Strucked Twice
1 августа 2025 г., 00:00
Примечания:
Прим.автора: Зелье ударило снова. Только на этот раз вдвое сильнее. Буквально.
Ночь опустилась в тяжёлую тишину, пока Иван сидел за своим столом, бледный лунный свет отбрасывал длинные тени по комнате. Его рука зависла над блокнотом, ручка застыла в воздухе, не решаясь коснуться бумаги. Тепло дня, проведённого с Сейном, всё ещё ощущалось как мягкое свечение в груди, слишком нежное, чтобы отпустить, но и слишком запутанное, чтобы по-настоящему удержать. Будто он застрял между двумя мирами — тем, что знал, и тем, что был искажен любовным зельем, которое он по глупости выпил.
В голове снова и снова прокручивались моменты с Сейном: их близость, важные разговоры, то, как его сердце начинало громко стучать каждый раз, когда Сейн смотрел на него, его улыбка, грубая и ослепительная, заставляла дыхание Ивана сбиваться. Это было неоспоримое тепло — как будто часть его наконец-то вернулась домой после долгих скитаний. Но… было ли это настоящим? Это тепло, эта привязанность, эта глубокая связь с Сейном… Было ли хоть что-то из этого реальным?
Он знал, что зелье играло с его чувствами, искажало его мысли. Всё не должно было быть так, думал он, слегка дрожа, когда его рука сжалась в кулак. Он чувствовал это — как все его чувства оказались ложью, как всё было затуманено, и всё, что он сказал и сделал Сейну было фальшью. Он не знал, было ли то тепло, что он чувствовал, настоящей привязанностью или лишь отголоском действия зелья, управлявшего им.
Вздохнув, Иван снова взял ручку, пытаясь сосредоточиться на фактах. Пытаясь собрать день по кусочкам. Ему нужно было зафиксировать то, что он помнил, что-то, что могло бы хоть немного объяснить этот ошеломляющий водоворот эмоций. Моменты с Сейном были яркими, чёткими в памяти — но недостаточно чёткими. Он даже не мог до конца описать то тепло, что ощущал, когда Сейн держал его за руку или когда они смеялись вместе. Это казалось важным, важнее любого другого дня, потому что именно сегодня он понял, насколько всё это серьёзно и как явно это влияло на него психологически.
Но по мере того как стрелки часов подбирались к полуночи, начало происходить нечто странное. Мысли становились туманными, так же, как и в предыдущие дни. Воспоминания, которые он часами пытался собрать воедино, начали путаться.
Он раздраженно моргнул и посмотрел на блокнот. Слова расплывались, ускользая, словно вода сквозь пальцы. Образы, связанные с Сейном, начали растворяться, смешиваясь с лицами Акорна, Луки и Мизи. Он уже не мог понять, где заканчивается одно воспоминание и начинается другое. Эти смутные обрывки казались чужими, словно кто-то другой прожил их вместо него.
Иван потер лоб, стараясь собрать мысли. Но сколько бы он ни пытался, туман не рассеивался. Тепло в груди осталось, но теперь оно ощущалось смазанным, словно чувство, погребённое под грузом неуверенности.
Часы пробили 12:00.
Эффект зелья, сильный и всепоглощающий, снова взял верх. Сознание очистилось, и в одно мгновение все воспоминания последних дней, включая моменты с Сейном, ушли глубоко под поверхность. Он даже не помнил, что написал, не говоря уже о том, как провёл весь день. Прошедшие часы ощущались сном, ускользающим всё дальше с каждой секундой.
Взгляд Ивана переместился к рамке на тумбочке у кровати. В ней была фотография с Тиллом, из тех времён, что теперь казались такими далёкими. Фото было потрёпанным, с загнутыми от времени краями, но он всегда держал его рядом — потому что Тилл был тем, кто всегда оставался рядом. И неважно, что многое изменилось. Тилл был рядом, когда никого больше не было. Он был его лучшим другом на протяжении многих лет. Его светом. Его миром. Его Тиллом. Даже если однажды в будущем Тилл, вероятно, женится на ком-то другом. Не на Мизи — она уже была занята. А на ком-то, кто действительно достоин его. На ком-то добром и искреннем. Ярком и мягком во всех смыслах, что имеют значение. А он, как всегда, будет наблюдать со стороны, радуясь за него.
И всё же…
Иван свернулся калачиком в постели, мысли спутались. Его рука потянулась к рамке с фотографией, но он замер. Вспышка. Отчаянное выражение Тилла, его лицо, почти умоляющее, с бирюзовыми глазами, полными тревоги и боли, как будто он любил Ивана так же, как тот годами любил его тихой, неугасающей преданностью. И прежде чем он успел осознать это до конца, в голове пронеслась резкая волна тупой боли, будто его ударила машина.
Он потряс головой.
Что-то было не так. Он не знал, что именно, но будто весь груз его запутанных эмоций наконец обрушился на него.
Сердце болело. Он чувствовал себя так, словно блуждал в тумане, не зная, куда идти.
И когда тьма ночи поглотила его, Иван закрыл глаза, плотно укутываясь в одеяло, пальцы в последний раз коснулись рамки с фотографией, прежде чем он уснул, под гнётом всего пережитого.
Завтра наступит, но сейчас всё было как в тумане. В тумане, из которого не выбраться.
***
Иван проснулся до будильника, задолго до того, как солнце полностью взошло. Первое, что он заметил, — это тупая боль за глазами, такая, что бывает после слёз, которых ты даже не замечал. Подушка всё ещё была влажной, а в груди ощущалась пустота, как в доме, опустевшем после шторма. Он перекатился на бок, моргая, глядя на тусклый серый свет, просачивающийся в комнату. Несколько мгновений он просто лежал, медленно дыша, ощущая тяжёлый туман, всё ещё цепляющийся за его разум. Думать было трудно. А вспоминать ещё труднее. Но кое-что тёплое оставалось. Ощущение, спрятанное где-то глубоко в груди — как угасающий уголёк, отчаянно пытающийся не потухнуть. Он закрыл глаза, пытаясь ухватить это. …Объятия. …Приглушённые голоса, смеющиеся, ругающиеся, утешающие. …Куртка, наброшенная на плечи. …Бестолковая куча объятий, пахнущих лавандой, свежим бельём и чем-то до боли знакомым. …Затенённый взгляд Тилла, наблюдающего с края группы. …Мягкая улыбка Сейна, немое понимание в его глазах. Воспоминания вспыхивали обрывками — наполовину сны, наполовину действительность, — но они обвивали Ивана, как второе одеяло, приглушая самую острую боль в груди. Он не помнил, что они говорили. Даже не был уверен, говорил ли он что-то в ответ. Но он помнил одно: Он был не один. Даже когда всё остальное размывалось, это тепло оставалось. Иван выдохнул прерывисто и спустил ноги с кровати. Он не мог сидеть на месте. Ему казалось, что если он остановится, грусть снова настигнет его. Может, движение поможет. Может, если он будет продолжать двигаться, то сможет удержать этот уголёк ещё немного.***
День 5 Спортзал — 6:42 утра Ивана не должно было здесь быть так рано. Точнее, вообще никогда. Обычно он приходил вечером; по утрам просто бегал и считал этого достаточным. Но пульсация в голове не прекращалась, как и грызущая тревога, оставшаяся в сердце. Боль в груди — тихая, тяжёлая, настойчивая — не давала ему покоя. Ему просто нужно было двигаться. Может, через пот это выйдет. Может, туман рассеется. И вот он брёл, пока тело двигалось быстрее, чем сознание. И как-то это блуждание привело его сюда — ко входу в спортзал. В это время он был почти пуст, разве что гудели лампы и изредка скрипели кроссовки по деревянному полу. А потом– Движение. Иван замер. Там, у дальней стены зала, двое — высокие, грациозные. Тренировались вместе, как движущиеся тени. Зеркальные шаги. Безупречная синхронность. Как сцена из фильма, только лучше. Иван поднял взгляд и увидел обоих. Одновременно. Иван моргнул, замирая. Хёнву и Хёна. Близнецы. А Иван– Сердце споткнулось. А потом ударило с силой. Это ощущалось как будто его бросили в калейдоскоп — все цвета, звуки, порывы воздуха. Зрачки расширились, взгляд метался между мягко-резкой улыбкой Хёнву и резко-мягким взглядом Хёны. Дыхание сбилось. Он даже не успел подумать, прежде чем это настигло его– Как искра, попавшая в сухие дрова. Сердце забилось хаотично. Воздух застрял в горле. И на одно короткое мгновение всё остальное — боль, замешательство, туман — рассеялось, уступив чему-то яркому, захлёстывающему и тёплому. У него закружилась голова. Ноги подкосились. А потом– Тук. Бутылка с водой выскользнула из пальцев и покатилась по полу. Зелье ударило снова. Только в этот раз в два раза сильнее. Буквально. Иван часто заморгал, сердце трепетало, будто в него ударила двойная молния. Хёнву заметил первым. Он замер на полудвижении, наклонив голову, заинтересованно — прежде чем его лицо расплылось в медленной, победной улыбке. — Ох, — сказал он, сначала удивлённый, заметив Ивана, но потом, заметив выражение его лица, это короткое слово стало буквально пропитано восторгом, и он повторил. — Ох. Хёна перестала тянуться, моргая в замешательстве. — Что? — она проследила за его взглядом… …и едва не поперхнулась. Это был Иван. Стоял, как идиот. Обсидиановые глаза распахнуты в изумлении. Щёки розовеют. Губы приоткрыты, полные и соблазнительные. Смотрит на них, будто на пару сияющих божеств. — О нет, — пробормотала Хёна. Иван неуверенно шагнул вперёд. — Вы оба… вау. Это всё, что он смог сказать. Просто — вау. Весь его словарный запас испарился. Хёнву тихо рассмеялся, уже вытирая пот со лба полотенцем. — Сам вау, — ответил он, голос низкий и плавный, будто он всю жизнь ждал этого момента. Хёна нахмурилась, отводя взгляд в сторону. — Не разговаривай с ним так. Глаза Ивана засверкали. — Вы двигаетесь, как магия. — Магия, — повторил Хёнву, усмехаясь. — Слышала, нуна? Мы теперь магические. — Нет, — прошипела она, и на её загорелых щеках заиграл румянец. Иван сделал ещё шаг ближе, взгляд метался между ними, как у щенка, не знающего, какое лакомство выбрать. — Хёнву… ты такой крутой, — выдохнул он, как восторженный фанат. — Мне это часто говорят, — Хёнву подмигнул. — А ты, Хёна, — Иван повернулся к ней, распахнув глаза, — Твои движения такие точные… будто ты танцуешь с ножами. Хёна подавилась. — Что это ещё за комплимент, чёрт возьми… — Хороший! — поспешил сказать он. — Ну, ты… грациозная и смертельно опасная! Я… мне это очень нравится! — Ты слишком… — Хёна напряглась, натянула капюшон, несмотря на жару в помещении. — Спасибо! — Иван засиял. Хёнву скрестил руки на груди, и от него буквально исходила гордость. — Ты очень милый, когда несёшь всякую чепуху, знаешь? Иван моргнул. Потом покраснел. — О-ох… Вот и всё. Хёнву выглядел так, будто только что сорвал джекпот. А Хёна закрыла лицо ладонями и пробормотала что-то невнятное. Иван издал тихий звук, что-то среднее между всхлипом и писком, когда Хёнву отпустил очередной слащавый комплимент. — Хёнву, хватит. Ты всё только усугубляешь, — Хёна закатила глаза с такой силой, что удивительно, как они не выпали. — Что? Я его поддерживаю, — подмигнул Хёнву, готовясь завершить свои подкаты. Иван, слегка наклонив голову набок, тихим, почти шелковым голосом спросил: — Можно… остаться и посмотреть, как вы тренируетесь? Хёнву тут же застыл, издав звук, подозрительно похожий на восторженный писк, и мгновенно схватил гантели, которые только что положил на место, собираясь сделать дополнительный подход, лишь бы Иван смотрел. — Пожалуйста. — Абсолютно нет, — отрезала Хёна в тот же момент, но румянец на её ушах выдавал её с головой. Иван хихикнул — по-настоящему хихикнул — и плюхнулся на скамью, подперев щёки руками, глядя на них с восхищением, полностью заворожённый. Наблюдая, как близнецы скользят по залу, Иван почувствовал, как внутри него что-то разжимается. Что-то лёгкое. На мгновение буря в голове утихла. И где-то очень далеко, на самом краю сознания, мелькнуло что-то тёмное — но Иван этого не заметил. Он был слишком занят тем, что влюблялся в две звезды сразу. Сначала он просто смотрел, как они двигаются — две звезды на орбите друг друга, яркие и непринуждённые. Но чем дольше он смотрел, тем больше взгляд начинал блуждать. Скользить. Восхищаться. Первой его взгляд поймала Хёна. То, как её руки напрягались, когда она переходила в стойку — сухая, очерченная мускулатура, выделяющаяся под золотистой кожей. В её теле была резкая элегантность: каждое движение выверенное, а каждый шаг наполнен тихой силой. Её атлетизм не отнимал у неё красоты, и уж тем более женственности. Напротив, он усиливал её — подчеркивал яркое, магнетическое притяжение, которое всегда было в ней. Её сила не пряталась, не сглаживалась; она носила её с гордостью, вплетённой в каждый жест. У Ивана сердце споткнулось о себя. Такая сильная… и всё равно такая красивая. Он тихо вздохнул — дыхание, которого даже не заметил — представляя, как она его поднимает на руки. А потом двинулся Хёнву — и внимание Ивана беспомощно перескочило к нему. Мышцы Хёнву были тяжелее, плотнее, совершенно другая поэзия. Каждый его удар заставлял жилы на руках выдаваться чётче, бицепсы напрягались под золотистой кожей, покрытой лёгкой испариной. Он выглядел крепким — как человек, которого ничто не способно сбить с ног, как бы ни старалось. Иван прикусил губу. Он представил это — всего на одно ужасное, восхитительное мгновение: Каково это — быть втянутым в эти руки, чувствовать жар загорелой кожи Хёнву у себя на теле. Как бы выглядел этот контраст — его бледное тело рядом с тёплым, солнечным телом Хёнву. Как легко было бы просто раствориться в этой силе, спрятаться у него под подбородком — маленьким, защищённым и желанным. Желанным так, как он всегда мечтал. Иван хлопнул ладонями по пылающему лицу и издал приглушённый писк. Зелье. Это зелье. Точно. Наверное. Может быть. Но когда он снова заглянул сквозь пальцы, оба близнеца смеялись над чем-то, выглядя такими живыми, светящимися, настоящими, что сердце Ивана снова предательски вспыхнуло. Они были… идеальны. Не потому что безупречны, а потому что настоящие — осязаемые, яркие, и невозможные не любить. Иван прижал ноги к груди, обняв колени, а щёки пылали. Он даже не заметил мягкий, тёплый взгляд, который Хёна бросила ему, потягиваясь. И то, как Хёнву едва заметно напряг мышцы чуть сильнее, когда поймал его взгляд. Он был слишком занят тем, как влюбляться сильнее, глубже, словно камень, брошенный в золотую реку– И не хотел всплывать обратно. Первым это заметил Хёнву. И отпускать он это не собирался. — Ну-ну, — протянул Хёнву, закидывая полотенце на плечо и небрежно направляясь к нему, в то время как его мышцы играли с каждым шагом. Его ухмылка была чуть слишком острой, чуть слишком самоуверенной и откровенно самодовольной. — Ты и дальше будешь смотреть на меня так, красавчик? Или мне начать брать с тебя плату за просмотр? Иван даже не дёрнулся. Вместо этого его глаза засверкали, он медленно, сладко, с разрушительной грацией улыбнулся и подался вперёд на скамье, положив подбородок на руки, как настоящий падший ангел, посланный погубить. — Ох? — протянул он голосом таким мягким и тягучим, что им можно было бы подсластить десерт. Взгляд полный лукавства и нежности. — Это временное предложение, Хёнву-сси? Мне стоит записаться на индивидуальную сессию, пока ты не стал слишком популярным? Хёнву споткнулся на ходу, явно зависнув. Он открыл рот, чтобы сказать что-нибудь дерзкое в ответ, но из него вырвался лишь короткий, придушенный звук. Хёна, которая рядом тянулась, уронила ногу в середине позы и чуть не впечаталась лицом в пол. А Иван всё так же смотрел на них снизу вверх, моргая этими невозможными сияющими глазами, улыбка расползалась всё шире, мягкие вороновые кудри подпрыгивали, когда он наклонял голову. Это было преступление. Это было насилие. — Чёрт, — выдохнул в конце концов Хёнву, слабо посмеиваясь, вытирая пылающие уши. — Ты реально… ха-а… опасен. Иван хихикнул — по-настоящему, легко, — и этот звук физически кольнул Хёнву в сердце. Он и не пытался быть смертельно опасным. Он просто… был таким по природе. Хёна вынырнула из оцепенения. Кто-то должен был оставаться в здравом уме. Кто-то должен был быть ответственным. Она скрестила руки на груди, закусила губу, поёжилась, словно кожа на ней сидела неправильно. Она была не такой бесшабашной, как её брат, чья суть быть беззаботным, лёгким на подъём, живущим в моменте. Особенно после того, как она видела, как в последнее время смотрел Тилл — всё тише, с затерянным, тревожным взглядом, с напряжёнными плечами каждый раз, когда Ивана не было рядом. Всё это уже переставало быть безобидным. Хёна неловко переместилась с ноги на ногу, вина скребла под рёбрами. То, что начиналось как сцена из комедийного фильма, больше не казалось весёлым. Потому что это начинало причинять боль. Хёнву мог позволить себе безрассудство. А она — нет. Она скрестила руки, нахмурилась ровно настолько, чтобы выглядеть серьёзной, и сделала шаг ближе. — Иван, — мягко сказала она. — Ты уверен, что с тобой всё в порядке? Ты в последнее время… немного не в себе. При её обеспокоенном тоне лицо Ивана тут же изменилось — яркая, игривая улыбка сменилась чем-то таким искренним, таким болезненно трогательным, что у неё буквально перехватило дыхание. Он полностью повернулся к ней, колени стукнулись друг о друга, пока он сидел, руки сжаты на коленях, будто он старался быть особенно вежливым. А потом он это сказал. Тихо. Нежно. С самым опасным взглядом, который она когда-либо видела у человека. — Нуна, — произнёс он голосом, словно загадывал желание. — Спасибо, что переживаешь за меня. Мозг Хёны… полностью отключился. Нуна. Нуна. Нуна. Произнесённое таким мягким, благоговейным тоном. С этими покрасневшими щеками. С этими сияющими, уязвимыми глазами, смотрящими прямо на неё. С его взъерошенными вороньими кудрями, подпрыгивающими при каждом движении. Каждая система в её голове перегорела. В ушах зазвучал тот самый звук выключения Windows. Не думая, она хлопнула ладонями по лицу, резко развернулась на пятках и издала в ладони короткий, мучительный всхлип какого-то раненого зверька. Хёнву рядом захлёбывался смехом, слегка сгибаясь пополам. Даже он, король слащавых фраз, сдался, с покрасневшим лицом и подкашивающимися ногами. Что уж говорить про его более ответственную (и всё равно не менее безрассудную) сестру. А Иван просто сидел там, болтая ногами и сияя, вся его сущность была одним сплошным маяком радости. — Ах, ты слишком милый, это незаконно, — прохрипел Хёнву, прижимая кулак ко лбу, будто ему срочно нужна была божественная помощь. — Я сейчас упаду в обморок. Я подаю в суд. Спасите. Хёна даже смотреть испепеляюще не могла. Она даже нормально дышать не могла. Всё, что она могла думать, прижимая горящее лицо крепче к ладоням, было: «Прости, Тилл. Я знаю, ты его любишь. Я знаю, он любит тебя. Но если ты не поторопишься…» «Я, возможно, сама его уведу.» Она заглянула сквозь тонкие, мозолистые пальцы всего на миг — и Иван всё ещё был там, улыбался ей этой разрушающей, прекрасной, искренней улыбкой, словно это она развесила звёзды на небе. Хёна снова издала задушенный звук и отвернулась. Хёнву задыхался сильнее. А Иван просто сиял, как будто был абсолютно счастлив наблюдать за хаосом, который устроил. Впервые у близнецов не было ответа. Ни колкости. Ни плана. Они были нокаутированы. Абсолютно и безоговорочно побеждены. А Иван– Иван даже не осознавал, что только что выиграл весь матч одной лишь харизмой. И, как подобает обаятельному бедствию, которым он был, он беззаботно болтал ногами, сидя на скамейке, ладони опирались по бокам, а глаза буквально сияли от восторга. Иван поднялся и небрежно зашагал туда, где тренировались близнецы, его уверенная улыбка озаряла лицо. — Не против, если я присоединюсь? — его голос был тёплым, обволакивающим, с нужной долей игривого очарования, лёгкий и обнадёживающий. — Я тоже хочу попробовать. Хёнву, только что отсмеявшийся до слёз, моргнул. — А? Эм… да. Конечно, — а потом до него дошло, и он воскликнул с восторгом: — Конечно! Чем больше, тем веселее, — сказал он, вытирая пот со лба, совершенно не осознавая, какой сдвиг сейчас произойдёт. Хёна, напротив, кивнула, но взгляд у неё был чуть более настороженным, словно она оценивает обстановку, собравшись после внутреннего краха. — Конечно, — сказала она, потянув одну руку над головой. — Нам как раз нужен третий. Иван засиял — так ярко, что почти ослепительно. — Ура! — воскликнул он, уже подпрыгивая от радости. Не задумываясь, он потянулся к подолу худи — и стянул его одним плавным движением. И всё застыло. Худи с мягким «пуф» упало на скамью. Хёнву выронил бутылку с водой. Хёна застыла в середине растяжки, её рука повисла над головой, как у сломанной марионетки. Их разумы опустели. Они знали, что Иван тренируется. Они знали. Успевали уловить намёки — когда он закатывал рукава и становилась видна напряжённая линия предплечья, или когда футболка прилипала к его телу после летнего дождя. Намёки. Мельчайшие подсказки. Но увидеть всё целиком, без преград, прямо перед собой? Это было как получить удар локомотивом, собранным из чистой, смертоносной привлекательности. Когда Иван стянул с себя худи, воздух застыл на секунду. Глаза Хёнву распахнулись ещё шире, челюсть почти отвисла, когда его взгляд приклеился к торсу Ивана. Впервые они видели его телосложение так близко, и увиденное не имело ничего общего с их представлениями. Его мышцы, чёткие и вылепленные, перекатывались под кожей, натренированные годами упорных тренировок. Иван был не просто в форме — он был крепким. Сильным, спортивным, с тем типом сухой массы, которая достигается только через дисциплину и труд. Его пресс был мягким, но рельефным, тонкие линии мускулов подчёркивали естественный изгиб его узкой талии. Плечи широкие, но не чрезмерно — ровно настолько, чтобы придавать силуэту мощь и грациозность. Руки напряглись, когда он изменил стойку, и под кожей проступили вены, когда он слегка напряг мускулы. Хёнву не мог не скользнуть взглядом от рук к груди, тщетно пытаясь сосредоточиться, пока Иван, не подозревая ни о чём, двигался по своей разминке, демонстрируя каждое очертание натренированного тела. Хёна — снаружи всё такая же собранная — почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Она старалась смотреть куда угодно, только не на Ивана, но стоило ему подмигнуть ей, и мысли разлетелись в клочья. Она мысленно выругалась. Соберись. Соберись, Хёна… Но разум уже вихрем понёсся во все стороны, в бурю смятения и восхищения, которую она никак не могла остановить. А Иван просто стоял там, абсолютно не осознавая хаос, который только что устроил. Его тело было завораживающим балансом между изяществом и скрытой силой. Широкие плечи, неожиданно крепкие для того, кто, по их меркам, не так уж часто бывал в спортзале. Руки стройные, но сильные, линия мышцы шла плавно от плеча до предплечья, не бугрясь, но отчётливо выделяясь — тип телосложения, говорящий не о грубой силе, а о ловкости. Грудь упругая, под гладкой, светлой кожей. Талия узкая, подтянутая, а мягкий изгиб бёдер едва угадывался под поясом спортивных шорт. Тени кубиков пресса были вырезаны на его животе — не агрессивный, нарочитый «шестипак», каким обычно хвастаются, а естественный, ненавязчивый результат постоянного, тихого труда. Каждое его движение, каждый поворот и растяжка вызывали едва заметные волны под кожей, мышцы ловили свет так несправедливо красиво, что казалось природа нарушила какие-то правила. А он улыбался — ярко, искренне, просто счастливо от того, что его позвали поучаствовать. Иван весело подмигнул им, схватив пару тренировочных перчаток. — Погнали, команда! Хёнву издал придушенный звук, который когда-то, возможно, был словами. Его взгляд метался вверх-вниз, будто он изо всех сил боролся с собой, чтобы не пялиться. Хёна снаружи держалась — руки скрещены, губы в нейтральной линии — но внутри? Внутри она орала. Как?! — панически думала она, сердце колотилось. — Как он всё это прятал под этими дурацкими мешковатыми свитерами?! А светящийся Иван, ни о чём не подозревая, выстроился рядом с ними, копируя их разминку с очаровательной сосредоточенностью. Он склонял голову, когда чего-то не понимал, вороньи локоны подпрыгивали, лицо морщилось от концентрации — и каждый раз, когда он напрягался, смещался или растягивался, близнецы ловили очередной проблеск того, насколько нелепо хорошо он на самом деле сложён. Хёнву окончательно сбился со счёта где-то на середине подхода, неловко махал в воздух кулаками, то и дело косясь вбок. Хёна, напротив, сохраняла ритм. Но её разум? Её разум делал сальто, орал в подушки и коротил на всех языках, известных человечеству. А Иван — милый, смертоносный Иван — даже не подозревал. Он снова одарил их ослепительной улыбкой, блестящий клычок засветился, щёки раскраснелись от разминки, и он весело воскликнул: — Вы такие крутые! Я тоже хочу вас догнать! Он подпрыгивал на носках, мышцы то напрягались, то расслаблялись в гипнотическом ритме, а от него буквально исходило сияние. Хёнву сбился с шага и чуть не споткнулся о собственные ноги. Хёна сложила губы в тонкую линию, кулаки крепко сжала у боков, направив взгляд вперёд, как солдат в бою. Потому что, если она хотя бы ещё раз на него взглянет, она почти уверена, что просто сгорит на месте. Она украдкой глянула на брата, и выражение его лица всё сказали за него. Взгляд приклеился к Ивану, осанка пошатнулась, он отчаянно пытался держаться. А Иван лишь шире улыбался, будто искренне наслаждался эффектом, который производил на обоих. Он даже не особо старался, но в его каждом движении, в этой очаровательной непринуждённости — этого было достаточно, чтобы сбить обоих с ног. Пока Хёнву изо всех сил пытался сохранить самообладание, отпуская пару шуток, Иван просто… очаровывал. Каждое его слово — лёгкое, естественное. Он сверкал своей мальчишеской улыбкой, и у Хёны в животе начинались акробатические трюки. Она напоминала себе дышать, когда его взгляд снова скользнул в её сторону с такой игривой насмешкой, что колени стали ватными. И она не могла не подумать: Прости, Тилл, но если ты не поторопишься… я правда… правда могу его увести. Эти слова эхом звучали в её голове, словно заклинание. Они были абсурдны, но правдивы. Она должна была признать это — прямо сейчас в Иване было что-то такое, из-за чего всё остальное отходило на задний план. Что-то магнитное в том, как он держался, в идеальном сочетании уверенности и доброты, в том, как его тело двигалось с такой лёгкостью и силой, что казалось, он притягивал тебя одним своим существованием. Хёнву попытался прийти в себя после оглушения, которое устроил ему Иван. Он шагнул вперёд, пытаясь поддразнить. — Ну что, Иван, думаешь, сможешь за мной угнаться? — он намеренно согнул руки, выпячивая бицепсы, будто пытался его превзойти. Иван окинул его оценивающим взглядом, а затем расплылся в озорной улыбке, глаза засверкали. — О, я справлюсь, — ответил он гладко, и добавил с подмигиванием. — Я более чем готов к вызову. Хёнву не смог скрыть румянец, поднимающийся по шее. Тем временем Хёна сделала шаг назад, пытаясь спрятать нарастающее смущение, пока сердце стучало слишком быстро. Она не могла остановить поток мыслей в голове — Прекрати. Просто прекрати думать о нём вот так, Хёна! Но её предательское сердце не слушалось. А Иван, не ведая о внутреннем хаосе, который создавал, продолжал заниматься без малейших усилий. Каждое его движение только усиливало обаяние — тело плавное и очерченное, форма крепкая, но текучая, он легко переходил от одного упражнения к другому. Хёнву тихо выдохнул, лицо ещё более раскраснелось, а в голове у Хёны всё гудело — она не могла сосредоточиться ни на чём, кроме самого факта: она находилась с ним в одном пространстве. То, как он смеялся, как двигался с этой лёгкой уверенностью — это было опьяняюще. И впервые Хёна была благодарна за шум в спортзале, за прочие отвлекающие факторы, которые хоть как-то мешали ей окончательно утонуть в гравитации Ивана. Но отрицать уже было невозможно. Она влюблялась. Сильно. И, может быть… просто может быть — она не возражала.***
Хёнву никогда не считал себя незнакомцем в мире привлекательных людей. Всю жизнь он провёл среди них — будь то сияющая, почти болезненно яркая улыбка Мизи, способная озарить любую комнату; фарфоровая невинность кукольной красоты Суа; растрёпанная, дерзкая, непокорная харизма Тилла или эфирная, неземная внешность Лука, из-за которой он казался существом не из этого мира. В его кругу не было недостатка в красоте, каждый обладал той самой магнетической притягательностью, что заставляла оборачиваться, даже если они ничего не делали. Но Иван… Иван был другим. На первый взгляд он легко вписывался в ту же категорию, что и остальные, как ещё одно красивое лицо в море прекрасных людей. Но чем дольше Хёнву его узнавал, тем яснее понимал: в Иване было что-то принципиально иное. Его красота не была очевидной и лучистой, как у Мизи. И не была тем недостижимым, почти священным совершенством, которое исходило от Луки. Привлекательность Ивана была темнее. Заманчивой, как чёрная дыра в ночном небе — такая же, как его обсидиановые глаза с багровым кольцом внутри. Обрамлённые длинными густыми ресницами, от них невозможно было оторваться, даже если бы захотел. Было что-то завораживающее в том, как он двигался, как его присутствие заполняло пространство, даже когда он не говорил ни слова. Его красота не была мягкой и ласковой, как у других — она была всепоглощающей, интенсивной, почти опасной. Ивану не нужно было выставлять внешность напоказ. Она буквально прилипала к нему — природная, неоспоримая притягательность, которая тянула к себе, хочешь ты того или нет. Его тело было словно высечено — сильное, сухое, но с острой выразительностью, в которой каждый мускул казался осмысленным. Резкий подбородок сочетался с глазами, будто видевшими насквозь — тёмными, пронизывающими. А губы… Эти губы умели изгибаться в ту самую полуулыбку, от которой сердце срывалось в грудной клетке. Это было как смотреть в бездну или силу природы, притягивающую не ослепительным светом звёзд, а тихой мощью чего-то гораздо более тёмного и загадочного. Ивану не нужно было повышать голос, чтобы его услышали — он был тем человеком, чьи слова заставляли замолчать всех остальных. Его красота не походила ни на одного из знаменитостей, которых Хёнву видел время от времени, потому что она не была поверхностной. Она пронизывала каждый его жест, каждое движение, каждый взгляд, в них будто затаилось нечто большее, скрытое под молчаливой наружностью. Хёнву вспомнил их первую встречу. Тогда он, конечно, подумал, что Иван привлекательный, но не осознал насколько, пока тот не взглянул ему прямо в глаза. Этот взгляд, холодный и уверенный, словно сковал его, будто гравитация чёрной дыры, грозящая поглотить целиком. Взгляд Ивана нельзя было проигнорировать — это был не беззаботный шарм Мизи, не мягкая грация Суа. В его взгляде таилось нечто несказанное, что заставляло чувствовать себя маленьким, нечто, что вызывало вопрос: кто он на самом деле, за этими тёмными глазами? Это не было мгновенным влечением — не сразу. Но со временем Хёнву всё чаще ловил себя на том, что его тянет к Ивану. Не потому что он был «самый красивый» в классическом понимании. Нет. А потому что с каждым днём его притяжение становилось всё сильнее. Эта молчаливая, мрачная харизма, что не требовала внимания — она приказывала ему. Естественно. Без усилий. И дело было не только во внешности. Это была его сущность целиком — от сильного, вылепленного тела до того, как он уверенно двигался с чувством цели, как будто каждое движение было частью тщательно рассчитанного танца. Иван не пытался быть кем-то другим. Он просто был — без извинений, без сомнений. И в этом заключалась его невозможная, неоспоримая привлекательность. Ивану не нужно было хвастаться внешностью или очарованием, потому что всё дело было в том, как он держался. Его красота была иной, не мягкой, не хрупкой, не ласковой. А той, что привлекает взгляд с того самого момента, как он входит в комнату, даже если он этого не хочет. И Хёнву, несмотря на себя, оказался перед ней абсолютно беззащитен. И долгое время Хёнву думал, что раскусил Ивана. Вот он его пик — тёмный, притягательный, молчаливо опасный. Иван был красив по-своему — опасно, совершенно прекрасно. Хёнву принял это как принимают закон гравитации — как неоспоримый факт. Он считал, что на этом всё и закончится: влечение признано, аккуратно сложено и убрано в дальний угол разума. Но он ошибался. Он понял это в тот момент, когда впервые увидел Ивана рядом с Тиллом. Тилл с его дикими, растрёпанными серыми волосами, которые всегда почему-то выглядели идеально, как будто он только что вылез из постели после того, как написал шедевр. Тилл с этими пронзительными, полуприкрытыми бирюзовыми глазами, что будто видели тебя насквозь, пробирались мимо всех защит и проникали в самые хрупкие, скрытые уголки души. Он был бурей, замаскированной под человека — мрачный, остроугольный, тихо-хаотичный в своей красоте. Разумеется, Тилл был привлекательным. Все они были. Но увидеть Тилла рядом с Иваном — это было уже совсем другое. Иван рядом с Тиллом — это была не просто та самая всепоглощающая чёрная дыра, какой Хёнву его знал. Он сиял. Сначала Хёнву казалось, что это невозможно. Сияние это территория Мизи — громкий смех, солнечные улыбки, искра, которую невозможно заключить в бутылку. Иван всегда был другим — тёмным, плотным, с той красотой, которую только издали и осмеливались рассматривать. Но рядом с Тиллом… Он таял. Он смягчался. Это было как наблюдать, как ледник раскалывается, и под ним вдруг обнаруживается тёплое, расплавленное золото. Как откусить фондан — снаружи холодный и собранный, но внутри беспорядок тёплой, липкой сладости. Иван словно загорался рядом с Тиллом с этими глазами — теми самыми глазами — что смотрели с такой искренней, до глупости нежной привязанностью. Как щенок, нашедший единственного человека во всей вселенной, кто его по-настоящему понимает. На это было почти больно смотреть. Хёнву замечал это — как Иван улыбался, чуть шире, чуть застенчивее. Как он всегда оказывался ближе, обязательно на расстоянии вытянутой руки, словно рядом с Тиллом мир становился чуть менее тяжёлым. И при всей резкости Тилла — при всём его колком сарказме, беспечных уколах — Хёнву был не слеп. Он видел, как Тилл смотрел в ответ. Как его руки задерживались на долю секунды дольше, когда он что-то передавал Ивану. Как он рисовал его при каждой возможности — каракули по краям тетрадей, а также эскизы, наводнившие комнату. Хёнву однажды был в паре с Тиллом для школьного проекта, и, оказавшись у него дома, он увидел — листы с набросками, приколотые к стенам в беспорядке. И на каждом был изображён Иван: Иван, смеющийся, Иван, нахмуренный, Иван с растрёпанными вороньими локонами и приоткрытыми губами, будто собирался что-то сказать. Тилл сделал вид, что ему всё равно, отрывисто бросив: «Не смотри на это!», когда Хёну отвёл взгляд. Но было уже поздно. Всё было прямо перед глазами. То, как Тилл смотрел на Ивана, словно на что-то, что он хотел бы вырезать в вечности. Вот тогда Хёнву понял. Да, он, возможно, влюблён в Ивана — чёрт возьми, он точно был — но с тем, что выросло между этими двумя соревноваться просто бессмысленно. Это было запутанно, сложно и по-глупому по-дурацки, как это часто и бывает с любовью, но это была реальность. И, может быть, в глубине души Хёнву действительно был тем типом людей, что влюбляются слишком легко, восхищаются слишком свободно. Но даже он знал, что нельзя прикасаться к чему-то, что очевидно предназначено для кого-то другого. Так что он просто заглушил эту тихую боль, и решил быть счастливым, просто наблюдая. Наблюдая за Иваном — ярким, искренним и слегка глупым — как он гонится за единственным человеком, который всегда делал вид, что ему всё равно, но сам при этом не мог отвести взгляд. Наблюдая за Тиллом — тем самым мальчишкой, который вел себя так, будто не верит в нежность, а потом втайне рисовал того, кто делал его мягче, чем кто-либо другой мог бы. (А то, что он потом признался, будто влюблён в Мизи, а Ивана рисовал лишь «для изучения анатомии» после того, как Хёнву увидел все эти зарисовки? Бред.) Да. Там не было места для кого-то ещё. Даже для него. Но Хёнву был именно таким. Он мог фатально заинтересоваться кем-то и при этом не влюбиться. Это была странная способность — будто у него встроен какой-то фильтр, спокойное понимание своего места в жизни других людей. Может, именно поэтому, несмотря на то, что Иван был катастрофически его типом, он никогда не переступал черту. Никогда не позволял чувствам перерасти во что-то лишнее. Иван был красив — до абсурда красив — но для Хёнву он был просто… Иваном. Его другом. Тот, с кем он любит подшучивать, смеяться, тренироваться вместе. Тот, кому он даст по плечу после хорошей тренировки или кинет в лицо полотенце, если тот снова разыгрывает драму. И может быть, просто может быть, сердце Хёнву иногда делало кувырок, когда Иван одаривал его той мягкой, застенчивой улыбкой. Но это не было больно. Это не была тоска. Это просто было тихое восхищение, спрятанное в непринуждённой ткани их дружбы. Таков он и был: лёгкий на подъём, беззаботный до беспечности. Он плыл по жизни с солнечной улыбкой и лёгким пожатием плеч, порой слишком беспечно, во вред себе. Это Хёна, его старшая на пять минут сестра-близнец, держала его на якоре. Именно она проверяла, поел ли он, не потерял ли снова ключи, не увязался ли за сомнительной компанией просто потому, что был слишком доверчив. Без неё он, наверное, давно бы свалился в какую-нибудь канаву и хохотал бы, пока летел вниз. Так что всё было нормально, правда. Даже идеально. Иван был предназначен для кого-то другого. Хёнву давно с этим смирился. Но теперь? Теперь, когда Иван — обаятельный, до абсурда и до смертельной опасности — оказался под действием этого проклятого любовного зелья и направлял всё это радиоактивное внимание на него? Хёнву падал. Стремительно. — Хён, подстрахуешь? Как и в случае с его атакой «Нуна» на сестру, голос Ивана был звонким, сладким — опасно сладким — и теперь он решил применить атаку «Хён» на Хёнву, глядя на него снизу вверх этими большими, искренними глазами. Его шёлковые пряди, чуть влажные от пота, прилипли ко лбу, а на щеках играл лёгкий румянец. Хёнву поклялся, что его душа на мгновение покинула тело. — Д-да, конечно, — прохрипел он, уже чувствуя, как на его беспечном лице начинают появляться трещины. Иван улыбнулся — улыбнулся — так, будто ему было по-настоящему хорошо просто находиться рядом. А потом, чтобы добить окончательно, добавил голосом таким мягким, что мог бы расплавить сталь: — Спасибо, хён. Я чувствую себя в полной безопасности, когда ты рядом. Мёртв. Хёнву был мёртв. Он чувствовал, как взгляд Хёны прожигает его с другого конца спортзала, но не мог даже обернуться — слишком велика была вероятность воспламениться на месте. Иван, не замечая хаоса, что он творил, лёг на скамью под штангу, мускулы натянулись, поблескивая под светом ламп. А Хёнву — благослови его солнечное, беззаботное сердце — продолжал улыбаться, как будто не кричал внутри. — У тебя всё прекрасно получается, дорогой, — слабо поддел он, помогая Ивану поднять гриф, отчаянно пытаясь замаскировать нарастающий внутри кризис шуткой. Иван покраснел от прозвища и засмеялся — мягко, тепло, как солнечный луч — и посмотрел на него с сияющей улыбкой. Сияющей. — Ты лучший, хён. Хёнву едва не уронил штангу себе на ногу. Я правда старался, Тилл, подумал он в отчаянии, глядя, как Иван буквально сверкает от счастья, но если ты не начнёшь что-то делать прямо сейчас, я, возможно, его у тебя уведу. С другого конца зала Хёна наблюдала, как её брат медленно, жалко разваливается на части, с абсолютно каменным лицом. Она даже не тренировалась больше — просто стояла, в одной руке лениво сжимая гантель, другой опираясь на лицо в полном моральном поражении. Хёнву, благослови его душу, был безнадёжен. Она видела тот самый момент, когда Иван одарил его той сияющей, невинной улыбкой — словно он не живая греческая трагедия, разворачивающаяся в реальном времени — и Хёнву просто… рассыпался. У него буквально замкнуло мозг. Он так неуклюже подстраховывал Ивана, что она всерьёз испугалась за их жизни. Это было бы смешно, и, может, она бы даже посмеялась, если бы сама не страдала от того же. Хёна вздохнула, опустила гантель и вытерла лицо, пытаясь хоть как-то восстановить самообладание. Она думала, что только ей досталось после того как Иван назвал её нуна тем мягким, почти сонным голосом. Оказалось, её идиот-брат тоже сломался. Причём капитально. Хёна смотрела, как Иван закончил подход, с сияющей улыбкой глядя на Хёнву, с глазами, полными звёзд. Пот стекал по линии его подбородка, румянец на щеках делал его ещё мягче, ещё невыносимо доступнее. Это было ужасно. Это было незаконно. И это работало. А Хёнву стоял рядом, с полотенцем в руке, замерев, как статуя, и улыбался так глупо, что на это больно было смотреть. Его мозг явно сгорел дотла. Хёна крепко прижала ладони к щекам, издав приглушённый стон. Боже мой, он тоже пал. Она буквально слышала, как кричит мозг Хёнву. Это было написано на его дурацком, околдованном лице. Хёна глубоко вдохнула, уставившись в потолок, будто там могли быть ответы. Я правда старалась, Тилл, подумала Хёна с мрачным сестринским сочувствием, но этот идиот может увезти его вместе со мной, если ты не поторопишься. Тренировка технически продолжалась. Со стороны всё выглядело почти до скучного обычно — трое друзей в углу спортзала, смеются, страхуют друг друга, перекидываются подколками у скамьи для жима. Но если присмотреться, трещины были слишком явными. Хёна протянула Ивану полотенце рукой, которая была чуть-чуть чересчур напряжённой. Её обычная расслабленная улыбка натянулась по краям. Хёнву отпускал шутки, которые звучали слишком громко, и смеялся чуть слишком вымученно. А посреди всего этого стоял Иван — невинный, ничего не подозревающий, воплощённый солнечный луч. Он небрежно вытер пот подолом худи, мельком показав кусочек подтянутого пресса и стройной талии. У Хёны выскользнула бутылка с водой, грохнувшись на пол с оглушительным звуком. Хёнву, страхующий Ивана на скамье, на секунду забыл, как работает гравитация, и едва не уронил штангу себе на грудь. Оба близнеца одновременно вздрогнули, прикрывая свои катастрофы громким, паническим смехом. — Кажется, я стал сильнее! — радостно заявил Иван, легко пружиня на носках. Щёки у него были тронуты мягким румянцем, а влажные кудри мило прилипли ко лбу. — Да, — кашлянул Хёнву, голос предательски дрогнул. — Сильный. Такой сильный. Прям как будто можешь… поднять меня. Поднять нас. Поднять весь мир. Хёна метнула на брата убийственный взгляд, а потом натянула на лицо приторно-сладкую улыбку. — Он имеет в виду, что ты выглядишь очень здорово, Иван. Большой прогресс. Потрясающий прогресс. Разрушающий-жизнь-и-душу прогресс. Иван слегка склонил голову, озадаченный странной формулировкой, но просто ещё шире улыбнулся, а его глаза превратились в сияющие полумесяцы. — Оу, вы такие классные! Мне очень весело с вами тренироваться. Если бы он только знал. Если бы он только знал, какой хаос он сеет просто своим существованием. Мозг Хёны делал сальто. У неё всё слегка поплыло перед глазами, когда Иван небрежно поправил худи — мышцы на руках напряглись, а талия сузилась в преступно идеальную V-линию. Она с трудом сглотнула, бросив взгляд на Хёнву, который выглядел не лучше — сжатая челюсть, безумный взгляд, он едва держался. А потом- Случилась катастрофа. С дальнего конца спортзала к ним направилась девушка, покачивая бёдрами и закручивая хвост пальцем, на губах отрепетированная кокетливая улыбка. — Привет, красавчик, — пропела она, становясь рядом с Иваном. — Первый раз тебя вижу. Нужен партнёр для тренировки? Хёна застыла. Хёнву замер, как волк, услышавший чужака на своей территории. Иван моргнул, слегка ошарашенный, но по-прежнему вежливый. — Ох! Нет, спасибо! Я уже тренируюсь с друзьями! Он указал на Хёну и Хёнву, которые в тот же момент сдвинулись ближе, вставая по бокам от него — вроде бы случайно, но совершенно отчётливо по-собственнически. Девушку это не остановило. Она наклонилась ближе, прикусывая губу. — Точно? Я могла бы показать тебе парочку движений… помочь быстрее набрать форму~ Глаза Хёны сузились так остро, что могли бы разрезать сталь. Беззаботная улыбка Хёнву дрогнула, дёрнулась опасно. Иван, милый, наивный Иван, просто неловко рассмеялся, почесав затылок. — Спасибо, но я правда в порядке! Мне с ними очень весело! Хёна и Хёнву незаметно придвинулись ещё ближе — не загораживая Ивана, но делая предельно ясно: он — их. Наконец, девушка фыркнула и удалилась, бормоча что-то себе под нос. Как только она ушла, Хёна закинула руку Ивану на плечи небрежно, но чуть слишком крепко, будто намеревалась пришвартовать его к земле. Хёнву потянулся и взъерошил Ивану волосы с агрессивной нежностью, словно пытался стереть само воспоминание о том, что кто-то другой к нему прикасался. Иван лишь рассмеялся, щеки горели, а сам он был совершенно не в курсе только что завершившейся тихой войны. — Сегодня тут какие-то особенно дружелюбные, да? — весело заметил он, глядя на них обоих. — Слишком дружелюбные, — буркнула Хёна себе под нос, ногти почти врезались в ладонь. — Ага, — отозвался Хёнву, голос лёгкий, но глаза жёсткие. — Хорошо, что у тебя уже есть мы, да? Друзья навсегда. Другие и не нужны. Иван засиял так ярко, что мог бы поджечь весь спортзал. — Ага! Мне очень повезло. Повезло. Если бы он только знал. Если бы он только знал, как близко он был к тому, чтобы его навсегда заперли. Хёна перехватила взгляд Хёнву над головой Ивана — мимолётный миг взаимного ужаса и отчаянного понимания. Защитить его. Иван всё ещё улыбался, всё ещё не подозревал, что только что невольно подписал себе приговор — и что двое безнадёжно влюблённых близнецов уже мысленно строили ему алтарь. Это ради Тилла. Мы делаем это ради Тилла. Это не потому, что мы хотим запереть его у себя. Неееет.
