышал.       И в нём что-то надломилось.       Он всегда думал, что Иван — любимец: послушный, красивый, тихий и странный. Его всегда замечали, всегда восхищались им издалека. Но теперь, глядя на него — с пустыми глазами и голосом, который не дрожит только потому, что в нём не осталось сил…       Это было больнее и пронзительнее, чем любые слёзы или крики.       Иван выглядел так, будто все свои слёзы он уже выплакал. Давно.       А Сейн? Он не подошёл. Не обнял. Не утешил.       Он просто смотрел. Как всегда.       Может, он был трусом. Может — эгоистом.       Но на следующий день, когда Иван прошёл мимо него в коридоре снова с сияющими глазами, бегущий за Тиллом, как подсолнух, тянущийся к солнцу, вся та тусклость исчезла, заменённая ярким восхищением, — Сейн застыл на месте.       Когда рукав Ивана скользнул по его, Сейн прошептал, почти беззвучно:       — Подожди, ладно?       Тихо. Мягко.       Иван не услышал.       Он даже не обернулся.       А Сейн? Он больше никогда этого не повторял.       Шторм утих до лёгкого шелеста.       Дождь перешёл в морось, капли цеплялись за край проржавевшего навеса, под которым они прижались друг к другу. Всё пахло мокрым асфальтом, ржавчиной и лёгким запахом лаванды — возможно, от шампуня Ивана, а может, просто из воспоминаний Сейна.       Под узким, ржавым навесом забытого переулка Сейн сидел, а Иван, свернувшись калачиком, спал у него на плече. Надетое на него худи было немного сырым по краям, но Иван, казалось, не замечал. Он не шевелился, его щека мягко прижималась к плечу Сейна, а руки были поджаты, как у ребёнка.       Сейн не двигался.       Минуты. Возможно, уже часы, ведь солнце давно встало.       Рука у него затекла. Ноги ныли.       А его сердце?       Что ж, его сердце делало сальто.       Иван… Иван был здесь. Иван был рядом с ним. Как будто это было какое-то извращённое, полусонное чудо — он появился среди ночи, будто потерявшийся кот с мигренью, и прижался к нему с той самой мягкой теплотой, о которой Сейн осмеливался мечтать только в своих самых одиноких ночах.       Он снова посмотрел вниз.       Господи, — подумал Сейн. Он до смешного красив, это же преступление.       Даже сейчас, с мокрыми чёрными прядями, прилипшими ко лбу, и крошечным пластырем на сбитой коленке, Иван выглядел так, будто вышел из сна. Его кожа — бледная, как сливки, с лёгким румянцем на щеках — будто светилась под тусклым уличным фонарём. Ресницы, тёмные и влажные, чуть-чуть загибались на концах. А губы, мягкие и приоткрытые во сне, были того идеального оттенка розового, который Сейн всегда ассоциировал с моти со вкусом сакуры, его любимым десертом.       А эти глаза.       Сейн чуть не застонал.       — Даже когда ты спишь, — пробормотал он себе под нос, — Это нечестно.       Он вздохнул и откинул голову к стене, наблюдая, как капли воды стекают по краю навеса.       Как?       Как это произошло?       Иван никогда не смотрел на него так. Ни в приюте, ни сейчас. Ни разу эти звёздные глаза не обернулись к нему с тем же светом, с той же нежностью, как сегодня ночью, наполненные светом, привязанностью и–       Он замер.       Может, он просто всё себе напридумывал.       Сердце Сейна болезненно сжалось.       Разве это нормально?       Он сам не знал, что ранило сильнее — то, что Иван на самом деле не влюблён в него… что он просто действовал по инерции, ведомый ностальгией, или то, что даже если бы был — всё равно, возможно, из-за Тилла. Потому что тот разбил ему сердце, и теперь Иван просто искал, кем бы заполнить пустоту. (Не то чтобы его чистый, невинный, сладкий, прекрасный, чарующий, прелестный, дивный, милый Иван мог бы на такое пойти. Нет, Иван, которого он знает, скорее всего, просто бы проглотил отказ и продолжал хранить свои чувства — стойко и верно. Не то чтобы от этой мысли Сейну становилось легче. Скорее наоборот. Он бы даже предпочёл вариант с «заменой», ведь тогда у него хотя бы был бы шанс.)       Сейн слегка повернул голову, чтобы посмотреть на объект своих чувств.       — …Ты такой дурак, — прошептал он почти неслышно, без злобы, просто… устало. — Почему он?       Он вспомнил тот яркий свет в глазах Ивана, когда он смотрел на Тилла. Как они сияли — как чистое стекло, поймавшее солнечный луч — как Иван бросал всё, чтобы просто бежать за мальчиком, который едва его замечал. Мальчиком, который отталкивал его, который называл его странным, который… не заслуживал такой преданности.       А Сейн?       Он стоял за деревьями или торчал в каком-нибудь углу, куда никто не смотрел.       Он так глубоко закапывал свои чувства, что те лежали тяжёлым грузом в животе, как камни.       Иван ни разу не посмотрел на него так.       И всё же — вот он. Прильнувший к боку Сейна, будто это было самым естественным положением в мире.       Да, он точно себе всё надумал.       Но опять же, как тут не надумать? Иван буквально свалился ему в объятия, будто сама судьба направила его туда. Уцепился за него так, будто Сейн — дом. А когда начал засыпать не отпустил. Наоборот, прижался крепче.       Сейн снова посмотрел на него, и выражение его лица смягчилось.       Это всё правда? Я сплю? Или ты… наконец увидел меня?       Вокруг стояла тишина, нарушаемая только ровным ритмом дыхания Ивана.       Глаза Сейна потеплели. Уголки губ дрогнули в лёгкой, бессильной улыбке.       — …Знаешь, — прошептал он, — Я всегда думал, что у тебя чёрные глаза. Как тусклое стекло. Но это не так.       Его пальцы дрогнули в воздухе у щеки Ивана, не осмеливаясь коснуться.       — Они обсидиановые… но тёплые. Будто внутри горит маленькое пламя, — он тихо усмехнулся, сдерживая нарастающее в груди чувство. — Я никогда не видел ничего подобного.       А потом — словно сцена из сёдзё-манги — Иван пошевелился.       Сейн застыл.       Мир затаил дыхание, и эти прекрасные глаза медленно, лениво раскрылись.       Иван, всё ещё затуманенный сном, моргнул, глядя на него снизу вверх, его ресницы были мокрыми от дождя, а взгляд прикован к Сейну. Его губы чуть приоткрылись в замешательстве, брови слегка сдвинулись.       У Сейна перехватило дыхание.       Это было то самое выражение.       Точно такое же, как в саду давным-давно — отстранённое, моргающее, чуть удивлённое. Но теперь вместо пустоты в этих глазах было нечто иное. Что-то, чего Сейн никогда раньше не получал.       Тепло.       Такое, каким делятся только с тем, кому доверяют.       Он подумал об этом, когда эти прекрасные обсидиановые глаза с красноватым отливом встретились с его взглядом.       И Сейн снова едва не задохнулся.       — Я… эм… — выдохнул он, голос дрожал, а сердце переворачивалось внутри грудной клетки.       Иван просто снова моргнул и тихо прошептал:       — …Сейн?       Вот он.       Вот момент, когда Сейн окончательно сгорел дотла.       Сердце взорвалось, душа воспарила, а все стены, которые он так долго выстраивал, рухнули, как мокрая бумага. Этот тихий, почти надломленный голос, произнесший его имя?       Он звучал, как признание.       А тот взгляд, которым Иван смотрел на него — как на кого-то настоящего, не на мальчишку со шрамом, не на хулигана, а на кого-то безопасного — это заставляло Сейна хотеть одновременно закричать, расплакаться и поцеловать его.       Он ничего не сказал.       Он просто не мог.       Он лишь выдал самую лёгкую, самую глупую улыбку. В ушах гремело только собственное сердце, стуча с оглушительной силой.       Он сглотнул, с трудом, стараясь не сгореть прямо здесь.       — Д-да? — выдавил он, голос предательски дрогнул. Совсем не так, как он это себе представлял.       Иван моргнул снова… и подарил ему маленькую, сонную улыбку.       И в тот же миг–       Бум.       Сердце Сейна взорвалось фейерверком.       Он был обречён.

***

      — Эй, — пробормотал Хёнву, отрываясь от своих конспектов, нахмурившись. — А где Иван?       Он говорил негромко — едва ли достаточно громко, чтобы пробиться сквозь утренний гомон в классе, — но этого оказалось достаточно, чтобы его слова пронеслись сквозь группу, как внезапный сквозняк.       Повисла пауза.       Хёна оторвалась от своей тетради, в которой рисовала сердечки на полях.       — Он не в туалете, случайно?       — Я его с утра не видел, — сказал Хёнву, бросив взгляд на пустое место, куда Иван обычно влетал в 8:19, сияя глазами и цепляясь за того, кем в данный момент был одержим. (Обычно это был Тилл, но так было не последние три дня.) — Типа, вообще. Он не появился до начала занятия. Мы с ним вместе ходим на первый урок.       Мизи, которая до этого тихо посмеивалась над чем-то, что Суа прошептала ей на ухо, а та, к слову, почти сидела у неё на коленях, моргнула и оглядела класс.       — Подожди, серьёзно?       Суа, чинно сидевшая рядом, дёрнула Мизи за рукав с недовольным выражением и произнесла своим обычным безжизненным тоном:       — Он, наверное, просто проспал.       — Иван? Проспал? С тех пор как он выпил любовное зелье, он будто живёт на четырёх часах сна максимум. Он обычно бродит по школе ещё до того, как уборщица откроет двери, — Мизи посмотрела на неё многозначительно.       — …Ладно, это правда, — признала Суа, прижимаясь ближе.       Хёнву проверил телефон.       — Ни единого сообщения со вчерашнего вечера.       Это заставило всех замереть.       Даже шутливое выражение на лице Мизи исчезло. Улыбка Суа тоже померкла, став гораздо серьёзнее.       А в самом конце ряда Тилл напрягся.       Его рука, держащая карандаш, застыла. С самого начала урока он ни разу не поднял головы. Даже не отреагировал на то, как Суа и Мизи были до тошноты милыми друг с другом. (Серьёзно, если из уст Суа вылетит ещё хоть одно ласковое прозвище, Хёнву метнет в них маркер.)       Но сейчас?       Сейчас пальцы Тилла побелели от сжатия.       И что странно — по идее, он должен был почувствовать облегчение.       Никакого влюблённого Ивана, внезапно появляющегося и сбивающего с толку всех вокруг. (У него попросту нет эмоционального ресурса с этим справляться, особенно когда чувства Ивана направлены не на самого Тилла. Не то чтобы он признался в этом.) Никаких мечтательных взглядов, устремлённых на того, кого задело зелье. Или, как раньше, никаких внезапных монологов про «эфирные седые волосы Тилла» или про то, что он «воплощение зимы, но, типа, сексуальней». (Не то чтобы он скучал по этим пикап-репликам. Он не скучал. С чего бы ему вообще скучать?)       Ничего.       Должно было стать спокойней.       Так почему же в груди было так тяжело?       Почему он ёрзал на месте, до боли закусывал губу и делал вид, что совсем не бросает взгляд на дверь каждые тридцать секунд?       Потому что в этот раз Ивана не было.       Ни рядом с Лукой. Ни в компании Акорна. Ни в попытках неловко флиртовать с Мизи. Ни в роли раздражающего, воплощённого хаоса щенка, который всегда сбивал всех с толку–       И Тилл ненавидел, насколько неправильно это ощущалось.       —Ладно, — наконец сказала Хёна, вставая. — Это уже точно не норма. Может, позвоним ему?       — Пробовал, — отозвался Хёнву, тряся телефоном. — Гудки идут. Но он не отвечает.       Суа тоже поднялась, и впервые её кукольное личико несло тревогу — не за Мизи, а за кого-то другого, потому что её идиот-кузен теперь, возможно, был в опасности.       — Иван так просто не исчезает.       Акорн — как всегда расслаблено сутулясь над своей партой, — приподнял взгляд.       — Может, он просто… решил взять паузу. С ним же всю неделю был какой-то эмоциональный разнобой.       И тут он просто выдал бомбу:       — Или его похитили, — пробормотал он небрежно.       — Это совсем не помогает! — пискнула Мизи.       — А вдруг правда что-то случилось? — голос Хёны повысился. — Вдруг он потерял сознание по дороге в школу или заблудился, или… ну, он же странный, такое вполне могло бы произойти!       Паника начала разрастаться, пока ещё тихой, но нарастающей волной.       — Я проверю медпункт! — быстро сказала Мизи.       — А я обойду поле, — предложил Хёнву, уже закидывая рюкзак на плечо.       — Нам нужно разделиться, — кивнула Хёна. — Урок подождёт, вдруг он и правда в беде.       Все засуетились, подхватывая сумки, вставая, переговариваясь, а Тилл всё ещё сидел — молча.       Его взгляд метался между дверью и собственными сжатыми в кулаки руками.       Это же нелепо, правда? Бояться. Чувствовать, будто исчезло нечто ценное, только потому что какой-то мальчишка, который выводил его из себя до белого каления, вдруг перестал появляться, чтобы называть его красивым. Или кого-то другого. (Хотя сама эта мысль его бесила. Чёртов «Desire De Amore».)       Но всё же.       Где-то глубоко в груди что-то ощущалось… неправильно.       И что было хуже всего?         Он этого не заметил.       Три дня.       Три целых дня Иван направлял свою привязанность на кого угодно — только не на него.       День 1: Акорн. Иван поставил Акорна на заставку телефона. Постоянно ему писал, выводя Тилла из себя до предела. Шутил с ним так, как раньше шутил с Тиллом. Везде с ним ходил. И Тилл чуть не пробил кулаком стену.       День 2: Лука. Глаза Ивана сверкали каждый раз, когда Лука входил в комнату, следуя за ним, как щенок. И ещё он испёк что-то для Луки, который был явно смущён чарами Ивана, а у Тилла в животе всё сжалось и закрутилось так, как он не мог понять, потому что Иван никогда ничего не готовил для него. А они были лучшими друзьями годами!       День 3: Мизи. И это было больнее всего. Потому что Тилл думал, что ему нравилась Мизи. Всегда думал. Даже после страшного отрезвляющего разговора с Суа и осознания, что чувства были не такими, как он себе представлял… Это не остановило то уродливое чувство, что застряло у него в груди, когда он смотрел на своего безумно красивого и раздражающе милого лучшего друга, который выглядел таким счастливым и взволнованным рядом с Мизи — хихикающим, говорящим комплименты, почти делающим предложение бумажным кольцом, несмотря на то, что был связан — и всё это заставляло грудь Тилла сжиматься, будто в ней всё рушилось.       Каждый раз, когда Иван отворачивался от него, Тилл пытался убедить себя, что он не ревнует.       Что ему не разбили сердце.       Что он просто раздражён. Сбит с толку. Может, даже зол на то, что его лучший друг сошёл с ума.       Но теперь?       Теперь Иван пропал — и он этого даже не заметил.       Он, его лучший друг, должен был узнать первым, но даже не понял, что что-то не так.       Потому что был слишком погружён в собственный хаос чувств. Был слишком занят спорами с самим собой. Говорил себе, что Иван просто надоедливый. Просто навязчивый. Просто попал под влияние этого дурацкого зелья. Просто–       Не тот, в кого он мог бы быть влюблён.       В груди заныло, будто кто-то вырезал оттуда всё живое, оставив пустоту.       — …Нам нужно его найти, — твёрдо сказала Хёна. — Я проверю крышу. Кто-то пусть заглянет в старый музыкальный класс.       — Я поищу во дворе, — добавил Акорн, уже поднимаясь.       Хёнву яростно печатал в общий чат, собираясь идти к спортивному полю.        — Я позвоню ему ещё раз.       — Я пойду с тобой, — сказала Суа Мизи. — Вдруг он где-то в каком-нибудь странном месте прячется.       Комната пришла в движение — тревога прошла по всем, как статический разряд.       Но Тилл всё ещё сидел, застыв.       Потому что всё, о чём он мог думать, было:       Я должен был узнать первым.       Я должен был заметить.       Я же его лучший друг.       И, может быть… может быть, был чем-то большим.       Но не то чтобы он собирался в этом признаться.       Пока нет.       (Наверное.)