spring 97s.

Весна. Окаяма. 1997 год. Дом Рики — старый, деревянный, с раздвижными дверями и мягким светом, просачивающимся сквозь бумажные перегородки. Снаружи — сад с каменными дорожками, розовыми лепестками сакуры, липнущими к подошвам, и утренней тишиной, настолько густой, что её хочется разорвать голосом, но лучше — смехом. Смехом Сонхуна. На первой кассете он смеётся. Сонхун держит камеру неровно — рука дрожит, и фокус скачет, когда он настраивает изображение. Камера ловит Рики, сидящего на полу, скрестив ноги. Волосы его чуть длиннее обычного, падают на лоб. Он ухмыляется, натягивает на себя рукава футболки, словно ему холодно, но в глазах — тепло. «Хун, это глупо», — говорит он, глядя в объектив, и прежде чем Сонхун успевает ответить, Рики тянется вперёд и прикрывает камеру ладонью. Щелчок кассеты. На следующем видео — Сонхун. Он сидит за кухонным столом, уставившись в тетрадь, в которой он учит японский. Его волосы торчат в разные стороны, толстовка явно не его, слишком большая, скатывается с плеч. За кадром — тишина, только дыхание оператора и едва слышный щелчок зума. Сонхун поднимает взгляд, смотрит не в камеру, а мимо неё. Его губы шевелятся: «что?» — но голос не включён. Он улыбается. Застенчиво. Так, как улыбаются люди, которые ещё не знают, что их уже запомнили навсегда. Дальше идут фрагменты — как будто Рики собирал Сонхуна по кусочкам. Он спит, свернувшись клубком на диване. Он жарит яичницу, морщит нос от дыма. Он читает, лёжа на животе, и поднимает голову, когда замечает съёмку. Потом — тёмная комната, экран почти чёрный, только тусклый силуэт: Сонхун стоит у окна в два часа ночи, смотрит на улицу. Щелчок кассеты. Теперь камера стоит на раковине. Сонхун чистит зубы, плеер на шнурке болтается у пояса. Из наушников доносится тихая музыка, японская поп-баллада, голос певицы почти неразборчивый. Он смотрит в зеркало, с усилием взъерошивает волосы, будто пытается избавиться от себя. Потом берёт ножницы, режет прядь за прядью — неумело. Волосы падают в раковину. Он не говорит ни слова. Щелчок. Он танцует. Это старая танцевальная студия: голые стены, потёртый деревянный пол. Камера стоит на полу, и кадр немного кривой, но он — весь внутри него. Он делает шаг, другой, резко останавливается. Пробует снова. Движения порывистые, как будто он спорит сам с собой. Его дыхание — громче музыки, звук босых ног по полу — отбивает ритм. Он танцует, пока не падает на колени, запыхавшийся. Камера снимает, как он лежит, глядя в потолок. Потом — тишина. Последняя кассета начинается почти без звука. Только щелчок, и — он. Слишком близко к камере. Глаза покрасневшие, лицо уставшее. За спиной — беспорядок: книги, плёнки, незаправленная постель. «Если ты это смотришь, я думаю…» — он сглатывает. Опускает глаза. «Я люблю тебя, люблю тебя так сильно», — говорит он. Голос хриплый. «Я хотел бы сказать это больше». Он проводит рукой по лицу, сжимает губы, и в глазах — всё, что осталось несказанным. А потом, тише. Будто боится, что Рики может не поверить. «Я был счастлив. Ты сделал меня счастливым, Рики-я». Кассета щёлкает, экран становится синим. Пустота. Рики сидит на полу, сжавшись в комок. Он смотрит её снова. И снова. Иногда — просто слушает, не смотря на экран. Он знает каждое слово наизусть, но всё равно боится его забвения. Боится, что однажды забудет, как звучал этот голос, как дрожали ресницы, как уголок губ дрожал, будто готов сорваться в слёзы или в смех. Кассеты лежат рядом, в беспорядке, будто он смотрел их не по порядку, пытаясь что-то найти, что-то понять. Лампа горит тускло, и на стенах пляшут тени. Он не плачет. Он просто смотрит. Смотрит, как экран гаснет, и темнота медленно заполняет комнату. С тех пор, как Сонхун умер от смертельной болезни, о которой Рики ничего не знал, прошло десять лет. Кассеты хранятся в коробке, подписанной маркером: 「SH.1997」. На некоторых — царапины. Одну он по неосторожности уронил в пруд. Восстановил. Он сохраняет их как реликвии, потому что это всё, что осталось от той весны. От Сонхуна. И от себя, каким он был с ним. Иногда по ночам, когда дождь стекает по стеклу, он ставит первую плёнку. Смеющийся Сонхун. Он был так жив. Таким глупым. Таким прекрасным. И в этом смехе — всё, что ему нужно.