Альфонс и Муха

Борщ получился отличный: ароматный, густой, с бульоном правильного красного цвета, созданию которого Николай учился долгие годы одинокой жизни. Пару полупрозрачных ломтиков сала из морозилки, несколько перышек зеленого лука с подоконника, где он растет в пластиковых стаканчиках, хлеба белого ломоть и ложку сметаны. Счастье было так близко, но стоило Николаю опуститься на табуретку, как в дверь нервно звякнули. Не настойчиво как-то, просяще даже, но и этого хватило, чтобы аппетит сразу куда-то улетучился. Коля выждал несколько секунд: может, показалось, может, пронесло? Ведь обещал себе, что тот раз был последним, что больше не пустит ни в квартиру, ни в постель, ни в сердце, но разве ж ему прикажешь? Табуретка прочертила ножками по полу, и Николай, поднявшись, поплелся в прихожую, провернул ключ в замке три полных оборота и распахнул дверь. Алик себе не изменял. Женщинам своим богатым с Рублевки — постоянно, а себе — никогда. Вот и теперь стоял перед Колиной дверью с видом, будто просто за хлебом выходил, а не пропадал на три месяца, устроив перед этим грандиозный скандал и вымотав все нервы им обоим. — Борщ сварил? — Он растянул губы в красивой улыбке и по-свойски шагнул внутрь, оттесняя Колю в сторону и кидая сумку, набитую вещами на пол, сунул ему в руки пакет с продуктами и, скинув бессовестно неряшливо кроссовки, прошмыгнул в ванную, где тут же зашумела вода. В пакет Коле и заглядывать не пришлось, и так было понятно, что там, — авокадо, баночка творожного сыра и кусочек чего-то слабосоленого морского, на завтрак, конечно же. — Ты как чуешь, — хмыкнул Коля, тяжело вздохнув, и пошел на кухню, доставая вторую тарелку и от души плеская туда ароматного варева. — Надолго? — уточнил он буднично, услышав тихие шаги за спиной. — Навсегда? — Алик подошел к нему со спины и обнял, прижимаясь всем телом и пряча нос между лопатками. — Соскучился я, Муш. — Это прозвище Коле он сам придумал, когда его фамилию узнал. До Алика Николая Муху так никто не называл. Да и не солидно как-то для слесаря шестого разряда, но разве было кому-то дело до Колиных трудовых заслуг. С детства мать Коли наблюдала, как он с улицы приносил то голубя с перебитым крылом, то сильно беременную кошку, то дикого, офигевшего от человеческого внимания карбыша. Была у него такая слабость — тащить домой всякую несчастную живность, нуждающуюся в уходе и помощи. Вот и Алика он буквально с улицы подобрал. — У тебя каждый раз навсегда, — тихо отозвался Муха и передернул плечами, будто пытаясь сбросить прикосновение. — А я потом себя по частям собираю. Не надо, Аль. Алик со вздохом отстранился и присел за стол, схватился за хлеб и принялся намазывать на него остатки сметаны из банки. — Всё у тебя через сердце, Муш, — пробурчал он, посматривая на него искоса и будто пытаясь за неловкими движениями скрыть нервозность. — Как жить-то так? — Ты у меня спрашиваешь? Тебе мои советы всегда были по одному месту, — отозвался Коля, будто боясь обернуться. Он все стоял спиной к Алику, зачем-то полез в шкаф со специями, изучил его содержимое — просто чтобы занять руки. Иначе пришлось бы делать что-нибудь глупое. Развернуться, например, заграбастать в объятия и прижаться лбом ко лбу. Или, не дай бог, поверить. — Мне просто тяжело без тебя, — неожиданно тихо признался Алик, не верить становилось все тяжелее. — Там, где я был… — Тебе везде тяжело, если кровать не свежая и денег не дают за красивые глаза, — в сердцах выдавил Муха. Когда он узнал, что Алик собой себя представляет, почти не удивился. Он в противовес Коле весь был из какого-то воздушного элитного теста. Будто профитроль, который затерялся на полке среди вчерашнего черствого хлеба. Красивый как черт. Глаза волоокие, темные и глубокие — Алик говорил, что это от четверти цыганской крови, спасибо то ли матери, то ли бабушке. Конвенциональная красота — это про него было. Высокий, стройный, с длинными музыкальными пальцами, узкой талией, правильными чертами лица, кожей, на которой не отразились тяготы жизни, а их, Коля знал наверняка, в прошлом Алика хватало. Выиграл в генетическую лотерею. Когда после месяца проживания на Колином диване Алик одной холодной ночью ужом юркнул к нему в постель, он поверить не мог, что так бывает. Сам Коля был из простых, из народа, прямо скажем. Ну плечистый, разве что, а на лицо так из подборки их разыскивает милиция — нос перебитый, на щеках то недельная щетина, то результат ее соскребания не очень острой бритвой, волосы мышиного цвета, которые он стриг почти под ноль, иначе слишком в глаза бросается островок залысины на затылке. Не красавец ни разу. Но Алик что-то увидел в нем, наверное. — Грубишь, — почти обиделся Алик на его выпад. — Я ведь с душой к тебе. А ты всё про деньги. Муха молчал. Весь разговор был повтором — знакомым до последней реплики. Как старая пьеса, которую они уже ставили на кухонной сцене, в халате и носках, с половником, покрасневшим от свекольного сока. Из зрителей — пара Колиных кошек и потертая мебель. Он развернулся, поставил перед Аликом вторую тарелку. — Ешь. Потом спать. Утром не задерживайся, — сказал он строго. — Это ты себе или мне? — Алик вгрызся в сметанный бутерброд и натянуто улыбнулся, будто все еще стараясь держать какую-то маску. — Да какая теперь разница, — отмахнулся Коля и сел напротив. Борщ в его тарелке беспощадно остыл. Утром Алик, конечно же, не ушел. Остался в постели, из которой Коля с трудом выбрался, чтобы собраться на работу. Сердечные драмы сердечными драмами, но станок на заводе сам себя не обслужит. — Муш, ты же не на сутки? — Алик успел застать его в дверях, вышел в коридор, шлепая босыми ступнями по полу и кутаясь в махровый плед, который признал своим еще несколько лет назад, когда у них все только начиналось. Мухе так и не хватило духу, чтобы его выбросить. — До вечера, — отозвался Коля негромко, вдевая ноги в уставшие ботинки и поднимая взгляд на сонного и взлохмаченного парня. В груди защемило нестерпимо, то ли от нежности, то ли от боли, что тот спрашивает только для того, чтобы вовремя свалить. И ведь сам просил не задерживаться, но… — Я на ужин что-нибудь придумаю, — Алик широко и уютно зевнул, растер сонные глаза и, подойдя ближе, обнял Колю за шею, потерся носом о колючую щеку и оставил теплый поцелуй на подбородке. — Ты не задерживайся, хорошо? — Хорошо, — обреченно согласился Коля, подписывая себе приговор и обнимая в ответ. Алик пах домом, с его волос почти выветрился сладкий запах дорогого кондиционера, на щеке остался след от перьевой подушки, одетой в цветочную ситцевую наволочку, а от Колиных рук, блуждающих по его спине, кожа покрылась мурашками. Коля задержался. Завод зажевал его жерновами срочных дел, сломанных станков и невменяемого начальства. Да и домой было идти страшно. Будто ждешь подарка на Новый год и боишься, что в коробке вместо приставки колючий свитер и новые носки, хотя обещали именно приставку. Свет в окнах не горел, и Муха, подумав, что все уже очевидно плохо, позволил себе выкурить пару лишних сигарет на скамейке у подъезда, просто чтобы еще немного оттянуть момент анпакинга его несбывшихся надежд. В подъезде пахло сыростью и чьими-то горелыми блинами. Запах последних усиливался на этаже, и оказалось, что тянет именно с Колиной кухни. Пройдя внутрь и щелкнув выключателем, он обнаружил стопку чего-то больше похожего на масляные лепешки. — Ты чего так поздно? — Он даже шагов Алика не слышал, потому что поверить в происходящее было слишком тяжело. — Так работа, — Муха коротко пожал плечами и кивнул на стол. — Твои художества? — А чьи? — Алик прошел мимо него и достал из холодильника тарелку с нарезанной ломтиками красной рыбой. — Мог и предупредить, — проворчал он обиженно, грохнув тарелкой о стол, и, сложив руки на груди, оперся бедрами на кухонную тумбу. — Я, может, волновался. — Так ты номер сменил, — пояснил Коля. Ему и в голову, на самом деле, не пришло писать и предупреждать. — Ты не ушёл, — тихо добавил он, будто только сейчас понял. — А ты пустил, — Алик пожал плечами, распустив руки и ковырнув ногтем клеенку на тумбе. — Значит, можем ещё раз попробовать. Но не как раньше, ладно? Муха в пару шагов преодолел расстояние между ним, уперся ладонями по обе стороны от Алика, возвышаясь над ним и заглядывая в глаза, пытаясь рассмотреть там какой-то подвох. — Правда волновался? — спросил он осторожно, но Алик отвернулся, тихо фыркнув в ответ и еле заметно кивая. — Я понял, что… — Он набрал воздух в легкие, выдохнул, качнул головой, будто пытаясь подобрать нужные слова. — Что мне не нужно больше все это. Деньги здорово, да, но я никогда не был никому нужен просто так. Никому, кроме тебя. Во мне же все видят только картинку, Муш. А ты… Ты что-то другое видишь. Раз пускаешь снова и снова. — Так у тебя, получается, тоже все через сердце теперь? — ухмыльнулся Муха коротко и, дождавшись, пока Алик повернется к нему, прижался лбом к его лбу. — Ну получается, что так… — протянул тот тихо, все еще боясь посмотреть Коле в глаза. — Не «получается», — качнул головой Коля, подумал и продолжил вкрадчиво: — Либо ты здесь, либо нет. Я устал быть станцией, Аль. Я — конечная. Алик молча кивнул. — Конечная поперечная, — шепнул он со смешком и неловко ткнулся губами в жесткие Колины губы. — Альфонс и Муха, так художника одного звали… — За блинами расскажешь, — согласился Коля улыбнувшись.