Real
30 августа 2025 г., 19:49
Тилл и Иван оказались спрятаны в тихом зелёном уголке мира, всего в нескольких кварталах от квартиры — на небольшом холме, где трава не стриглась уже несколько недель и пахла так, как пахнет только летняя трава. Дикие цветы пробивались сквозь неровные пучки, неподалёку лениво жужжали пчёлы, а высокие деревья склонялись над ними, пропуская сквозь листву послеобеденное солнце, дробя его в золотые осколки, которые танцевали по их вытянутым ногам, будто конфетти от беззвучного праздника.
С собой они принесли следы трагической гибели завтрака: дешёвый пластиковый плед с выцветшими мультяшными зверюшками, набор пакетов из магазина с едой «на запас» и два напитка рядом — жестяную банку яростно горького чёрного кофе для Тилла и подозрительно розовый клубничный милкшейк Ивана, который уже начал покрываться испариной от жары.
Между ними лежали сэндвичи. Или то, что можно было бы с большой натяжкой назвать сэндвичами, если обладать безмерным великодушием и крайне низкими стандартами. Хлеб был неровный, одна из корок смялась до неузнаваемости, а начинка — если это вообще можно было так назвать — предательски съехала вбок. Один сэндвич вовсе сдался и вывалился из обёртки, похожий на депрессивного слизняка.
Тилл смотрел на них с выражением глубочайшего личного предательства.
— Ладно, — мрачно объявил он, окидывая хаос тяжёлым взглядом. — Клянусь, я не специально всё испортил.
Иван, уже доедавший третий сэндвич, поднял глаза, с набитым ртом улыбаясь так, словно вкушал нечто, благословлённое богами.
— Они идеальные.
Тилл посмотрел на него обречённо.
— Вани…
Иван откусил ещё, совершенно невозмутимый.
— Всё равно на вкус как старание.
— Ты говоришь так только потому, что я их сделал.
— Именно.
Тилл простонал в отчаянном недоумении и рухнул назад на плед с грацией мёртвой морской звезды, закинув руку на лицо в знак безысходности.
— Ненавижу, что ты такой, — пробормотал он, хотя уголки губ предательски выдали сдерживаемую улыбку.
Иван усмехнулся, потянулся к соломинке и сделал глоток клубничного милкшейка, устроившись рядом с тихим, довольным вздохом, а его плечо легко коснулось плеча Тилла.
Он даже не притронулся к настоящей еде — кусочкам жареной курицы, рисовым шарикам и нарезанным фруктам, что тихо прикупил в магазине на всякий случай, зная Тилла. Ведь для него даже простой сэндвич был равен катастрофе. Но Иван не возражал. Никогда не возражал. Если бы Тилла протянул ему камень с надписью «обед», выведенной маркером, он съел бы его с той же улыбкой.
Потому что это что-то значило.
Даже если Тилла пока не понимал всей глубины.
Долгое время они не говорили. Город шумел где-то внизу, а над ними листья шептали тайны на языке, которого никто из них не знал. Ветерок прошёл сквозь деревья — тёплый, немного сонный — и тронул пряди волос на лбу Тилла.
Рука Тилла медленно опустилась.
И когда его пальцы коснулись руки Ивана, он не отдёрнул её.
Наоборот, осторожно начал чертить маленькие, неуверенные круги по его костяшкам. Движение было неловким, чуть сбивчивым и нерешительным, словно он не был до конца уверен, что имеет на это право. Но Иван не шелохнулся. Просто застыл, позволяя моменту дышать.
Тилл сглотнул, щёки залились румянцем, но он продолжал. Его пальцы скользили по руке Ивана, будто пытались вырисовать невидимую фигуру. Форму, которой он ещё не знал названия.
Иван бросил на него взгляд краем глаза, сердце болезненно сжалось в горле.
Выражение лица Тилла скрывалось за рукой, но Иван видел напряжение в его челюсти, нервное движение губ, плотно прижатых друг к другу — словно он не знал, был ли сейчас храбр или совершал ошибку.
Но он не отстранялся.
И Иван тоже не стал.
Их пальцы оставались слегка переплетёнными. Воздух густел от чего-то безымянного, но нежного, уязвимого так, как ни один из них никогда не умел быть. Пластиковый плед шуршал под ними, нагреваясь на солнце, где-то поблизости собака дважды залаяла и снова стихла.
Иван уставился в ярко-голубое небо и тихо пробормотал:
— Тилл?
— А? — донёсся приглушённый, чуть охрипший ответ.
Иван слабо улыбнулся.
— Мне нравится это.
Тилл замер. Его рука остановилась на секунду, а потом снова начала мягкие движения, теперь ещё медленнее.
— …Да, — пробормотал он голосом мягче, чем Иван когда-либо слышал. — Мне тоже.
И на этом всё.
Без поддразниваний. Без притворств. Просто они. Просто этот момент.
Пятно травы, усыпанное солнечными бликами. Наполовину съеденные сэндвичи. Потеплевшее клубничное молоко и горький кофе, так и оставшийся нетронутым. Ритмичное касание пальцев о пальцы, словно начало мелодии. И пугающе-хрупкая, но светлая возможность того, что это может стать новым ритуалом.
Чем-то простым.
Чем-то только их.
Солнце уже чуть опустилось, заливая склон мягким жёлтым светом, вытягивая длинные и мягкие тени по траве. Шорох листвы наверху стих, будто деревья задержали дыхание, а привычный городской шум превратился в далёкий гул. Всё стало медленнее. Теплее. Будто сам мир успокаивался.
Иван повернул голову и замер.
Тилл уснул.
Редко удавалось видеть его таким тихим. Но сейчас — с закрытыми глазами, чуть приоткрытыми губами, с лицом, свободным от острого сарказма и колких граней, что он носил как броню, — он казался совсем другим. Мягким. Уязвимым. Человечным в той мере, в какой Иван всё ещё учился верить, что имеет право это видеть.
Ресницы ложились длинными тенями на щёки, а брови, обычно сведённые то в раздражении, то в самодовольном вызове, наконец расслабились. Но усталость была заметна. Тёмные круги под глазами выглядели ещё глубже в этом дневном свете, а в его неподвижности ощущалась тяжесть. Не просто усталость, а истощение. Целая неделя ревности, сомнений, бурного молчания и притворного равнодушия… оставила свой след.
Грудь Ивана болезненно сжалась. Осторожно он изменил хват, сильнее обхватывая ладонь Тилла.
И на миг его охватило паническое чувство. Будто этот крошечный, невинный момент — что-то, чего ему не должно быть дозволено.
Но Тилл всё ещё был рядом. Всё ещё дышал рядом. Всё ещё держал его руку в ответ.
И никто не отдёргивал её.
Он и правда здесь.
Эта мысль ударила тихой силой. Настоящей, осязаемой. Не частью любовного заклинания и не горячечной фантазией, сотканной из тоски. Просто Тилл — тёплый, рядом, на прогретой солнцем траве, с их переплетёнными пальцами, будто так и должно быть.
Иван смотрел на него так, словно наблюдал за чудом, медленно раскрывающимся у него перед глазами, и боялся, что слишком резкий вздох или моргание разобьют его. И всё же… чем дольше он смотрел, тем больше страх отступал, вытесняемый чем-то мягким. Надеждой, может быть. Или хрупким началом веры.
Это реально.
Разум ещё пытался спорить. Дюжина шёпотов сомнений цеплялась за углы мыслей, словно паутина: Это не продлится долго. Ты недостаточен. Он проснётся и пожалеет.
Но та часть его, что годами выживала на крошках внимания — всегда отдавая и никогда не прося — теперь была тише. Менее напуганной. Менее отчаянной.
Потому что никто не просил Тилла остаться. Никто не превращал это в вынужденный выбор.
Он сам выбрал и остался.
И сейчас спал рядом с Иваном с той беззаботной доверчивостью, которая говорила: Мне с тобой безопасно. И тебе со мной тоже.
Иван медленно вдохнул, воздух был сладок запахом нагретого солнцем клевера и лёгким ароматом магазинного кофе. Он поднял взгляд сквозь листву над ними и увидел, как золотой свет просачивался сквозь ветви, ложась ореолом и рисуя мягкие узоры на руке и щеке Тилла.
Сердце Ивана болезненно сжалось. Не от боли, но от чего-то похожего на почтение и на преданность.
Слишком долго он прятался за улыбками, наполнял тишину бодростью, лишь бы никто не заметил, что внутри он просто хотел быть нужным. Он никогда не ждал, что его будут любить в ответ. По-настоящему. И уж точно без условий и подвоха.
Но теперь…
Теперь его руку держали. Тёплую, настоящую. Рядом был человек, который лежал здесь не из жалости и не из чувства долга, а потому что сам этого хотел.
Иван опустил взгляд на их переплетённые пальцы.
Большим пальцем он медленно обводил линии длинных пальцев Тилла, будто хотел выучить их наизусть. И даже если страх всё ещё давил где-то под рёбрами, внутри начинало раскрываться что-то новое.
Это не была уверенность.
Но было чертовски близко.
Впервые за, казалось, целую вечность Иван пытался. Сам, без чьих-то уговоров — пытался поверить, что, может быть, он достоин этого. Достоин всей этой суматохи, усилий, неловких сэндвичей и сонных пальцев, скользящих по его руке.
Он пытался верить тихо, мягко. Как свет, просачивающийся сквозь листву: не сразу, не ослепительно, а постепенно… мягко и тепло там, где ложился.
Иван сглотнул, подавляя ком в горле. Потом, пока не утратил смелость, чуть наклонился и коснулся лбом виска Тилла — совсем легко, чтобы не разбудить.
— Спасибо, — прошептал он, тише ветра.
Голос дрогнул. Он попробовал снова.
— Спасибо, что выбрал меня в ответ, — даже если был не обязан.
И просто… остался.
Смотрел на то, как поднимается и опускается грудь Тилла, слушал ровный ритм дыхания, как колыбельную, написанную только для него, и позволил себе это почувствовать. Любовь. И её абсурдную, но настоящую реальность. Не идеальную, не самую надёжную, но достаточную.
И впервые это не казалось чем-то чрезмерным.
Впервые он позволил себе подумать: Может, я смогу. Может, мне разрешено это иметь.
И даже если завтра вера дрогнет, даже если сомнения вернутся…
Сейчас, здесь, с низким солнцем и рукой Тилла в своей…
Иван верил достаточно.
Облака лениво плыли по бледно-голубому небу, медленные тени скользили по мягкой зелёной траве. Ветерок был ровно настолько сильным, чтобы пошевелить листву над ними, ровно настолько, чтобы разогреть кожу Ивана лёгким теплом.
Тилл не двигался.
Он оставался устроившимся рядом, дыхание было ровным и неглубоким, одна нога перекинута через Ивана, а его серые волосы, в хаотичном беспорядке, щекотали Ивану челюсть. Иван давно перестал делать вид, что не следит за ним во сне. За тем, как поднимается и опускается грудь Тилла. За тем, как ресницы чуть дрожат, когда меняется ветер. За тем, как губы приоткрываются ровно настолько, чтобы выглядеть опасно соблазнительными.
Сердце Ивана уже двадцать минут кувыркалось в диком ритме.
Он не смел пошевелиться.
Момент казался слишком хрупким — словно любое движение разобьёт сон, каким-то чудом ставший его реальностью.
Но вдруг Тилл издал звук.
— М-м-х… тепло…
Это был почти шёпот, сонный, и смазанный. Иван наклонил голову, чтобы посмотреть вниз.
И тут—
С решимостью одержимого Тилл уткнулся лицом прямо в его грудь, с голодной уверенностью, будто это было его законное место.
И он не просто прижался — он вжался в Ивана, как кот, решивший присвоить себе любимую подушку.
Иван напрягся, мгновенно превращаясь в сигнал тревоги «красный код» — каждая клетка тела вопила.
— Ч-что?? — сорвалось у него. — Тилл…?
— М-м-м… такой мягкий… — донёсся приглушённый, благоговейный ответ, за которым последовало довольное мурлыканье, когда Тилл зарылся глубже в его свитер. — Хочу остаться здесь навсегда…
Иван превратился в статую.
Что.
А потом.
А потом рука Тилла зашевелилась.
Иван почувствовал, что душа мгновенно покинула его тело.
Рука обвила его крепче, пальцы нащупали мягкий изгиб его груди — нажали, сжали, словно проверяя, можно ли распушить особенно упругую подушку.
Иван едва не умер.
Его спина выгнулась в паническом порыве, дыхание сбилось в горле.
— Т-Тилл!?
В ответ только тихое посапывание.
Он спал. Счастливо, безмятежно — и при этом бессовестно лапал Ивана, словно это было естественно, как дыхание.
Иван на мгновение замахал руками в полном отчаянии, не зная, что делать с руками, сердцем и всей своей жизнью. Наконец он ухватил блуждающую руку Тилла, отчаянно пытаясь остановить её от дальнейших подвигов. И только когда выдохнул с облегчением—
Тилл, всё ещё спящий, издал недовольный звук и с поразительной сноровкой переплёл их пальцы, словно заключая сделку.
Иван лежал, широко раскрытыми глазами глядя в пустоту, их переплетённые руки были зажаты между их грудными клетками. Всё его тело излучало жар.
Он чувствовал, как лицо Тилла прижимается к нему. Как изгиб его губ слегка касается ткани свитера. Как нога лениво заброшена на него, оставляя за собой привычный, успокаивающий вес. Как низкий, бессознательный звук удовольствия срывается с губ Тилла, когда тот устраивается ещё ближе.
Мозг Ивана тихо вспыхнул.
Он мог бы двинуться. Должен был двинуться. Должен был отстраниться, разбудить его, провести чёткую границу. Быть ответственным. Быть разумным. Быть взрослым.
Но вместо этого…
Он растаял.
Потому что это был Тилл.
А Иван — тот самый Иван, который смирился с тоской задолго до того, как вообще поверил, что кто-то прикоснётся к нему так — никогда не смог бы ему отказать.
Даже если это оставляло его смущённым, заливающимся краской от ушей до кончиков пальцев.
Даже если его грудь всё ещё использовали как подушку для сна и, похоже, как антистресс-мяч.
Даже если мысли, переполнявшие его сейчас, были далеки от святости.
Он вздохнул обречённо, но с улыбкой, и свободной рукой осторожно обнял плечи Тилл, чуть сдвинувшись, чтобы тому было удобнее устроиться.
— …Ты невозможный, — прошептал он, проводя пальцами сквозь его волосы. — Ты меня однажды до инфаркта доведёшь, знаешь?
Тилл не ответил. Разве что ещё сильнее прижался, если это можно было считать ответом. Его дыхание согревало участок на вороте свитера Ивана, ровное и довольное.
Иван снова поднял взгляд к небу, лицо всё ещё горело, но улыбка смягчилась. Паники больше не было.
Потому что это? Это был Тилл — без маски, инстинктивный и до абсурда нежный даже во сне.
И, как ни странно… это тоже было любовью. Не в громком признании. Не в идеальных словах. А в цепких руках, в тяжёлом дыхании сна, в пальцах, которые всегда, всегда находили его.
И Иван понемногу неловко начинал верить, что он этого заслуживает.
И даже если он до сих пор вспыхивал с головы до ног каждый раз, когда Тилл прикасался к нему так, он не отстранялся.
Никогда не отстранялся.
Потому что глубоко внутри, как бы он ни переживал и ни сомневался—
Он хотел, чтобы Тилл остался.
И всегда будет хотеть.
***
Всё началось с вздоха — долгого, сонного выдоха прямо в грудь Ивана и горячего дыхания, которое пробивалось сквозь слои хлопка и будто оседало прямо в его душе. Иван лежал неподвижно, парализованный и ошарашенный, казалось, целые часы (на деле: минут десять). Его сердце уже давно вело войну, пытаясь пробить дыру в рёбрах. Мысли перестали складываться в слова, превратившись в зацикленное шипение: о боже, о боже, о боже— —и тут Тилл пошевелился. Не отстранился. Нет. Прижался ближе. Как кот, требующий дань, Тилл обвил руками его талию, уткнулся лицом в грудь, а обе ладони беззастенчиво возобновили своё дерзкое поклонение мягким, упругим мышцам Ивана. — Мммх… — с благоговением вздохнул Тилл, звуча абсолютно довольным. — Моё… Иван едва не прикусил себе губу насквозь. — …Мои подушки… не Сейна… не Луки… — продолжал бормотать Тилл, пьяный от сна и откровенно собственнический. — Никто больше не может к ним прикасаться… Пальцы снова сжали. Потом начали мять, будто он буквально пытался взбить их до идеальной плотности для сна. Иван издал тонкий, задушенный звук. — Разве что Иван, — добавил Тилль, зарываясь глубже, совершенно не осознавая хаоса, который оставлял после себя. — Но только он… Они мои… идеальные… мягкие… Сжать. Стиснуть. Пощупать. Иван ясно почувствовал, как душа покидает его тело. Свитер задрался. Кожа горела, подставленная под сонное, беспощадное вторжение рук, не знавших пощады. Он пытался дышать ровно, но каждое прикосновение посылало через него новый разряд смущённого электричества. Он не знал, хотел ли он расплакаться, закричать или провалиться сквозь землю. Его лицо напоминало картину: нежный румянец, заливающий щёки и уши, влажный блеск в широко раскрытых, стеклянных глазах. Губы приоткрытые, дрожащие, слишком полные и красивые, чтобы быть настоящими. Ресницы дрожали, дыхание всё время сбивалось, будто сам мир шептал ему на ухо что-то скандальное. Он выглядел как жертва на обложке запретного любовного романа — такого, что Лука читал бы тайком по ночам и днём высмеивал. И всё же — Тилл продолжал лапать. Иван ощущал каждое жадное сжатие его пальцев, слышал, как Тилл счастливо вздыхает у него на груди, будто больше ничего не существовало, будто именно это — его тело, его тепло, его грудь — было святилищем. И вот наконец чары рассеялись. Тилл пошевелился. Ресницы дрогнули. Он слегка сдвинулся и медленно моргнул, уставившись в небо. — …Мнх? Всё ещё уткнувшись в грудь Ивана. Всё ещё держа его так, будто это сонный дракон с обожаемым кладом. Иван моргнул вниз на него — глаза блестели, губы дрожали, дыхание сбивалось, щёки были цвета спелой вишни. Взгляд Тилла сфокусировался. И застыл. Одно сердцебиение. Другое. Прежде чем осознание сбило его, как грузовик. Он посмотрел на свою руку — всё ещё сжимающую грудь Ивана — а потом на самого Ивана, раскрасневшегося, с влажными глазами, с выражением, будто его полностью растоптали. — О бог ты мой… Душа Тилла рухнула прямо в колени. Он отдёрнулся так резко, будто дотронулся до оголённого провода, и вскинул руки вверх, словно его застукали на федеральной облаве. — Я… Я… Блять…!! Иван всё так же молчал. Он только смотрел на него, как фарфоровая кукла, которую опрокинули с полки. Тилл запутался в пикниковом пледе. — Я спал!! Я не хотел… Я не знал… Я имею в виду, я хотел, но неосознанно…! Дыхание Ивана дрогнуло. Он прошептал, едва слышно: — …Ты назвал их подушками… Тиллу захотелось умереть на месте. Он рухнул на колени в ужасе. — О боже, я действительно это сказал. Я сказал это. Да что со мной не так— А потом его голос сорвался на жалобный всхлип. — Я лапал тебя. Я реально лапал тебя. Во сне. Как какой-то извращенец. Я… мои руки жили собственной жизнью…! Я сам им завидую — что со мной, мать его, не так?! Но Иван не двигался. Он всё так же сидел, абсолютно неподвижный, руки сложены на коленях, будто он держал в пальцах последние обрывки собственного достоинства. Его ресницы блестели от влаги, щёки горели, выражение — растерянное и дрожащее, и такое до боли красивое, что у Тилла сжалось сердце. Но не только красивое. Горячее. Милое. До невозможности эротичное. Его губы чуть приоткрыты, полные и дрожащие, глаза расширены от смущения, яркий румянец ползёт вниз по шее, скрываясь под воротом свитера. Он выглядел так, будто его только что целовали до потери дыхания, а он отчаянно пытался сделать вид, что не получил от этого удовольствия. Его грудь всё ещё тяжело вздымалась от смятения, вся мощная фигура напряжена, готовая треснуть под этим грузом в любую секунду. У Тилла коротнуло художническое сознание. Он рисовал Ивана всяким — сонным Иваном, злым Иваном, с натянутой улыбкой, поющим, с взъерошенными волосами, кусающим клубничный лед, чихающим… но такого Ивана он не рисовал никогда. Не этого раскрасневшегося, с влажными глазами, доведённого до отчаяния, смущённого до кончиков пальцев Ивана, который в одно мгновение выглядел готовым ударить тебя, а в другое — растаять в твоих руках. Эта абсолютно растрёпанная, растоптанная, совершенно беспомощная мимика… его влажные ресницы, приоткрытые губы, румянец, лёгкая дрожь… Святые небеса. Глаза Тилла расширились, а мозг заорал: это нужно нарисовать. Ему нужно это запечатлеть. На бумаге. Углём, тушью, всеми возможными материалами. Нужно увековечить выражение Ивана после этого нелепого лапания. Он достанет лучшую бумагу — тяжёлые кремовые хлопковые листы, которые берег для шедевров. В ряд выстроит свои маркеры — эти дорогущие реликвии — достанет самые гладкие линеры, самые мягкие кисти для растушёвки, и сделает целый альбом, если понадобится. По одному выражению на страницу, в самом дорогом скетчбуке, который он хранил для редких вспышек вдохновения. Для выставочных работ, для высокой концепции галереи работ. Это? Это было выше всякой галереи. Он достанет свои лучшие ручки. Японский набор лайнеров с идеальной чувствительностью к нажиму. И цветные карандаши, чтобы передать тот самый румянец на щеках Ивана. Нежно-розовый с лавандовыми оттенками. «Лица Нави» — вот как он мог бы это назвать. Галерея выражений, любовно нарисованных по памяти, с маниакальной точностью в каждой детали. Но именно этот — этот конкретный — станет центральным экспонатом. Венцом коллекции. Pièce de résistance. Тем самым рисунком, что держат под подушкой и достают лишь тогда, когда чувствуют себя извращённым мерзавцем, достойным кары богов за непристойность, но готовым рискнуть небесным судом ради ещё одного взгляда на это лицо. Но он никому его не покажет. Абсолютно никому. Это принадлежало ему. Его Иван. Его коллекция пойманных мягких румянцев, смущённых вспышек и дрожащих выражений стеснительной, разбитой красоты. Тилл охранял бы этот альбом как государственную тайну, как проклятое золото, как хранилище ядерных кодов и чести Ивана в одном хрупком переплёте. Он запер бы его в ящике. Нет — в двойном, с паролем, спрятанном за фальшстеной. Завёрнутым в ткань и запаянным в пластик. Может, даже освящённым у священника, на всякий случай? Никто не заслуживал его видеть. Даже под страхом смерти. Особенно этот снисходительный ублюдок Лука, который наверняка бы поднял бровь, сделал вид, что ему всё равно, а потом ухмыльнулся бы и предложил миллион вон за то, чтобы только одним глазком взглянуть. Даже если бы добавил ещё два миллиона, лимитированное издание скетчей и все художественные материалы во вселенной. Тилл скорее умер бы. Он никогда не позволил бы Луке увидеть Ивана таким. Или Сейну. Никому! Даже если бы ему предложили пять планет, Тилл с гневной решимостью захлопнул бы альбом. «Ты этого не достоин. Ты даже понять не способен». Потому что дело было не только в рисунке. Не только в том, насколько нелепопривлекательным и возмутительно милым выглядел Иван — раскрасневшийся, с широко распахнутыми глазами, подавленный избытком нежности. Дело было в том, что Иван никогда не смотрел так на кого-то ещё. Это был миг Тилла. Его дар, его проклятие и его высшая привилегия. То лицо — беспомощное, с розовыми щеками и затуманенным взглядом — не принадлежало миру. Оно принадлежало ему. И он сохранит его. Навсегда. В ручке, туши, графите и крови, если придётся. (Ладно, может, не в крови. Но он бы об этом задумался.) Господи. Ему конец. Дыхание сбилось. Убил бы его Иван, если б он снова попросил попозировать так? (Скорее всего.) …А вдруг позволил бы? (Может быть…) Его мозг загудел, как одержанный механизм. А что если — только если — ему удастся уговорить Ивана на новые рисунки? Что если получится мягко, уважительно — ладно, наверное, не очень уважительно — попросить разрешения нарисовать его обнажённым? Его мысли рухнули в пропасть. Иван на белых простынях, раскрасневшийся и обнажённый, с тем самым дрожащим выражением и влажным взглядом из-под ресниц, плохо прикрывающийся руками и сверкающий так, будто Тилл только что совершил смертный грех — да, Боже, да— Тилл зажал лицо ладонью и застонал. Я ебанутый извращенец. Потому что что с ним, мать его, не так? Он только что лапал своего лучшего друга (влюблённость, смысл жизни, объект обожания — называй как хочешь) во сне и сжал его грудь так самодовольно, как довольный кот, что Иван выглядел, словно затравленная девица. И вместо того чтобы извиниться по-человечески, Тилл в мыслях уже составлял целую арт-серию на эту тему. Он был угрозой. Фриком. Возбуждённой маленькой катастрофой. И худшее? Он даже не жалел. Потому что Иван всё ещё не убежал. Всё ещё не ударил его. Всё ещё не сказал «нет». Вместо этого он сидел — униженный, очаровательный и красный, с пальцами, сжатыми на коленях, с влажными ресницами, дрожащими губами… и сказал: «Только если это ты». И Тилл поклялся, прямо тогда и там, что будет рисовать этот взгляд до конца времён. Может, не сегодня. Может, не при Иване, чтобы тот не видел, как он пускает слюни. Но скоро. Очень скоро. Может быть, когда они вернутся домой.***
Иван не злился. Он просто чувствовал себя… перегруженным и, может быть, чуть-чуть смущённым. Его лицо — то самое, что так часто сияло улыбкой, смехом, с этим фирменным кривым жемчужным зубиком на виду у всего мира, то самое обычно спокойное лицо — теперь превратилось в идеальный, смятённый хаос. Глаза блестят и широко распахнуты, губы приоткрыты в растерянности, а щёки горят румянцем, который свёл бы художника с ума, пытавшегося его передать. Его грудь всё ещё поднималась и опускалась слишком быстро, а пальцы дрожали на коленях. Такой до боли красивый. И может быть… Может быть, он не злился именно потому, что это был Тилл. Потому что даже сейчас, после всего, что случилось, Тилл заметил крошечную дрожь улыбки. Едва заметное движение в уголке губ — неуверенное, но настоящее. — …Ты позволил мне это сделать, — прошептал Тилл, почти в ужасе. — Почему? Иван моргнул, ресницы дрогнули. Его голос прозвучал тихим, маленьким, и до безумия несправедливым: — …Ты был тёплым. Тилл сломался. Он рухнул назад на плед с протяжным стоном, закрыв лицо обеими руками. — Ты всегда позволяешь мне абсолютно всё— Иван отвёл взгляд, покраснев. — Только если это ты… И, вероятно, в этом и крылась наибольшая опасность. Потому что когда дело касалось Тилла — его безрассудных рук, его дерзких слов, его стыдных поступков — Иван никогда не отстранялся. Он позволял себя трогать, смущать, присваивать — потому что Тилл хотел его. А где-то глубоко, под всем этим румянцем, заиканием и стыдом— Иван хотел быть желанным. Даже если от этого он становился красным месивом со слезами на глазах. Особенно если это был Тилл. Тилл сидел в ошеломлённой тишине, лицо горело так ярко, что он был почти уверен: этим жаром можно было бы запитать небольшой город. А Иван всё ещё сидел рядом, розовый, с затуманенным взглядом, словно трагическая дева, которую только что опорочили и которая теперь пытается вспомнить, как дышать. Его губы приоткрылись. Закрылись. Потом снова приоткрылись. — …Ты назвал их подушками, — повторил он мягко, словно осторожно тыкал в ту же рану, проверяя, дёрнется ли Тилл снова. Тилл издал предсмертный звук. — Прошу. Пожалуйста, не напоминай. — Я даже не знал, что тебе нравятся… грудные, э-э-э… ну, мои конкретно, — пробормотал Иван, наклонив голову с нарочитой невинностью, хотя уголок губ дёрнулся в почти-улыбке, а зубок слегка выглянул. — Иван. — Они ведь даже не такие уж мягкие, — пробормотал Иван, неуверенно глядя вниз на себя. Его руки — такие изящные и опасные — теребили край свитера, а потом вдруг сжали ткань на груди, будто он проверял гипотезу. — Правда? Тилл простонал всем телом и завалился на спину в траву, будто его застрелили. — О боже. Иван осторожно заглянул на него, широко раскрыв глаза. — …Ты в порядке? — Нет, — простонал Тилл, закинув руку на лицо, словно барышня в беде. — Я же просто обнимал тебя. Это нормально. Миленько. Мы обнимаемся. Но я лапал тебя, как… как… да я сейчас взорвусь. — Ты спал… — Я трогал тебя во сне и ещё имел наглость объявить своё право на тебя! Это только хуже делает! И «хуже» было мягко сказано, потому что Тилл слишком хорошо помнил сон: Иван с его мягкими, снежно-белыми булочками — да, именно булочками, так решила логика сна — устроился у него в руках, а Лука, Сейн и прочие недостойные поклонники смотрели из-за стеклянной перегородки, как из клетки, с завистью и текущей слюной. Сонный Тилл самодовольно встретился с ними взглядом, яростно сжимая в руках свои драгоценные подушко-булочки и рыча: Моё. Смотреть можете, трогать — нет. Хотя, знаете что, я только что решил: и смотреть вам тоже нельзя! И теперь он проснулся. А булочки оказались настоящими. Иван снова моргнул. — …Ты правда считаешь, что моя грудь стоит того, чтобы объявлять на неё права? — Иван, пожалуйста— Иван, этот дьявол, прикрыл рот рукавом, но уголки чёрных, как обсидиан, глаз предательски сморщились. Он хихикал. Розовый, смущённый, будто загнанный в угол — и всё равно хихикающий. У него явно было преимущество. Этот тихий смех, тёплый и настоящий, заставил Тилла захотеть закричать прямо в солнце и растаять в лужу униженной жижи. Он выглянул сквозь пальцы. — Ты ведь никогда мне этого не простишь, да? Иван покачал головой, всё ещё посмеиваясь в рукав. Но несмотря ни на что, несмотря на жгучий стыд, Тилл не мог не восхищаться им. Потому что, чёрт возьми, Иван был прекрасен в этот момент. Он всё ещё сидел, съёжившись, прижимая рукава свитера к груди, словно скрывал поруганную добродетель, лицо всё так же горело от смущения. Ресницы влажные, щёки пылают, губы чуть приоткрыты, будто он ещё не отошёл от недавнего. Воротник формы смят, свитер чуть задрался, а глаза… господи, его глаза… мягкие, влажные ониксы, искрящиеся еле сдерживаемой нежностью. Это сводило Тилла с ума. Ему хотелось нарисовать его. До дрожи. Ему отчаянно хотелось сделать тот альбом. Не для мира. Для себя. Тот альбом был бы для него. Только для него. И снова, может быть — может быть — он смог бы нарисовать Ивана обнажённым. Так, сдержанно и, э-э-э, художественно: с драматическим светом и полотенцем. Или без полотенца. Во имя науки. Для художественного изучения. Ну, сами понимаете, анатомия. Тилл резко остановил поток мыслей и снова шлёпнул обе ладони себе на лицо, простонав в них. — Пиздец, я извращенец. Иван, сбитый с толку внезапным срывом, невинно моргнул. — Я что-то сказал? — Нет, — пробормотал Тилл в ладони. — Ты просто существуешь. Иван склонил голову набок, не понимая, насколько опасной стала эта лёгкая, дразнящая улыбка на его губах. — Ну… это ведь ты мечтал о моей груди. Он и правда выглядел таким мягким: щёки всё ещё трогала краска смущения, глаза затуманены остатками недавнего волнения, даже после того, как он успел поддразнить. В нём цеплялась тихая уязвимость, будто он собирал каждую каплю мужества только ради того, чтобы сказать это. И он сказал. Так тихо, что едва долетело до ушей Тилла. — …Мне это не было неприятно. Тилл замер, будто ему прострелили душу. Лицо Ивана вспыхнуло ещё сильнее, чёрные, как обсидиан, глаза упрямо опущенные вниз, руки всё так же сжимали рукава, словно он ждал удара. — То есть… я был удивлён, да, я запаниковал и всё такое, но… мне это не… не было противно. Или что-то в этом роде. Солнце само будто остановилось в небе. Тилл издал слабый, захлёбывающийся звук. Иван тогда улыбнулся. По-настоящему улыбнулся. Той мягкой, тихой, неуверенной улыбкой, что робко расцветала на его губах, как будто он и сам не понимал, насколько красив в этот миг. Тилл не выдержал и застонал, глядя на него. — Это так нечестно. Снова воцарилась тишина, жужжащая под кожей, как нечто, что отчаянно хотело стать большим. А потом — смех. Настоящий, сбивчивый, спутанный, как их дыхание, словно они вращались друг вокруг друга. Когда трава начала убаюкивать их в послесмеховой тишине, когда послеобеденное солнце согревало кожу, а цикады трещали, будто писали мелодию их хрупкому мирному договору, Тилл снова улёгся на спину, раскинув руки, будто сдавался самой земле. Иван всё ещё сидел рядом, с румянцем на щеках и в лёгком оцепенении, пытаясь переварить этот момент. Но боги мира оказались жестоки. Звонкий голос разрезал тишину, как взрыв конфетти в пустой библиотеке. — О боже, они обнимаются! Я знала! Иван вздрогнул так сильно, что едва не скатился с пледа, прижимая свитер к груди как броню. Тилл же взвился, как солдат под снайперским обстрелом: глаза- аквамарины бешено метнулись, а в них — ярость и тревога. Неподалеку, на тропинке у поля, стояла Мизи и сияла, словно поймала живых фей в банку. На ней был вызывающе яркий кроп-топ цвета подсолнуха, светящийся даже в пятнистом солнечном свете, в одной руке огромный пакет со снеками, а другая показывала знак мира. Она буквально искрилась. Рядом стояла Суа — безупречная, как всегда, в лёгком белоснежном сарафане, развевающемся на ветру так, будто он снят в рекламе духов. Но выражение лица у неё было такое, будто она застала клоунов в самый неподходящий момент, и при этом выглядела так, словно это они прервали её свидание, а не наоборот. — Привет, ребятки~! — защебетала Мизи, подпрыгивая к ним с сияющей улыбкой. — А-а-а, я помешала вашему романтичному пикнику с поцелуями? — Мы не…! — начал Тилл, голос его подскочил на несколько октав и надломился посередине, словно умирающая птица. Он осёкся на полуслове, потому что… ну какой смысл? Всё, их застукали. Конец. Копай яму и ложись. Он глянул на Ивана — с расширенными глазами, пылающего, с рукавами, натянутыми на дрожащие пальцы, словно на испуганную викторианскую девицу, — и почувствовал, как сердце сжалось так, что даже его самого удивило. Он не хотел, чтобы Иван снова начал зацикливаться. Не сейчас. Не с его бесконечными мыслями, извинениями и всеми этими тихими способами, которыми он отказывал себе в праве на счастье. Поэтому Тилл выдохнул. — Нет, вообще-то… да, — сказал он, голос стал ниже, твёрже, хоть щёки всё ещё пылали. — Да. Это так. Голова Ивана резко дёрнулась к нему так быстро — чудо, что он не потянул шею. Глаза огромные, губы приоткрытые от изумления, будто Тилл только что объявил о наступлении мировой гармонии или сделал предложение на билборде. Тилл не мог долго смотреть на него, иначе бы сгорел, поэтому уставился в траву. — Это правда. Я больше… я закончил отрицать. Что бы это ни было. Так что да. Романтичный пикник с поцелуями. Конечно. Он скрестил руки, словно готовился, что его стащат в ад, но когда украдкой посмотрел сбоку, Иван не упал в обморок и не взорвался. Он просто смотрел на него ошеломлённо, с тем самым выражением, от которого Тиллу хотелось схватить его за руку и избить всех, кто когда-либо заставлял Ивана прятать эту часть себя. Тилл не знал, что это будет значить завтра или послезавтра. Но он знал одно: Он не позволит Ивану снова думать, что за то, что его любят, нужно оправдываться или принижать себя. — …Так что да, довольны? — пробормотал он, голос низкий, лицо пылает, душа покидает тело. Иван застыл рядом, глаза расширились, он натянул рукава на руки и уставился в траву, будто она его предала. Тилл признался. Сказал это вслух. Одного этого факта хватило, чтобы перегрузить половину его мозга. Суа издала долгий, драматичный вздох при виде этой нелепой сцены и подошла, скрестив руки на груди. — Почему вы, два идиота, в школьной форме? Вас по голове ударили или вы просто врождённо аллергичны на нормальное поведение? Иван открыл рот, но ничего не смог выдавить. — Это долгая история, — отрезал Тилл, правый глаз дёрнулся, а толстовка поверх мятой рубашки ощущалась как жалкая маскировка под взглядом Суа. Но переодеться времени у них не было: Иван заявил, что она не настолько грязная, чтобы тратить хороший комплект одежды, а Тилл — всё ещё психически разваливающийся после своей чудовищной истории с панкейком — только кивнул. — Хочу всё услышать, — объявила Мизи, плюхнувшись рядом с Иваном так, будто ввалилась на ночёвку. Она накинула руку ему на плечи и слегка встряхнула. — Ну что, ты его добился? Ты признался? Вы целовались? Постой… не говори, что это он признался?! Иван издал крошечный писк, похожий на свистящий чайник. Тилл умер во второй раз. — Я… Мы… Мы ещё разбираемся, — пробормотал Иван наполовину в рукав свитера, а лицо горело, как его любимая клубника. Мизи ахнула так громко, что едва не проглотила муху. — О боже мой, это лучше любого дорамы, что я смотрела! Суа, ты это видишь? Он краснеет. Смотри на него! Суа присела рядом с Тиллом, осматривая его взглядом старшей сестры, узнавшей, что её младший встречается с кем-то… сомнительно человечным. Её глаза сузились, на лице мелькнула полугримаса — смесь неодобрения и вынужденной терпимости, словно она всё ещё переваривала трагедию того, что Иван выбрал именно это. — Почему ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик? — спросила она сухо. — И морально, и физически. Тилл открыл рот. Задумался. — …Грудь Ивана, — произнёс он без эмоций, глядя вдаль, как человек, переживший откровение. Суа моргнула один раз. — …Понятно, — её голос был плоским, насыщенным древним, вечным отвращением. — Теперь всё ясно. Мизи взвыла так, что с ближайших деревьев вспорхнули птицы. — Я вас всех ненавижу, — прошептал Тилл в ладони. Иван, всё ещё красный, протянул руку и мягко похлопал его по плечу, голос был сухой, с тенью озорства. — Ну-ну. Мизи рухнула на спину в траву с мечтательным вздохом. — Это так романтично. Вы вдвоём, на природе, сэндвичи, украденные прикосновения, смущённые перепалки… постой, это вообще сэндвичи? Они выглядят изуродованными. — Они приготовлены с любовью, — буркнул Тилл, защищаясь. — С насилием, — поправил Иван, как бы невзначай. Мизи засияла. — Ещё лучше. Тилл прищурился на неё — всё ещё испытывая к девушке тёплую, но исключительно дружескую привязанность. Но дружба вовсе не означала, что он рад вторжению в своё свидание. — И зачем вы вообще здесь? — Мы на свидании, — слащаво и самодовольно сообщила Мизи, кивнув на Суа, которая стояла рядом, словно мраморная статуя элегантности. — Разве не очевидно? — …Разве? — тихо спросил Иван, переводя взгляд между солнечной бурей и её уставшей феей-девушкой. Контраст был ошеломляющим. Суа выглядела так, словно её место в викторианской картине. Сдержанная, холодная, отстранённая. Мизи же практически подпрыгивала в своём подсолнуховом топе, прилипнув к боку Суа, как золотистый ретривер, который прирос к ледяной королеве. Она цеплялась за неё, как плющ за дерево, которое категорически отказывалось признать, что ему нравится солнце. — Я принесла снеки, — весело добавила Мизи, подняв свой трофей. Суа ответила ей слабой, редкой улыбкой, способной растопить ледники, хотя взгляд, полный прицельного осуждения, на Тилле и Иване так и остался. — Похоже на правду, — медленно сказал Тилл. А затем, после паузы, наклонился к Ивану и прошептал за ладонью: — Похоже, мы скоро станем второй самой здоровой парой тут. Иван вспыхнул так, что это выглядело почти болезненно. — Т-т-ты думаешь, мы будем парой? Тилл моргнул, поражённый. — Иван, я буквально во сне объявил твою… ну, твою грудь своей собственностью. Мы уже прошли точку невозврата. Иван издал тихий, пронзительный писк и зарылся лицом в рукава, как смущённый кролик. Мизи взвизгнула, как фанатка, увидевшая, что её любимый пейринг стал каноном. Суа вздохнула так глубоко, что этим, вероятно, изменила направление ветра. И вот так тихое поле взорвалось новым видом хаоса — хаоса из солнечного смеха, колких реплик, тревожного количества снеков и мягкой, хрупкой нежности, что тихо переплеталась между ними, как золотая нить. Где-то в этом вихре Иван осмелился снова взглянуть на Тилла. И улыбнулся. Они ещё не знали, что это было не первое — и далеко не последнее — свидание, сорванное с оглушительным треском. На самом деле всё только начиналось.
