Potion says: “Seven days of Not-Till”

      Там всё и началось.       После того как Мизи и Суа наконец ушли — Мизи сияя так, будто только что выиграла в лотерею, почти подпрыгивая на каждом шаге по траве, а Суа бросая на них тот самый плоский, недовольный взгляд, которым братья и сёстры одаривают близких, когда те принимают крайне сомнительные романтические решения, — Тилл и Иван осмелились поверить.       Наконец. Тишина.       Мгновение передышки. Искра покоя. Солнце начинало лениво клониться к закату, бросая длинные, медовые тени по склону холма, а воздух был наполнен стрекотом далёких цикад и запахом дикой травы. Иван откинулся на ствол старого дуба, плечом слегка задевая Тилла, и на его лице появилось выражение, которое нельзя было назвать улыбкой, но оно было даже лучше — беззащитное.       Тилл посмотрел на него, по-настоящему посмотрел, и подумал: может, вот так и выглядит начало исцеления.       Но у вселенной, конечно, были свои планы.       Словно сама судьба взглянула на их редкое, тихое единение и шепнула с жестокой насмешкой: «О? Вы хотели побыть вдвоём? Это так мило».       Потому что не прошло и пяти минут, как по тропинке раздался знакомый топот кроссовок по мягкой земле — быстрый и безрассудный.       — Ива-а-а-ан!       Голос Хёнву прогремел, как боевой клич радости — звонкий, мальчишеский, абсолютно равнодушный к таким вещам, как уместность или громкость, — за секунды до того, как он выскочил на поляну, сжимая под мышкой футбольный мяч, словно трофей, а его футболка была вся в пыли и зелёных пятнах от травы. За ним тащилась его сестра-близнец Хёна, выглядевшая так, будто её протащило сквозь хвост урагана, — вспотевшая, запыхавшаяся и смертельно раздражённая, но всё же здесь.       Они оба выглядели так, словно только что пробежали через целое лето: лица раскраснелись, волосы растрепались, в них кипела та самая хаотичная энергия, которая рождается из слишком большой любви и слишком малого количества фильтров.       Иван не успел даже толком осознать, что видит, как Хёнву с какой-то гравитационной силой преодолел расстояние и, закружившись, кинулся в неровные объятия, чуть не вышибив из него дух.       — Слава богу, ты в порядке! — взвизгнул Хёнву, обвивая руками его плечи так, будто это было самым естественным делом на свете. А может, для него так и было.       Иван издал удивлённый звук, что-то между писком и смехом — редкое и настоящее — ноги его скользнули по траве, когда Хёнву разок закружил его и прижал к себе в полупотном, безумном боковом объятии.       Хёна добралась до них через несколько секунд, отбрасывая со лба влажные пряди. Она остановилась в шаге, скрестив руки, тяжело дыша, хоть и не желая это показывать. Её взгляд пробежался по Ивану, будто проверяя, нет ли переломов.       — Ты выглядишь лучше, — наконец сказала она — нехотя, но честно. Голос её был мягким, с надрывом. А потом лицо её стало жёстче. — Больше так нас не пугай.       Иван не ответил. Ему и не нужно было. Всё уже читалось на его лице — вина, усталость, безмолвное извинение, застрявшее между вдохами.       Тилл, всё ещё сидевший на траве рядом с их наполовину съеденными сэндвичами, тяжело выдохнул. Не то стон. Не то согласие. Что-то среднее.       Хёнву посмотрел на него и засиял, совершенно невозмутимый.       — Не переживай, мы ненадолго! Просто нужно было убедиться, что он…       — Всё ещё со всеми конечностями? — сухо уточнил Тилл, приподняв бровь.       — И всё ещё помнит, кто его любимый близнец, — закончил Хёнву, даже не сбиваясь, театрально сжав плечо Ивана.       Хёна фыркнула.       — Смело с твоей стороны предполагать, что это ты.       Тилл тоже тихо фыркнул себе под нос, но промолчал. Потому что, даже если они были шумными, хаотичными и совершенно не тем, чего он хотел от этого дня, он понимал. Правда понимал.       — Потому что в последний раз, когда мы его видели, — продолжила Хёна, её голос внезапно стал тише, словно тяжесть слов застала её врасплох. — Мы думали…       Она не договорила. И не нужно было.       Иван вздрогнул. Едва заметно — но Тилл это увидел.       Тилл всегда всё видел.       Он сел ровнее, окончательно отказавшись от надежды на покой, стряхнул крошки с брюк и провёл рукой по волосам. И хотя раздражение всё ещё зудело на краях его настроения, он проглотил его.       Потому что Хёнву и Хёна тоже были там. Они видели последствия. Они были последними, кто видел Ивана до того, как всё сорвалось в пропасть — до похищения, до той ночи, о которой никто не хотел говорить.       Они тоже несли этот груз. Ту же тяжесть.       — Всё нормально, — сказал Тилл с усталым пожатием плеч. — Он жив. Жив и, похоже, до неприличия любим.       — Чертовски верно! — ухмыльнулся Хёнву, слегка толкнув Ивана в плечо — больше игриво, чем больно — и снова закинул руку ему на шею, словно король, вернувший свои земли.       Иван чуть склонился в эту сторону. Лицо его оставалось ошарашенным, всё ещё немного отстранённым, но глаза… глаза морщились в уголках от чего-то более тёплого. Знакомого.       Не совсем «в порядке». Но уже на пути к этому.       Теперь Тилл поднялся, отряхивая травинки с формы, и наблюдал, как близнецы кружат вокруг Ивана, словно защитные звёзды — громкие, неутомимые, переполненные любовью, которая не спрашивает разрешения. И он позволил этому случиться.       На этот раз.       Потому что, может быть, Ивану действительно нужно было напоминание — прямое, навязчивое, без намёков — что он имеет значение. Что его отсутствие замечают. Что даже после всего находятся люди, которые будут нестись сломя голову, задыхаясь и выбиваясь из сил, лишь бы снова увидеть его стоящим на ногах.       И, может быть, это было важнее мягких моментов, признаний и затянувшихся взглядов под старым дубом.        Может быть, это тоже было любовью.       Даже если сама судьба играла шахматную партию с их временем наедине.       Тилл остался на своём месте, тихим наблюдателем на краю момента, позволяя смеху прокатиться мимо него, как волне, в которую он не должен был входить. Она накрывала его — беззаботная и золотая, сплетённая из поддразниваний и лёгкой привязанности, — а он сидел неподвижно, укоренённый в её следах.       Он смотрел на Ивана, устроившегося между близнецами, словно на старый пазл, наконец вставший на своё место, и что-то в груди у него болезненно сжалось.       Это не было остро. Не та ревность, что требует внимания. Просто мягкий толчок под кожей, словно нажал на синяк, что поблёк, но так и не зажил до конца. Знакомый. Честный. Тот самый вид боли, что говорит правду, даже если никто другой не решается её произнести.       Вот так — вот так — выглядел Иван, когда забывал быть осторожным. Когда настороженность уходила из глаз, и натянутая неподвижность, которую он носил как доспехи, спадала. Когда он позволял себя обнять — не только телом, но и полностью — хаосом людей, которые не требовали от него показухи, не измеряли его ценность полезностью или выдержкой.       Это был тот самый Иван, за которым Тилл гнался всю жизнь. Не растерянный, не слишком мягкий, запутавшийся в чувствах, навязанных зельем. Не скованный Иван, что вздрагивал от доброты, словно она могла его расколоть. И не тот, что изо всех сил пытался казаться невозмутимым.       Нет. Вот этот.       Иван настоящий. Иван смеющийся.       Иван любимый.       И не только Тиллом.       Хёнву как раз был в разгаре очередной истории — оживлённой, наверняка преувеличенной — размахивая руками, будто изображал нелепое падение или грандиозный гол. Иван оказался втянут в это, губы его разошлись в смехе. Хёна, закатив глаза с усталой нежностью, молча протянула Ивану бутылку с водой — мирное предложение, замаскированное под заботу. Иван взял её без вопросов, пробормотал что-то слишком тихое, чтобы Тилл расслышал, и сделал глоток так, словно прекрасно знал: спорить с ней бессмысленно.       У Тилла что-то болезненно скрутилось под рёбрами. Не совсем ревность и не совсем тоска — что-то между ними. Что-то с острыми краями, притупившимися за годы мудрого самообмана.       Вдруг его пронзило иррациональное желание — запечатлеть этот миг, набросать его как картину.       Не для себя.       Для Ивана.       Доказательство. Свидетельство, чтобы противопоставить его тем неизбежным сомнениям, что неизменно вернутся, когда этот момент пройдёт. Когда Иван снова будет лежать ночью с бессонницей, терзаясь мыслями, не слишком ли его много или, наоборот, недостаточно, не был ли он обузой или случайным дополнением. Тогда он смог бы взглянуть на это — на безудержную улыбку Хёнву, на мягкую заботу Хёны и на свою собственную беззащитную улыбку среди них — и вспомнить.       Вспомнить, что кто-то пробежал полпарка, только чтобы обнять его, словно он имеет значение.       Тилл потер затылок, взгляд его скользнул к горизонту, будто он и не замечал, как сильно сжалось его сердце. Небо стало мягко-синим, прорезанным первыми полосами сумерек. Цикады звучали громче. Лёгкий ветер колыхал траву.       Это был не тот финал, который рисовал себе Тилл. Никаких откровений. Никакой драматичной сцены или поцелуя в идеально выбранный момент. Лишь травяные пятна на брюках, солнечный ожог, ползущий по шее, и шумная, неудержимая как буря любовь людей, которые умели любить громко.       И, может быть, в этом и был смысл.       Может, любовь — это не всегда громкие признания и киношная синхронность. Может, дело не в том, чтобы тебя выбрали на свету прожекторов, а в том, чтобы быть рядом. Быть постоянным. Присутствовать.       Тилл прикрыл глаза на секунду — ровно настолько, чтобы смех Ивана осел в его костях. Он был лёгким, полным, настоящим, и Тилл вдохнул его, как солнечный свет, пробивающийся сквозь листву — мягкий, пятнистый, ускользающий.       Когда он открыл глаза, ничего не изменилось.       Иван всё ещё смеялся. Близнецы всё так же кружили вокруг него, как два шумных, чрезмерно рьяных спутника.       Этот момент не принадлежал ему.       Но следующий? Он позаботится, чтобы принадлежал.       Тилл снова опустился в траву, прохладную под пальцами, и позволил себе просто насладиться моментом, лениво перебирая клевер.       Иван снова смеялся — голова чуть откинута назад, глаза щурились от солнца, пока он пытался уклониться от очередного жеста Хёнву. А у Хёнву грязь размазалась по щеке и та хаотичная самоуверенность, какая бывает у тех, кто ни разу в жизни не задумывался, не «слишком» ли он. Хёна безуспешно пыталась выглядеть равнодушной, делая вид, что пьёт из бутылки, хотя на самом деле с трудом сдерживала улыбку на что-то, что Иван пробормотал ей вполголоса.       Иван был в безопасности. Любим. Укутан в ту самую шумную, прямую, нефильтрованную привязанность, которую Тилл так и не научился давать, но сразу узнавал, когда видел её настоящей.       И это не казалось неправильным — что теперь её дарили не только он.       Не обязательно должен быть только он. Больше нет.       Он выдохнул — длинно, протяжно — и почувствовал, как тугой узел в груди, этот комок тревоги, сомнений и ревности, который он вынашивал с тех пор, как Иван снова ворвался в его орбиту, начал потихоньку распутываться. По ниточке.       А потом это случилось.       — Спасибо, хён, — мягко сказал Иван, бросив на Хёнву короткий, робкий, но искренний взгляд и даже намёк на улыбку. Совершенно не осознавая катастрофу, которую только что вызвал.       И у Тилла в голове всё закоротило.       Хён?       Он дёрнул головой в их сторону, как собака, услышавшая свист, на который настроен только её слух. Его рот приоткрылся. Глаз дёрнулся.       Хён.       Его Иван — ну, не его пока что, но суть не менялась — только что выдал почтительное обращение, будто это ничего не значило. Будто это естественно. Будто он говорил так всегда.       Тилл попытался быть рациональным. Попытался.       Он старше Ивана всего на несколько месяцев — на три, если быть точным, и то едва. Такая разница в возрасте, которую вообще никто не замечает, кроме учителя, отмечающего дни рождения в журнале. Он вовсе не хотел, чтобы его называли хёном. Это не их динамика. Он не какой-то старший брат или авторитет. Это было бы странно.       Видимо, с Хёнву это не было странно.       — Хён? — повторил Тилл одними губами, чуть не поперхнувшись словом. Голос вышел напряжённее, чем он планировал, с острыми краями. — Ты называешь Хёнву хёном?       Иван вздрогнул, моргая.       — Что?       Тилл моргнул медленно, как будто пытался перенастроить всё своё понимание реальности.       — Ты никогда не называл так меня.       Иван склонил голову.        — Потому что ты бы не хотел?       — Кто сказал, что я не хочу— Я имею в виду… Не в этом дело, — Тилл резко вскочил, отряхивая брюки так, будто пытался стряхнуть с себя волну предательства. — Я старше тебя.       — На три месяца, — сказал Иван, озадаченно, но с улыбкой, уже едва сдерживая смешок. — Ты головой не ударился?       — Всё равно считается, — огрызнулся Тилл, скрестив руки на груди, словно ставя барьер между собой и этим абсурдом. — Ты назвал Хёнву хёном. Почему у него есть право на почётный титул, а у меня нет?       Хёнву, вечный подстрекатель, расплылся в улыбке, выпятив грудь.       — Потому что я этого заслуживаю. Правда ведь, Иван?       Иван, всё ещё пытаясь понять, почему из этого вдруг выросла целая драма, открыл рот. Потом закрыл.       — У меня просто… вырвалось?       — А, вырвалось? — передразнил Тилл, голос поднимался всё выше, окрашенный в чистое смятение. — Значит, ты это имел в виду.       Хёна простонала и театрально рухнула на траву, внутренне ухмыляясь.       — Боже мой. У нас же был такой хороший момент.       Тилл её полностью проигнорировал. Его взгляд вцепился в Ивана, как самонаводящаяся ракета; руки на бёдрах, выражение словно у очень оскорблённого кота.       — Скажи это мне.       — Что?       — Назови меня хёном.       Уши Ивана тут же покраснели.       — Зачем…?       — Скажи.       На мгновение воцарилась оглушительная тишина.       Хёнву выглядел так, будто сейчас упадёт в обморок от сдерживаемого смеха.       Иван прищурился в недоумении, потом слегка наклонил голову, и в глазах блеснуло озорство.       Медленно, хитро уголки его губ изогнулись в мелкой, коварной усмешке.       — …Хён, — протянул он низко, растягивая слово на грани двусмысленности.       Тилл вспыхнул так быстро, будто его ударила молния.       — Нет! Не так! — выпалил он, голос предательски сорвался. — Уважительно! С почтением! Серьёзно!       — Ты же не уточнял, как, — невинно заметил Иван, но блеск в его глазах говорил, что он прекрасно знал, что делает.       Хёна, лежа на спине, безразлично махнула рукой в небо.       — Ну всё, прощай мой последний клочок покоя.       — Отлично, — пробурчал Тилл, нахмурившись и садясь обратно с куда большей силой, чем требовалось. — Раз мне не досталось, то и вам не будет.       Иван рассмеялся — тепло, без защиты, так, что у Тилла сердце снова споткнулось, к его же раздражению.       Это было совершенно нечестно.       Но даже если он сейчас падал в бездну абсолютно мелочной, нелепой ревности из-за дурацкого обращения и ещё более дурацкой улыбки, хотя бы Иван смеялся теперь вместе с ним.       Иван смеялся — ярко, победоносно — и выглядел слишком довольным собой, словно только что забил решающий гол в игре, о существовании которой Тилл даже не подозревал. Он снова откинулся на дерево, руки свободно свесились на колени, он был абсолютно спокоен и явно наслаждался своей маленькой, глупой победой.       Сквозь листву над ним пробивалось солнце, золотыми бликами запутываясь в его волосах. Улыбка всё ещё тронула его губы, и выглядел он так, будто вот-вот начнёт мурлыкать от удовольствия.       Тилл же совсем не был в порядке.       Потому что где-то между этой самодовольной ухмылкой и томным, дразнящим «Хён», его мозг закоротило самым неудобным, эмоционально компрометирующим образом.       Дело было не только в слове. А в том, как Иван его сказал. Мягко. Игриво. С едва уловимой интонацией на конце, будто он точно знал, куда это попадёт, и хотел именно этого. Это не было почтительным. Но и не саркастичным. Это было… интимным.       И ударило по Тиллу, как поезд с неверными мыслями — вспышками образов: Иван над ним, раскрасневшийся, сбившийся с дыхания, шепчущий то же самое слово в темноте — но уже без поддразнивания. Нежно. Почтительно. Может, даже с ноткой отчаянности.       — Хён…       Уши Тилла вспыхнули так ярко, что казалось загорелся затылок.       Он резко дёрнул головой в сторону, словно одним движением мог выбить из памяти всю эту картинку, но было уже поздно. Воображение сорвалось с места и помчалось во весь опор — перебирая каждую возможную неправильную версию этого слова, в каждом возможном тоне, каким Иван мог бы когда-нибудь его произнести. И теперь каждая клеточка его тела дрожала от стыда и совершенно неподобающей жажды — чувств, которые он точно не мог разбирать прямо сейчас.       Он уставился на траву, пытаясь дышать как нормальный человек. Существовать как нормальный человек. И с треском проваливался.       Иван, всё ещё наслаждаясь своей победой, на этот раз ничего не заметил.        Он просто вальяжно сидел, облокотившись о дерево, излучая спокойное сияние человека, который только что понял, что у него есть власть, и начал получать от этого удовольствие.       Хёна приподнялась, нахмурившись.       — Подождите, а почему теперь ты красный?       — Я не красный, — тут же выпалил Тилл, слишком быстро, голос предательски сорвался.       — Ты буквально весь красный.       — Это загар.       — Это уши, — сухо заметила Хёна.       — У меня чувствительные уши, ладно?       Хёнву, будь он неладен, тут же всё раскусил.       Он моргнул, его стальные глаза метнулись от Ивана — всё ещё блаженно сияющего после проделки — к Тиллу, который был в пяти секундах от того, чтобы выкопать себе яму и умереть в ней. И в его взгляде зажглось что-то недоброе.       — А, — протянул Хёнву, как человек, открывший огонь.       Тилл медленно повернулся к нему       — Не смей.       Хёнву наклонился ближе, ухмыляясь так, словно сам дьявол вручил ему микрофон .       — Чувак. Ты только что—       — Не смей.       — О-о-о-о, — протянул Хёнву, брови его заиграли. — Ты уже думал об этом.       — Закрой. Рот.       — Типа… в постели?       — Хёнву—       Хёна, с каждой секундой наблюдая это с возрастающим ужасом, вдруг ткнула в Тилла бутылкой с водой.       — Тилл… да ты извращенец—       — Ненавижу вас всех, — простонал Тилл, протянув руки к лицу и закрываясь ладонями. — Мне нужны новые друзья.       Иван моргнул, глядя на него озадаченно, но явно развеселённый.       — Подождите, о чём мы говорим?       — Ни о чём! — выкрикнули Тилл и Хёна одновременно: её голос — резкий, защитный; его — надломленный страхом.       Хёнву откинулся на локти, наслаждаясь видом человека, только что поджёгшего фитиль и теперь ждущего фейерверка.       — Я лишь говорю: если Иван снова скажет это таким тоном — постарайся не взорваться, чел.       Иван подозрительно прищурился.       — Сказать что снова?       — Не повторяй это! — зашипел Тилл, приподнимаясь, словно мог силой воли физически остановить чужие слова.       И вдруг глаза Ивана медленно расширились.       — Ох, — сказал он, когда осознание наконец дошло. — Ох.       Воцарилась пауза — ровно настолько долгая, чтобы душа Тилла успела ненадолго покинуть тело.       Потом Иван склонил голову набок и улыбнулся, его клык блеснул от задорного озорства и любопытства.       — Ты имеешь в виду… хён~?       Тилл издал придушенный звук — что-то между визгом и молитвой — и тут же грохнулся в траву, словно его подстрелили.       Хёнву взвыл от смеха.       Хёна сделала самый огромный глоток из своей бутылки с водой, пила так, будто это водка.       А Иван?       Иван выглядел в полном восторге. Словно только что нашёл у Тилла на груди блестящую кнопку и теперь не мог дождаться, чтобы нажать её ещё раз. И ещё. И ещё.       Тилл лежал на траве, лицо пылало, руки закрывали глаза, будто это могло отгородить его от реальности.       — Мне придётся официально сменить имя. Переехать в другую страну. Выучить новый язык, в котором этого слова просто не существует.       Хёнву наклонился и похлопал его по голени.       — Бесполезно бежать. Теперь он знает.       Улыбка Ивана стала ещё чуть шире, а голос нарочито невинным.       — Но, хён, зачем тебе убегать от меня?       Тилл заорал прямо в траву.       А Иван?       Иван захихикал.       Тилл никогда этого не переживёт.       И, если честно?       Может, он и не хотел. Не если это означало услышать это дурацкое слово ещё раз. Не если это произнёс именно он.       Он был обречён.       Абсолютно, безвозвратно обречён.       И умрёт от этого с улыбкой. Наверное. Когда-нибудь.       Если только сердце не сдаст раньше.

***

      В конце концов смех угас, или, по крайней мере, превратился в мягкую перебранку — бесполезную, добродушную перетягивалку каната о том, кто же выиграл в воображаемую игру без правил и без каких-либо ставок. Спор ради самого спора, ради того, чтобы остаться ближе, чтобы продлить то, что витало между ними в воздухе хоть немного дольше.       Солнце всё ещё стояло высоко, но уже начинало свой медленный, преднамеренный закат — яркое и туманное, заливающее всё той ленивой золотистой дымкой, что бывает только в конце дня. Воздух казался густым от тепла, тонко звенел от стрекота цикад. Тени вытягивались по траве, ещё не драматичные, просто чуть смягчённые по краям. Свет застревал в волосах Ивана, как янтарные искры, и весь мир обретал то приостановленное, слишком тихое качество — словно сам день затаил дыхание, ожидая перемены.       Хёна посмотрела на телефон, вздохнула с тяжестью человека, которому приходится быть последним разумным в этой компании, и подтолкнула брата.       — Пошли. Мы же обещали тёте помочь с газоном.       Хёнву застонал так, словно его вынуждали покинуть трагическую историю любви на самом её пике.       — Но я только начал получать удовольствие от этого домашнего переполоха. Ты не можешь вырвать меня сейчас—       — Ничего не поделаешь, — Хёна уже стряхивала траву с шорт и шла спиной вниз по склону. — Пока, Иван. Смотри, чтобы Тилл не сгорел.       Иван лениво махнул рукой, щеки слегка зарумянились.       — Ничего не обещаю.       Их голоса стихли, когда они скрылись за холмом, а тихий хруст травы под ногами растворился в тишине.       Теперь они остались вдвоём.       Тилл выдохнул — сам не заметил, что всё это время задерживал дыхание — вытянул ноги перед собой и с театральным стоном откинулся к дереву, словно человек, едва выживший в войне, которую никто никогда не поймёт. Его мышцы ныли в местах, не имевших никакого отношения к физической нагрузке. Голова казалась взбитой в блендере и оставленной сохнуть. Он чувствовал себя выжатым досуха — умственно, эмоционально, гормонально. В основном гормонально.       Иван чуть наклонился к нему, взглянув краем глаза. Озорство, что играло в нём раньше, сменилось чем-то мягче — любопытством с оттенком заботы. Вдумчивостью. Его пальцы едва касались травы, выводя бессмысленные узоры.       — Ты в порядке?       Тилл откинул голову к коре, закрыв глаза.       — А что значит «в порядке»? — пробормотал он. — Мы говорим про эмоции, про тело или про то, что меня только что огрело твоим ртом, как ударом по мозгам?       Повисла пауза.       Потом тихо, почти осторожно:       — …Прости. Если я сделал всё странным.       Тилл приоткрыл один глаз. Чёрные глаза Ивана мягко смотрели на него, в том самом открытом выражении — честность и сомнение вперемешку.       Иван просто смотрел — не ухмыляясь, не задевая. Его взгляд был редким, незащищённым, таким, каким Тилл видел его только наедине. Это не было маской, не было показухой. Это был настоящий. Неприглаженный. Такой взгляд заставлял Тилля чувствовать, что он видит что-то слишком личное. Будто Иван на секунду снял маску.       И именно это разрывало его изнутри.       Потому что Иван был с ним искренним — прямым, всегда честным в своих чувствах. Но сейчас это была не просто искренность. Это была уязвимость. Иван приоткрыл те части себя, которые обычно держал на замке: сомнение, страх, изломанное убеждение, что самые мягкие, самые неуверенные стороны, будто бы неприемлемые. Что если он покажет их, если даст Тиллу увидеть их, тот уйдёт.       И всё же — вот он. Пускает Тилла внутрь.       Дает увидеть дрожь под улыбкой. Трещины, которые сам принимал за разломы. Тихую надежду, спрятанную под слоями защиты.       У Тилла перехватило дыхание, потому что именно этот Иван — тот, который считал себя трудным для любви — был тем, кого он хотел больше всего. Не вопреки острым углам и теням, а благодаря им. Потому что этот Иван, живой, сырой, доверчивый, был прекрасен так, что у Тилла выбивало воздух из груди.       И тут его пронзило с какой-то странной, почти благоговейной ясностью: Иван рядом с ним чувствовал себя свободно. Достаточно свободно, чтобы показать уродство, которое привык скрывать. Достаточно, чтобы быть «некрасивым», невыдержанным, незащищённым. Доверять, что Тилл не сбежит.       Господи, Тилл хотел заслужить это.       С подшучивающим Иваном он справлялся легко — мог парировать, смеяться, спорить, будто они танцевали давно знакомый танец. Но вот это?       Эта незащищённая, искренняя версия?       Такой Иван мог разбить его даже не стараясь.       И в этом и заключался удар. Последний гвоздь в гроб Тилла. Потому что искренний Иван был смертельно опасен.       С шутливым Иваном он мог справиться. У него были защиты на такой случай. Шутливый Иван был огнём, через который он мог пройти, пусть и обжигаясь. Но это? Эта тихая, обнажённая честность — она всегда пробивала броню. Всегда попадала глубже. Туда, где у него не было слов.       — Ты не сделал всё странным, — сказал Тилль спустя паузу, голос стал тише. С шероховатостью. — Это я сам всё испортил.       Уголки губ Ивана дрогнули в лёгкой улыбке, глаза чуть сморщились.       — Ты всё ещё красный.       — Заткнись.       Они сидели так ещё какое-то время — в уютной тишине, растянувшейся между ними, словно мост. В деревьях зажужжали цикады, низкий гул тянулся в воздухе. Где-то рядом щебетнула птица и тут же стихла.       Потом Иван повернулся к нему полностью. Скрестил ноги, выдернул травинку и вертел её в пальцах. Его голос, когда прозвучал, был мягким.       — Раньше я думал… — он запнулся, словно подбирал форму для слов. — Что если подберусь к людям слишком близко, они исчезнут. Что безопаснее держать дистанцию. Быть тем, кем восхищаются, но не тем, кого держат рядом.       Грудь Тилла сжалась. Он не осмеливался пошевелиться. Не хотел перебить то, во что это превращалось.       — Но потом… ты не ушёл, — продолжил Иван, теперь глядя на свои руки. — Даже когда я раздражал. Даже когда был глупо навязчивым. Ты остался.       Тилл не перебивал. Даже не дышал толком. Он поёрзал, вдруг не зная, куда деть руки.       — Так что если я сейчас назову тебя хёном, — Иван поднял взгляд из-под ресниц, мягче, чем когда-либо. — Я хочу, чтобы ты знал: это не игра. Не просто дразнилка. Это значит, что я тебе доверяю.       И снова этот обрыв. Эта тяжесть в груди Тилла, которая не имела ничего общего с гормонами и всё — с Иваном.       Он с трудом сглотнул.       — …Ладно, — сказал он едва слышно. — Можешь так меня называть.       Иван чуть кивнул.       А потом, потому что судьба жестока, а Иван ещё хуже, он слегка наклонил голову — совсем чуть-чуть — и произнёс низко, медово-гладко:       — …Или ты предпочитаешь, чтобы я звал тебя оппа~?       Тилл захлебнулся.       Прямо вслух.       Он дёрнулся вверх с таким звуком, который можно было описать только как растерянный визг дельфина, хлопнул ладонью по лицу, пока Иван буквально покатился от смеха, согнувшись пополам, зажимая живот одной рукой и бессильно колотя по траве другой.       — Да что с тобой не так?! — простонал Тилл сквозь пальцы.       — Я был искренним! — выдохнул Иван, едва дыша от смеха.       — Ты был искренним, а потом превратил это в оружие!       Иван согнулся ещё сильнее, глаза зажмурены, плечи тряслись от приступа.       — Твоё лицо! Ты должен был видеть своё лицо—       — Ты не можешь просто так… — Тилл замахал руками, голос сорвался вверх, треснув. — Это нечестно! Это незаконно!       — Ты сказал, что я могу звать тебя как угодно!       — Не так! Не этим голосом! Ты не можешь так со мной поступать!       Иван сиял ярко без тени раскаяния, его радость лилась из него золотыми волнами. Он выглядел легче. Свободнее. Счастливее, чем Тилл видел его за последние дни. И несмотря на жгучее унижение, прокатившееся по каждому нерву Тилла—       Он не мог перестать улыбаться в ответ.       Даже когда застонал и перевернулся на бок, уткнувшись лицом в траву, притворяясь, что умер.       Он никогда не оправится от этого момента.       И, может быть — только может быть — это было нормально.       Позже, когда смех выдохся до чего-то мягкого, и Иван наконец стёр последнюю слезу, выкатившуюся от безудержного веселья, они не заговорили. Не сначала. Не снова. Они просто… сидели, погружённые в тишину, которая приходит только после шторма — когда смех ещё отзывается в груди, но постепенно уходит, освобождая место для чего-то медленного. Глубокого.       Цикады лениво жужжали в деревьях, тянулись волнами, словно сама земля гудела, заполняя тишину. Небо застыло в золотом затишье середины дня, когда тени вытягиваются ровно настолько, чтобы смягчить мир. Всё было залито тёплым светом: кора дерева за спиной, пылинки, танцующие в воздухе, линия щеки Ивана, всё ещё чуть розовой от смеха.       Иван без всякой церемонии наклонился, словно так и должно было быть, и позволил своей голове легко опуститься на плечо Тилла. Его волосы щекотали шею. Тело излучало тепло, как тихое солнце. И даже несмотря на то, что дыхание его почти успокоилось, он всё равно ухмылялся каждые несколько секунд — те мелкие, невольные всплески самодовольного счастья от того, что он сумел полностью развалить кого-то одним лишь фактом своего существования.       Тилл пытался делать вид, что не замечает. Или что ему всё равно. У него не вышло ни то, ни другое.       Но он держался спокойно. Смотрел прямо. Плечи расслабил. Дал минуте пройти так, будто ничего особенного не произошло.       А потом — медленно, с отточенной лёгкостью человека, вонзающего кинжал меж рёбер — он наклонил голову. Чуть-чуть. Будто просто менял позу. Будто ничего такого не делал.       Затем он наклонился.       Близко. Слишком близко.       Прямо к самому уху Ивана, настолько, что тот чувствовал тепло его щеки, и как Иван замер от внезапной близости.       Голос Тилла прозвучал низко — шелковисто, намеренно, каждое слово весомое, словно с острыми краями.       — Если ты когда-нибудь снова назовёшь меня оппа этим голосом…       Он повис в воздухе.       И закончил — бархатно и смертельно:       — …будь готов повторить это снова — со связанными руками, у меня на кровати.       Иван застыл.       Полностью.       Словно его мозг выдал синий экран. Мышцы задеревенели. Дыхание перехватило. Всё тело окостенело на плече Тилла, кроме жара, который взорвался на лице — сначала на щеках, потом на ушах, потом спустился по шее, будто кровь сменилась лавой. Даже пальцы беспомощно дёрнулись в траве, будто забыли, как работать.       Тилл медленно отстранился, каждый миллиметр движения пропитан самодовольной расчётливостью. Ему даже не нужно было смотреть. Он знал.       Иван не шевелился. Не дышал. Просто сидел, ошарашенный, не находя слов и моргая в пустоту. Его рот чуть приоткрылся, потом закрылся снова с беззвучным щелчком. Уши горели красным.       — Язык проглотил? — легко спросил Тилл, ковыряя травинку, будто речь шла о погоде. Голос звучал небрежно, но глаза искрились победой. Он чувствовал, как сместился баланс между ними — небольшой, хрупкий наклон, но несомненный. И, Господи, это было чертовски приятно.       Иван издал звук.       Это было не слово. Даже нечто нечеловеческое. Что-то задушенное и ломкое, будто умирающий компьютер и задыхающееся животное слились в один постыдный писк.       Тилл позволил себе улыбку.       — Так и думал.       Между ними снова натянулась тишина — только теперь она была заряженной. Плотной от Ивана, у которого коротило систему. От того, как его пальцы сжимались и разжимались в траве. От тихого, частого ритма его дыхания. От того факта, что он не убрал голову с плеча Тилла, будто любое движение могло вызвать ещё более серьёзный сбой.       Глубоко внутри Тилл отметил это. Тот момент, когда всё сдвинулось. Невидимая линия между ними, едва, но перерисовалась в его пользу.       Иван придёт в себя. Со временем.       Наверное.       Может быть.       Но пока он был тихим, смущённым и восхитительно беспомощным. А Тилл?              Тилл никогда не чувствовал себя таким сильным.       Но, конечно, вселенная не могла позволить ему купаться в триумфе дольше пяти минут.       Потому что как только Иван начал приходить в себя — как только румянец наконец спал с его щёк, и он поднял голову, ещё дрожащий, с глазами, всё ещё мутными от смущения — судьба нанесла новый удар.       На этот раз в форме голоса.       Ровного. Холодного. Без тени впечатления.       — Отвратительно.       Тилл резко поднял голову. Иван вздрогнул так, словно их застукали за преступлением — что, учитывая то, как он едва не застонал от одного шёпота, было не так уж далеко от истины.       В нескольких шагах от них, держа деревянный ящик и тяжёлый бумажный пакет, стоял Лука.       Платиново-белые волосы спадали мягкими, нарочито небрежными волнами, такими, что выглядели естественно, но на деле явно требовали ритуала. Кожа словно фарфор, слишком долго хранившийся без солнца. Бледные глаза поблёскивали, как холодный лунный свет сквозь витражное стекло собора — далёкие, непроницаемые. Он выглядел не как ученик, а как изгнанный принц. И всегда вызывал у Тилла желание что-нибудь разбить. Лучше всего — его лицо.       А ещё: первый человек, ради которого Иван добровольно испёк печенье.        Заклятый враг Тилла.       — Знаешь, — начал Лука мёртвым голосом, с явным отвращением, поправляя очки. — Я раньше думал, что ты просто раздражаешь. Теперь я начинаю беспокоиться о твоей порнозависимости.       Тилл нахмурился.       — Что ты здесь делаешь?       Лука едва удостоил его взглядом.       — Я пошёл купить новый Heart Route: Dream Lovers 7 в лимитированном издании, — безжизненно произнёс он, будто это было очевидно. Поднял безупречный бумажный пакет, словно священную реликвию. — Там бонусные арт-карточки. И акриловая фигурка Золотого Рыцаря-Щенка. Только по предзаказу.       Тилл моргнул.       — Подожди… ты вышел из своей пещеры? У тебя комп взорвался, или что?       Лука фыркнул.       — Я выхожу на улицу.       — Да ну? Когда? Чтобы прошипеть на солнце? Проверить, существует ли оно ещё?       — По крайней мере, я не запираюсь в комнате, рисуя одного и того же парня снова и снова, как влюблённый криптид.       Тилл выглядел слегка оскорблённым.       — Я не рисую одного и того же парня. Я рисую… интерпретации.       — Ага. Интерпретации профиля Ивана. И его рук. И его ключицы, — Лука презрительно фыркнул.       — Я рисую и другое.       — Назови хоть одно.       Тилл открыл рот. Закрыл. Снова открыл.       — Заткнись.       Лука самодовольно поправил очки.       — Так и думал.       Он перевёл взгляд вниз — на форму.       А потом снова поднял глаза и нахмурился на невозмутимое лицо, уставившееся на него.       — Это было осознанное решение? — с ядом спросил Лука, делая вид, что не замечает: Иван был в точно такой же одежде. Ведь после инцидента с печеньем у него будто появился постоянный розовый фильтр, который убеждал Луку, что всякий раз, когда Иван выглядел нелепо, это вина Тилла, опустившего его до своего уровня.       Тилл прищурился.       — Долгая история. Что ты тут делаешь, кроме того, что загрязняешь воздух своим осуждением? И что в коробке?       Лука закатил глаза и чуть приподнял крышку.       Внутри сидели два кролика.       Первый — большой, гладкий, нелепо пушистый чёрный — вальяжно развалился с прижатыми ушами и полуприкрытыми, сонными глазами. Он выглядел так, будто был призван самим божеством комфорта. Без усилий величественный. Излучающий спокойствие.       Второй — меньше, растрёпанный, цвета грозового неба — сидел в противоположном углу, словно мелкий военный преступник. Его бирюзовые глаза были прищурены, уши откинуты назад, нос нервно дёргался с угрозой. Он выглядел так, будто был готов вцепиться в самого Бога. Или хотя бы покусать чьи-нибудь щиколотки.       — Чёрного беру я, — слишком поспешно сказал Лука. — Он напомнил мне кое-кого.       Выражение лица оставалось идеально спокойным, холодным как всегда. Он даже не глянул на Ивана, который был слишком увлечён чем-то другим и почти не заметил их прежней — откровенно позорной — перепалки. Лука не ёрзал. Не выдал ни намёка на эмоции—       Разве что лёгкий розовый оттенок, крадущийся к кончикам ушей.       И, может быть, то, как его пальцы чуть крепче сжали коробку. Будто он прикрывал что-то, что не собирался называть вслух.       Тилл сузил глаза, внутри него загорелось подозрение.       — А другого куда?       — Хотел отдать Мизи, — сухо ответил Лука. — Или Хёне. Я не могу держать обоих, ясно? Я почти всё месячное пособие слил на делюкс-пак. Ты вообще знаешь, сколько сейчас стоит донат в гаче?       Но Тилл его уже не слушал.       Его взгляд приклеился к чёрному кролику. Тому самому — с пушистыми ушами и мягким выражением, которое каким-то образом — каким-то образом — было воплощением Иваном. Если бы Иван был кроликом, он был бы именно таким — тёплым, пушистым, большим. Тем, которого хочется обнимать без стыда.       И Тилл захотел его.       Хотел. Нуждался.       — Отдай мне этого, — сказал Тилл, ткнув пальцем в чёрного кролика так, будто объявлял войну.       Лука отшатнулся.       — Даже не мечтай. Ты его не заслужил.       — Я заслужил его больше, чем ты!       — Ты его видел всего две секунды! Ты даже не знал о его существовании, пока я не показал!       — И всё же я почувствовал связь!       — Я узнал его душу, — Лука приложил ладонь к сердцу, будто давал показания в суде.       Тилл уже открыл рот, готовый разразиться возмущённой тирадой, когда—       — …Можно мне серого?       Оба парня замерли. Головы синхронно повернулись.       Иван теперь стоял рядом с коробкой, глядя в неё широко раскрытыми, мягкими глазами.       Не на пушистого, как зефир, чёрного кролика.       А на гремлина в углу.       Серый кролик уставился в ответ — весь напряженный, с зубами и прижатыми наполовину назади ушами, будто он был готов рвануть на мир. Но теперь… он моргнул. Медленно. Склонил голову. Его нос дёрнулся от внезапного любопытства.       Иван улыбнулся — маленькой, открытой улыбкой. Клычок чуть-чуть показался.       Кролик смягчился.       — Он похож на тебя, — тихо сказал Иван, переводя взгляд на Тилла с открытой нежностью. — Такой немного дикий. Но ещё… милый.       Сердце Тилла сделало что-то унизительное. Будто и споткнулось, и запело, и выдохнуло всё за раз.       Лука, между тем, издал звук, похожий на умирающую птицу. Его хладнокровие треснуло — совсем чуть-чуть — и он резко отвернулся, прочистив горло.       — …Тц. Ну и ладно, — бросил Лука резко, холодно, протягивая коробку так, будто ему оскорбительно держать её дольше. — Если это ты, пожалуй, я позволю. Только не жди, что я растрогаюсь.       Иван засиял и осторожно протянул руки, поднимая дикого кролика так, словно тот был сделан из стекла. Кролик дёрнулся один раз — оскорблённый чисто из принципа — а потом тут же зарывался в сгиб его руки, будто сделал свой выбор.       Тилл уставился.       Он смотрел на то, как Иван прижимал к груди маленького гремлина, словно это было что-то хрупкое и бесценное. И как-то тот это позволял. Тот самый кролик, который пытался укусить Луку, когда тот сунул руку в коробку, и едва не кинулся в ладонь Тилла, как пушистая ракета, теперь сидел у Ивана на руках спокойный, как лунный свет. Полуприкрытые глаза, расслабленное тело, позволяющее Ивану гладить его по голове, словно ещё пять минут назад от него не исходило одно только желание убивать.       Но стоило Тилу сдвинуться хоть чуть ближе, кролик резко поднял голову. Уставился прямо в него — ярко-зелёные острые глаза, сверкающие, будто бросали вызов: только попробуй прикоснуться к Ивану. Уши откинулись назад, тело напряглось, готовое снова прыгнуть. Лука пошевелился — и кролик дёрнулся, прижимая уши в предупреждении. Чистое олицетворение угрозы, оружие из шерсти. Но только против них.       Послание было очевидным: прикоснись — и умри.       То же самое выражение он дарил Луке чуть раньше. Но с Иваном всё менялось. Смиренный. Верный. Глупо влюблённый.       Слишком уж похоже на двух знакомых людей.       Иван же, со своей стороны, казался абсолютно не в курсе той бойни, что происходила. Он смотрел вниз на маленькое существо в руках с самым мягким выражением, какое Тилл когда-либо видел. Голова чуть наклонена, пальцы бережно скользят за ушами зверька, а на губах улыбка — нежная, немного застенчивая, совершенно открытая. Солнечный свет цеплялся за пряди его волос, золотил изгиб щеки, подчёркивал тонкую линию носа, и то, как ресницы обрамляли его прозрачный, изумлённый взгляд.       Тилл забыл, как дышать. На миг всё внутри него стало неподвижным.       Рядом Лука полубоком отвернулся, делая вид, что поправляет рукава. Но никого он не обманул. Уши опять окрасились розовым. Взгляд снова, снова и снова возвращался — беспомощно притянутый к этой картине.       Иван — мягкий, открытый, в золотом свете, с демоническим кроликом в руках, который выбрал его без колебаний.       И ни Тилл, ни Лука не могли отвести глаз.       Он выглядел как живописный образ.       И они оба просто… смотрели. Не говоря ни слова. Не могли.       Потому что в этот миг — тихий, золотой, совершенно случайный — Иван был захватывающе прекрасен. Красивым так, что от этого немного болел взгляд.       Кролик, похоже, тоже это чувствовал, прижимаясь глубже к теплу его рук, словно нашёл рай и был готов драться с каждым, кто осмелится приблизиться.       И он бы подрался. Особенно если этого «кого-то» звали Тилл или Лука.       Лука откашлялся.       Громко.       Дважды.       Это был тот самый звук, что издают люди, когда отчаянно хотят, чтобы их заметили, но ещё сильнее — чтобы их не заставляли объясняться. Затем он резко отступил назад, почти споткнувшись, сжимая деревянную коробку так, словно в ней лежала бомба.       Лицо теперь пылало до самых ушей, белая кожа пестрела от жара, и он упорно отказывался смотреть на Ивана, который всё так же нежно гладил серого кролика по голове, будто тот не собирался через секунду вцепиться в любого, кто окажется рядом. Будто это был не маленький порождённый адом зверёныш, что сверлил Тилла и Луку взглядом так, словно уже внёс их в список целей.       — Ну, — сухо произнёс Лука, с чрезмерной аккуратностью поправляя очки. — Я выполнил свой добрый поступок на месяц вперёд. Этого общения достаточно. У меня есть игры. Очень важные.       Никто и не пытался его остановить. Да и Лука не дал бы им такой возможности. Он сделал три быстрых шага назад, словно Тилл вот-вот набросится и вырвет у него из рук чёрного кролика.       Что, по правде говоря, было бы не таким уж неверным предположением.       Тилл уже начал медленно приближаться, приковав взгляд к пушистому комочку, спокойно устроившемуся в коробке, когда голос Ивана разрезал момент, словно заклинание:       — Я хочу этого.       Тихо. Уверенно. Смешно красиво.       И Тилл застыл на месте, будто кто-то нажал паузу прямо на его позвоночнике.       Лука, почувствовав смертельную опасность стоять рядом с этим голосом, развернулся на каблуках так резко, что едва не поскользнулся на траве.       Он бросил напоследок мрачный взгляд на Тилла — тщательно избегая смотреть на Ивана — и рванул прочь.       И для человека, который в обычные дни выглядел так, будто его уложит сильный сквозняк и чья иммунная система напоминала мокрую салфетку, Лука бежал как одержимый. Длинные ноги двигались с пугающей грацией, осанка идеально прямая, даже когда бумажный пакет и коробка подпрыгивали у него под мышкой. Он выглядел так, словно спасался от светского скандала. По-прежнему раздражающе элегантный.       Тилл мрачно проследил за ним взглядом. Попробуй он так побежать — наверняка зацепился бы за собственные штаны и впечатался лицом в куст.       — …Он убежал, — произнёс Иван, моргнув с лёгким удивлением.       — Убежал, — сухо подтвердил Тилл. — С моим кроликом.       Серый кролик у Ивана в руках дёрнул ушами. Самодовольный. Торжествующий. Будто именно он лично прогнал Луку с поля боя.       Тилл сузил глаза.       Кролик снова дёрнул ухом. Медленно повернул голову и уставился на Тилла взглядом, в котором читалось чистое обещание насилия. Оскалил крошечный зуб.       — Твой кролик — угроза.       Иван улыбнулся — мягко, с теплом, совершенно невозмутимо.       — Поэтому он мне и нравится.       И в тот же миг все мысли о чёрном кролике вылетели у Тилла из головы. Раздражение растворилось, уступив место чему-то более сложному и тихому. Тому, как Иван держал это нелепое существо — будто оно святое. В солнечном свете, ложившемся на его кожу. В этом редком, настоящем выражении лица. В нём самом.       Сердце Тилла сбилось с ритма.       Господи, спаси его.

***

      Пушистое существо устроилось тихо в руках Ивана, издавая мягкий шелест с каждым его шагом. Иван держал его осторожно, словно это было самое драгоценное в мире — что, по правде говоря, теперь так и было. Серый кролик сидел с надменным видом, глаза сузив в щёлки, пока он злобно смотрел на всё, кроме лица Ивана. Впереди возвышался зоомагазин, его пастельная вывеска ярко и радостно выделялась на фоне неба.       — Думаю, он голодный, — пробормотал Иван, взглянув на зверька, который уже дремал, уткнувшись в его худи.       — Он пытался откусить мне палец, — буркнул Тилл, шагая рядом.       Иван даже не поднял головы.        — Это потому, что ты его нервировал.       — Он жрал всякую фигню, и я пытался его остановить.       — У него нежная душа, Тилл.       Тилл уставился на этого «гремлин-кролика», который прямо сейчас сверлил его злобным взглядом из рук Ивана.        — У него злые намерения.       Они дошли до входа в зоомагазин, и автоматические двери разъехались с мелодичным звуком. Иван обернулся, расплывшись в улыбке.       — Я быстро. Постарайся не дать чему-нибудь снова тебя укусить.       Тилл скривился и осторожно отступил назад.        — Ага, я просто… постою тут. Со всеми пальцами на месте, спасибо.       Иван скрылся внутри, неся кролика как короля. Тилл скрестил руки на груди и прислонился к витрине магазина, выдыхая носом.       И именно тогда он его увидел.       Тень в переулке сбоку от магазина. Руки в карманах. Спина прижата к кирпичной стене. Пламенные волосы чуть длиннее, чем в прошлый раз. А глаза скрыты за привычной мрачной гримасой.       Сейн.       Ну конечно.       Тилл напрягся мгновенно, что-то внутри зашевелилось, как старая статическая искра. Он не двинулся, но поза его стала острее, когда их взгляды встретились через узкий тротуар. Некоторое мгновение оба молчали.       Затем Сейн с недовольным видом оттолкнулся от стены и пошёл к нему с расслабленным плечами и сжатой челюстью.       — Опять ты, — пробормотал он.       — Я бы мог сказать то же самое, — отозвался Тилл, прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Что, переулок скучал без тебя?       Сейн фыркнул.        — Я просто шёл домой.       — Через переулок?       — Короткая дорога.       Они уставились друг на друга.       Первым взгляд отвёл Тилл, но только потому, что мысленно перебирал, сколько предметов он мог бы метнуть, не превратив это в драку. Тишина между ними гудела от невысказанного раздражения, длинная и полная воспоминаний, которые оба не хотели поднимать.       Затем Сейн снова заговорил — низко и резко.       — Иван, может, и простил тебе твоё мерзкое поведение…       Тилл моргнул. Для бандита это звучало почти вежливо.       — …но мне нужно время, чтобы это принять.       Вот оно.       Челюсть Тилла дёрнулась.        — Он тебя об этом не просил.       — Не просил, — просто сказал Сейн. — Но он мне не безразличен. И я не собираюсь делать вид, что не видел, через что ты его протащил.       Ответ Тилла застрял, так и не сорвавшись с губ. В голосе Сейна было что-то, что пробилось сквозь его привычную защиту — острое, да, но не жестокое. Честное. И это задело, потому что он был прав.       — …Я тоже, — тихо произнёс Тилл.       Он дал словам повиснуть на секунду, потом сделал шаг вперёд — не чтобы угрожать, а чтобы перестать прятаться.       — Я знаю, что натворил, — продолжил он твёрдым голосом, несмотря на тяжесть в груди. — Я знаю, что был с ним чертовски ужасен. Я знаю, что заставил его чувствовать себя ненужным, раздражающим, ничтожным. И я ненавижу это. Ненавижу, что позволил ему поверить в это. Что заставил его сомневаться во всём хорошем, что он мне когда-либо дал.       Голос дрогнул на последнем слове, но он не отступил. Не отвернулся.       — Я твердил себе, что просто запутался. Что он слишком навязчивый. Что мне плевать. Но это была хрень собачья. Я просто был трусом, до усрачки напуганным тем, что значило бы позволить себе почувствовать что-то настоящее. Поэтому я его оттолкнул и сделал вид, будто это он сложный, а на самом деле это был я. Я тот, у кого не хватило смелости встретиться с этим лицом к лицу.       Сейн не перебивал. Просто смотрел — его руки были скрещены, а губы сжаты в нечто непроницаемое.       — Я согласен с тобой, — наконец сказал Тилл, тяжело дыша. — Раньше я был конченым идиотом. И я не жду от тебя ни черта. Но и сдаваться я не собираюсь. Если я когда-нибудь захочу заслужить его, мне придётся взять на себя — всё до последнего. И я это сделаю.       Это не была капитуляция. Но и не драка.       Просто… перемирие.       И, может быть, под ним — неохотное уважение.       Они стояли в напряжённой тишине, пока двери зоомагазина снова не разъехались с весёлым «динь», разрезав густой, невысказанный воздух словно ножом.       Появился Иван — его руки завалены охапками сена, пастельными мисочками, упаковкой органических лакомств и плюшевым домиком-морковкой, почти больше самого кролика. Рукава худи сползали, пакет болтался на мизинце, к щеке прилипло сено — но улыбка?       Ослепительная. Лёгкая. До глупости счастливая.       — Смотри! — воскликнул он, едва сдерживая восторг. — Я купил ему домик-морковку!       Он поднял его, как трофей. Коробка качнулась, серый кролик перебрался внутрь и выглянул сквозь прутья, сверкая бирюзовыми глазами с выражением, сулящим смерть. И всё же Иван сиял, как гордый отец.       — Там есть маленькие окошки. И даже потолочные.       Тилл обернулся к нему, и на миг — всего на мгновение — всё остальное исчезло.       Улыбка Ивана могла бы останавливать войны. Это обаяние, этот сияющий восторг на его лице — именно то, что люди ищут всю жизнь. Та самая улыбка, причиной исчезновения которой никто не хотел бы стать.       А потом его взгляд слегка сместился вправо.       — О! Сейн, привет!       И свет изменился.       Всё тело Тилла напряглось.       У переулка поза Сейна изменилась — его обычная настороженность чуть-чуть смягчилась, когда он посмотрел на Ивана. В глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Или, может быть, на тоску.       — Привет, Вани, — мягко произнёс Сейн, голос прозвучал тихо, улыбка показалась робкой — разительный контраст с остротой, с которой он только что говорил с Тиллом.       Тилл заметно дёрнулся от этого знакомого прозвища:        — Что?       Иван, уже заливаясь краской, моргал, переводя взгляд между ними — застрявший где-то между нежной привязанностью и зарождающимся ужасом ещё одной неизбежной войны за территорию.       Сейн не отступил. Напротив, он выглядел спокойнее, руки всё так же находились в карманах куртки. Он сделал шаг ближе, скользнув взглядом на коробку с кроликом, а потом снова на Ивана.       — Иван, — сказал он ровно. — Я хотел кое-что сказать, прежде чем ты уйдёшь.       Тилл скрестил руки.        — О, давай, пожалуйста.       Сейн его проигнорировал.       — Я не собираюсь делать вид, что ничего не было, — продолжил он, голос тихий, но уверенный. — И я не здесь, чтобы переписать уже сказанное.       Выражение Ивана изменилось, улыбка слегка померкла, стала осторожнее.       Сейн не остановился.        — Но… я хочу узнать тебя. Не только ту версию, что запуталась в любовном зелье, и не того мальчишку, которого я помню из приюта.       Теперь он встретил взгляд Ивана полностью, и голос его был мягче, чем кто-либо из них, наверное, ожидал.       — Я хочу начать заново. Как друзья. Узнать настоящего тебя, кем бы ты ни был сейчас.       Иван уставился на него, моргнул раз. Другой. Непонятно было, увлажнились ли его глаза от слов или просто от того, что его так искренне увидели.       Позади него челюсть Тилла дёрнулась.       Сейн снова улыбнулся — на этот раз не самодовольно, а спокойнее и увереннее.        — Так что нет, я не сдаюсь. Но и не возьму то, что ты не захочешь дать. Я просто хочу получить шанс… понять тебя. Таким, какой ты есть. Сейчас.       Повисла пауза. Та самая, когда всё дрожит.       Иван выглядел так, будто не знает, что сказать. Он крепче прижал к себе коробку с кроликом, а потом подарил дрожащую, но искреннюю улыбку — может, немного перегруженную эмоциями.       Тилл же, тем временем, выглядел так, будто ещё одно слово — и он спросит группу крови Сейна в целях «научного» боя.       Взгляд Сейна на миг метнулся к нему и стал острее.       И с этим улыбка снова изогнулась — чуть-чуть, но достаточно, чтобы прозвучал рог войны. Тихо, но неизбежно.       Война, казалось, была далека от конца.       Но на этот раз… поле битвы изменилось.

***

      Тилл молчал, идя впереди, руки глубоко засунуты в карманы, плечи сутулые, словно он пытался исчезнуть в собственной куртке. Его взгляд был устремлён прямо, остро, сосредоточенно, но временами всё же срывался в сторону — один раз задержавшись чуть дольше на том самом переулке, где стоял Сейн. Он почти ничего не говорил. Лишь пробормотал:       — Пошли.       Не оборачиваясь.       Иван шёл за ним молча, прижимая переноску с кроликом к груди, словно щит. Он выглядел потерянным: шаги неуверенные, лицо напряжённое — смесь растерянности и остаточного тепла от слов Сейна и молчания Тилла. Он не спросил, куда они идут. Может, часть его просто боялась узнать. А вдруг Тилл решил скинуть его с моста за назойливость? Честно говоря, Иван не стал бы винить. Он бы и сам прыгнул — избавил бы Тилла от лишних хлопот.       Первой остановкой стал забытый пустырь — потрескавшийся бетон, крошащиеся кирпичи, ржавая ограда, свернувшаяся по краям, как умирающие лианы. Место, мимо которого люди проходили, не задумываясь. Если только не знали.       Тилл замедлил шаги, тяжелея с каждым движением, и остановился у обломка цементной лестницы. По трещинам пробивался мох. Ветер шевелил сорняки, пустившие корни там, где когда-то жило детство.       — Здесь я тебя впервые увидел, — тихо сказал он, не отводя взгляда от камня. — Ты сидел, как кукла, которую кто-то оставил. Играл с опавшими цветами. Даже не посмотрел, когда я сел рядом.       Иван моргнул, губы приоткрылись.       — Ты это помнишь?       — Я помню всё, — ответил Тилл. Голос хриплый, будто пробивался сквозь годы молчания. — Даже когда говорил, что нет.       Он не стал ждать ответа. Просто повернулся и пошёл дальше, ветер взметнулся за его спиной.       Следующей остановкой стала кривая скамейка за школьным двором — наполовину ушедшая в землю, окружённая высокой травой и жужжанием муравьёв. Когда они сели, она покачнулась, металл скрипнул, словно затаил дыхание.       — Ты кормил меня здесь, — выдохнул Иван.       Тилл коротко кивнул, не глядя на него.       — Ты всегда заботился обо всех. Проверял, всё ли в порядке. Делился едой. Обнимал тех, кто плакал. Но никогда не останавливался, чтобы позаботиться о себе.       Иван опустил взгляд на кролика в своих руках.       — Я всегда приносил лишний обед, — спустя паузу сказал Тилл. — Говорил маме, что стал больше есть. Это было ложью. Я просто хотел найти повод сесть рядом и отдать его так, будто в этом ничего особенного. Она сразу поняла и даже не стала спрашивать зачем.       Иван выдохнул слабый смешок, губы дрогнули, в уголках глаз блеснули слёзы.       — А потом… — Тилл замолчал, нахмурившись от воспоминания. — Та девчонка. Которая наорала на тебя за то, что ты её отверг.       Иван вздрогнул. Помнил. Конечно, помнил.       — Ты был вежлив, — пробормотал Тилл. — Сказал «нет» очень мягко. Но она всё равно закатила истерику. Накричала. Обзывала тебя. Сделала из тебя злодея.       Его руки сжались в кулаки в карманах, плечи напряглись.       — Я тогда наорал на неё, — продолжил он тише, будто сам воспоминанием обжёгся. — Нанёс ответный удар. Все решили, что я опять хулиганил — что я просто не могу жить, если не буду самым громким.       Он замолчал. Ветер прошелестел мимо, будто разделяя паузу.       — Но дело было не в храбрости, — произнёс Тилл, стиснув челюсть. — Я был в ярости. Я не понимал, почему так больно видеть, как ты плачешь. Тогда ещё не понимал.       И память ожила для них обоих — без слов, но до мельчайшей детали.       Иван стоял всего в нескольких шагах от шкафчиков, лицо поначалу было непроницаемым — но руки дрожали, вцепившись в лямки рюкзака, словно это было единственное, что удерживало его на месте. Девчонка повысила голос достаточно громко, чтобы собрать толпу, её слова становились всё острее с каждой фразой.       — Боже, думаешь, ты слишком хорош для меня? Да ты даже не такой уж особенный.       Иван попытался ответить — мягко, осторожно, голос ровный, но тихий:       — Я не хотел тебя обидеть. Просто… я не чувствую того же. Извини.       Это лишь ещё сильнее её разозлило.       — Да ты мне и не так уж нравился! — выпалила она, моргая слишком часто, словно это её предали. — Ты холодный. Ты странный. Делаешь вид, что идеальный, но внутри наверняка такой же заносчивый урод. Надеюсь, тот, кто тебе нравится, возненавидиттебя. Надеюсь, он заставит тебя чувствовать себя дерьмом — так же, как ты заставил меня.       Иван просто стоял и слушал с стеклянными глазами и влажными ресницами. Его губы были плотно сжаты, будто он им не доверял. Он не огрызался в ответ. Не защищался. Просто становился всё меньше и меньше с каждой злой фразой, словно складывался в себя.       Тилл помнил это слишком отчётливо — как внутри что-то треснуло, когда он увидел эти почти сорвавшиеся слёзы. Это не было праведностью. Не было обдуманным поступком. Это была чистая, острая злость, идущая из самого нутра. Он протиснулся между ними, не думая, голос зазвенел, слова резали, ярость кипела от того, что кто-то вообще посмел довести Ивана до такого вида.       Никто не понял.       Ни она. Ни их одноклассники. Ни даже сам Иван тогда.       Он просто смотрел на Тилла широко раскрытыми глазами и молчал, словно не знал, быть ли благодарным или напуганным.       А Тилл не смог подобрать слов, чтобы объяснить.       Не тогда.       Они продолжили идти. Иван всё так же молчал рядом, но пальцы сильнее сжали переноску с кроликом. Голова опущена, ветер мягко трепал пряди волос.       Тилл больше ничего не сказал. Он позволил воспоминанию остаться между ними — грубым и неотшлифованным. Потому что теперь они наконец позволяли ему быть. Не переписанным. Не закопанным. Просто быть.       Каждая следующая остановка была тихой, но тяжёлой. Скамья под деревом, где они читали. Треснувший тротуар, где Иван когда-то споткнулся, а Тилл дрожащими руками залепил его сбитую коленку пластырем. Автобусная остановка, промокшая под дождём, где Иван ждал Тилла ещё долго после звонка, только потому что тот забыл зонт.       Маленькие моменты. Но каждый врезался глубоко в память Тилла, зашитый в ту часть его самого, которую он держал под замком долгие годы.       Иван говорил мало, но глаза его становились всё более блестящими. Он прижимал кролика ближе, словно тот мог удержать его от падения. Дыхание становилось тише. Рванее.       Наконец, они дошли до последней точки: травянистого обрыва за старым холмом, почти забытым городом, откуда вдалеке проглядывал горизонт. Солнце опустилось низко, окрашивая всё в мягкое золото и сиреневый закат. Ветер здесь был нежным, будто не хотел мешать.       Тилл остановился, руки наконец выскользнули из карманов. Он развернулся к Ивану лицом, смотря прямым и бесстрашным взглядом.       — Здесь, — тихо сказал он. — Я впервые понял, что всё было другим. Ты. Я. Всё… до того, как я всё это задавил и сделал вид, что этого не было.       Иван не сказал ни слова.       Не мог.       Горло было переполнено всем тем, что он носил в себе годами — надеждой, болью, недоверием, тоской. Всё это лежало тяжёлым, нежным грузом в груди, готовым пролиться наружу при малейшем мигании.       Тилл тоже молчал.       И не нужно было говорить.       И потом — так естественно, так осторожно — они потянулись друг к другу.       Всего несколько сантиметров. Дыхание смешалось. Воздух между ними натянулся, тёплый и дрожащий. Иван приподнял лицо, не думая, глаза прикрыты, губы едва приоткрыты. Их носы почти соприкоснулись. Сердца летели в пустоту.       Взгляд Тилла скользнул к его губам.       И в тот миг, когда они должны были встретиться—       Тилл замер.       Иван тоже остановился, моргнув в недоумении. Он задержался ещё на секунду, будто думая, что Тиллу просто нужно время. Будто этот момент ещё мог случиться, если подождать.       Но Тилл не двинулся.       И тогда Иван медленно и неуверенно отстранился. Его выражение сложилось внутрь себя, как что-то хрупкое, смятое рукой. По лицу скользнула тень отвержения — почти незаметная, но не для Тилла. А для него это был удар в живот.       — Я… — голос Ивана был едва слышен. — Я сделал что-то не так?       Его глаза блестели слишком быстро, слишком сильно — словно он и ждал этого, но надеялся, что не случится.       — Ты ведь не хочешь этого… да?       У Тилла перехватило дыхание, в груди вспыхнула паника.       — Нет! — вырвалось мгновенно, слишком громко, слишком резко, он шагнул вперёд, словно сама дистанция причиняла боль. — Дело не в этом… я хочу этого. Боже, Иван, я хочу. Но…       Голос смягчился, будто застрял на грани сдержанности.       — Ты всё ещё под действием зелья, — сказал он. — Если я поцелую тебя сейчас, это останется навсегда.       Иван застыл.       Губы задрожали, ресницы опустились, скрывая слёзы, готовые пролиться.       — Значит… — его голос был тихим, ломким. — Ты не хочешь, чтобы это было навсегда?       Он пытался звучать нейтрально, но не смог. Это был голос, готовящийся к разбитому сердцу. Он уже прятался в себе, спина ровная, плечи втянуты — не от холода, а в защиту.       И именно это сломало Тилла.       Его лицо исказилось от беспомощной боли. Он не вынес бы этого — не смог бы видеть Ивана, всегда такого осторожного, всегда такого мягкого, пытающимся исчезнуть от стыда.       — Хочу, — выдохнул Тило отчаянно, делая шаг ешё ближе. — Хочу так сильно, что больно физически. Но я хочу, чтобы это было по-настоящему, Вани. Чтобы это было из-за меня. А не потому, что какое-то чёртово зелье обмануло твоё сердце, заставив думать, что я чего-то стою.       Дыхание Ивана сбилось — рваное, хрупкое.       Он опустил глаза, пытаясь скрыться, но было поздно — лицо уже выдавало его. Ресницы длинные, тёмные, влажные от собирающихся слёз. Нос слегка покраснел, в тон теплу, разлившемуся по щекам. Нижняя губа дрожала так мягко, что он выглядел до болезненного юным. Беззащитным.       Прекрасным — этой тихо трагической красотой, с которой Тилл никогда не умел справляться.       Первая слеза сорвалась, прорезав нежную дорожку по изгибу щеки. Она не упала в переноску с кроликом — Иван чуть повернул голову, и капля бесшумно коснулась тротуара.       Но Тилл увидел. Он увидел всё.       Как Иван пытался держать подбородок высоко, даже когда всё лицо смялось от боли «быть недостаточным». Как плечи дрожали от усилия сдержать рыдание. Как он молча спрашивал себя, что же с ним не так, если даже это — даже сейчас — слишком много, чтобы его могли захотеть.       И это почти разорвало Тилла пополам.       Сначала он растерялся, утешая торопливо, но мягче и тише.       — Эй, эй… нет, малыш, не… не плачь. Пожалуйста, Вани.       Иван не сказал ни слова. Но его молчание звучало громче всего на свете.       — Я хочу, чтобы это было по-настоящему, — повторил Тилл, теперь уже дрожащим голосом. — Настоящим, как все те воспоминания. Настоящим, как каждый раз, когда я смотрел на тебя и не знал, как назвать то, что чувствую, пока это едва не убивало меня.       Из груди Ивана вырвался тихий, прерывистый всхлип.       И Тилл сделал единственное, что мог. Он шагнул ближе, медленно, осторожно, словно приближаясь к испуганному зверьку, и протянул руку — не к лицу, не к губам, а к его шее.       И затем, с почтением, как будто давая клятву, наклонился и коснулся губами изгиба его затылка — мягко и нежно, задержавшись там.       Дыхание Ивана сбилось резко с надрывом.       Из горла вырвался звук — высокий, хрупкий, наполовину вздох, наполовину всхлип. Всё тело содрогнулось, будто его коснулась оголённая проволока. Колени едва не подогнулись.       Тилл отшатнулся в испуге.       — Подожди. Это…?       Иван застыл, густо покраснев так, что уши стали алыми. Глаза широко раскрытые, влажные, ошеломлённые. Рот приоткрыт, но ни звука не вырвалось. Он выглядел потрясённым. Совершенно разорванным этим моментом.       — Так, — пробормотал Тилл себе под нос, моргая, словно наступил на мину. — Учтено. Это… место.       Голос дрогнул, застряв где-то между паникой и чем-то едва слышно захвачённым.       Щёки Тиля горели — по-настоящему горели теперь — не только от смущения, но и от того восторженного толчка, пронзившего его, когда Иван отозвался так. Резкий, невольный звук. Дрожь. Реакция не просто эмоциональная — физическая, инстинктивная, необузданная.       Тилл с трудом сглотнул, слишком остро ощущая, как сердце забилось в бешеном ритме, как воздух вокруг стал горячим, как тепло опустилось низом живота — одновременно предупреждением и обещанием.       Он посмотрел на Ивана — тот всё ещё слегка дрожал, явно ошеломлённый, приоткрыв губы, а кожа вспыхнула огнём — и ему пришлось сдержаться, чтобы не сделать что-то невероятно глупое. Например, не проверить это место снова.       Вместо этого он сунул руки в карманы слишком резко, будто вбивая себя в землю, заставляя дышать. Но уши горели, а уголки губ предательски дёрнулись, стремясь к улыбке, несмотря на все его усилия удержаться.       — Да, — пробормотал он тише, словно занося в сейф, к которому точно собирался вернуться. — Определённо то место.       Кролик, не понимая, что происходит, попробовал его укусить в знак протеста.       А Иван?       Иван дрожал — отчасти смущённый, отчасти перевозбуждённый, отчасти от чего-то подозрительно похожего на счастье. Его обсидиановые глаза заблестели, губы приоткрыты, дыхание сбивчивое. Мягкий и ошеломлённый. Он застыл на месте, словно пытаясь не распасться на части по совершенно новой причине.       Тилл уже собирался что-то сказать — хоть что-нибудь — чтобы разрядить напряжение (или, может, наоборот, усилить его, он ещё не решил), когда—       — Вау. Вау.       Голос прорезал воздух, как гильотина.       Тилл и Иван дёрнулись, резко повернув головы на звук.       На вершине холма, в рамке закатного солнца, стояла Мизи. Руки на бёдрах. Улыбка от уха до уха.       — Наконец-то. Ну что ж, идиоты, долго же вы тянули!       Позади неё стояла вся их компания.       Словно они заранее организовали школьную экскурсию, чтобы стать свидетелями именно этого момента.       Хёна подняла обе руки, будто держала таблички с оценками.       — Это уверенные 9,8 по шкале эмоционально заторможенных идиотов. Только снимаю баллы за отсутствие поцелуя в губы.       — Я думал, мы даём им хоть какое-то личное пространство, — сухо заметил Акорн, поправляя маску. — Но, похоже, нет.       — Я давала им его, — отрезала Суа, скрестив руки. — Годы. Всё. С меня хватит. Они идиоты. Эта вечная тоска была невыносимой.       Хёнву стоял чуть в стороне, руки в карманах, выглядя… довольным. Но при этом немного грустным, словно он только что тихо убрал в сторону собственную мечту.       — Они хорошо смотрятся вместе, — пробормотал он мягко.       Позади него Лука стоял с самым яростно скривлённым выражением полного отвращения на лице.       — Невероятно, — автоматически произнёс он, крепче прижимая чёрного кролика к груди и глядя с презрением.       Тилл, с широко раскрытыми глазами, только прохрипел:       — Как… как долго вы все тут стояли?       — Достаточно долго, — протянула Хёна. — Мы пришли сразу после того, как ты поцеловал его в шею. Кстати — смело. Ты пропустил примерно пять уровней близости.       Иван издал высокий писк и закрыл лицо обеими руками.       — Я ненавижу всё, — простонал он.       — А мне кажется, это мило, — весело сказала Мизи, подпрыгивая на пятках. — И вообще пора уже. Я чуть не начала шипперить тебя с Хёнву назло.       — Аналогично, — тихо пробурчала Хёна.       Хёнву поднял руку:       — Я не возражаю.       Тилл выглядел так, словно хотел провалиться сквозь землю.       Но потом — чтобы всё стало ещё хуже — вперёд вышел Сейн.       Он сверлил взглядом, скрестив руки и стиснув зубы. Вся его аура кричала: дикий кот, готовый цапнуть.       — Иван, — произнёс он натянутым голосом. — Я рад, что ты счастлив. Правда.       Тилл сузил глаза.       Сейн продолжил резким тоном:       — Но чтоб ты знал — я говорил серьёзно. Я не собираюсь сдаваться. Я собираюсь узнать тебя по-настоящему. Как друга.       Иван ошеломлено выглянул сквозь пальцы.       Тилл издал протестующий звук, но его заглушил сбившийся вдох Ивана.       — Сейн… — выдохнул он.       Сейн небрежно отвернулся, с видом пренебрежения.       — Просто убедился, что твой парень не расслабился слишком и снова не скатился в своё обычное слепое тупоумие.       — Я не…! — возмутился Тилл.       — Ещё как, — сказали несколько голосов в унисон.       Тилл тяжело вздохнул, потерев лицо.       — Вы все — угроза обществу.       — И всё же, — сухо заметила Суа. — Вот мы здесь. Поддерживаем тебя. Ну… некоторые из нас.       Иван оглядел всех этих нелепых, хаотичных, но до глубины души заботливых друзей. И несмотря на смущение, зелье, путаницу, прошлое…       Он чувствовал себя любимым.       Цельным.       Может быть, даже дома.       Тилл, всё ещё косясь на Сейна и Луку, протянул руку и крепко сжал ладонь Ивана.       И на этот раз Иван не колебался.       Его пальцы сомкнулись вокруг руки Тилла так, словно это было самым естественным в мире.