Вечный шах

Вечный шах — ситуация, в которой одна из сторон (как правило, сильнейшая)

не может избежать серии повторяющихся шахов. Партия при этом,

как правило, оканчивается ничьей

после троекратного повторения позиции.

Среди ночной тьмы одно яркое светлое пятно – острый полумесяц в небе. Чуть менее яркое, но такое же светлое – лицо, о чьи острые углы кажется можно было порезаться. Лицо того, кто не должен находиться на территории поместья, а также того, кто не должен был появляться в этом городе вообще. Но Билл Сайфер был тем, кому законы были не писаны. Тем, кто строил свои. Тихим цокотом по паркету – перезвон каблуков. Чуть менее острый, чем обычно, но вовсе не потому, что ночной гость не хочет, чтобы кто-то узнал об его визите. В этом доме Сайферу всегда были рады, даже если эта “радость” была лишь иллюзией сотрудничества. Стэнфорд Пайнс был у него на поводке, пока не понимая, что ошейник затянут уже достаточно сильно, что выбраться из его хватки невозможно. Засиживаться до позднего вечера – в списке вредных привычек Стэнфорда Пайнса. Вынужденно, потому как промедление во многих делах может стоить слишком много. Особенно после того, как Билл Сайфер появился на шахматной доске, меняя игру под себя. Мужчина трет глаза, вчитывается в мелкий убористый почерк. В гранёном стакане – виски с почти растаявшим льдом, почти нетронутый. Хочется закурить, но Биллу не нравится запах, так что приходится избавляться от вредной привычки. На широком столе столько бумаг, что Форду грозит быть похороненным под ними, рано или поздно, но они не умаляют уют кабинета – Пайнс сам его обставлял, предполагая, что будет проводить в нём долгие дни и еще более долгие ночи. Это почти островок спокойствия, единственное место в доме, куда без разрешения Форда не может зайти никто. Почти никто. Мужчина снимает очки, в свои сорок с небольшим он уже успел посадить зрение за бумагами, откидывается на спинку кожаного кресла. В голове теперь ничего, кроме тонких линий знакомой фигуры, белоснежной кожи и острого взгляда. Ему определенно нужно отдохнуть. Или нужна ещё одна доза. Своих запасов у Стэнфорда нет – это было одним из условий их "договора", который они заключили тогда. Приходилось ждать, когда Сайфер сам решит его навестить. Залпом допить слишком теплый виски и скатиться по креслу чуть вниз, прикрывая глаза. Короткий сон не повредит, иначе он уснет, уткнувшись в очередной документ. На улице лают собаки, но быстро замолкают – то ли признав, что пришедший так поздно свой, то ли просто облаяв шатающегося ночью прохожего. В чужой кабинет Билл не вплывает, как обычно, а вваливается, цепляясь за косяк тонкими пальцами. На руках нет перчаток. От идеально выточенного образа не осталось и следа, словно кто-то стер долго высчитываемую формулу с доски, оставив лишь одно “дано”. А дано было в Сайфере немного: тонкие грани фигуры да бледная кожа, на которой маленькими звёздами сияли ожоги. Да острый взгляд, проникающий в самую суть. Он опускается на пол рядом с креслом Форда с тихим звуком удара. Ноги не держат, трясутся от усталости, а лицо, по ощущениям, горит от боли. Нападение и взрыв на фабрике – это не то, как Билл Сайфер хотел провести свой вечер. Подорваться на кресле заставляет чуйка – ощущение, что в комнате он не один. Мужчина дергается, тут же выхватывая из-под столешницы пистолет, пытается проморгаться, чтобы увидеть незваного гостя. Когда ты глава мафиозной семьи – приходится быть параноиком. Взгляд падает вниз, и Форд тут же убирает оружие, на рефлексах. Целиться в Билла Сайфера – греху подобно для Пайнса. Но что-то явно не так – чем больше видит Форд, тем яснее становится картина – Билл разбит, ранен, хотя быстрый внешний осмотр и отсутствие крупных пятен крови показывает, что не смертельно. Живот подводит от того, как вечно собранный и вышколенный, со спокойной улыбкой манипулирующий чужими жизнями Сайфер выглядит беспомощным. Лучше любого виски – позабытый привкус власти. Власти над тем, кто так умело дёргает его за поводок. Мужчина мягко берёт чужое лицо в ладони, чуть поворачивает, разглядывая следы под неярким светом настольной лампы. – Что случилось, Билл? Ты пришёл за помощью? Пальцы смещаются к пустой впадине глаза, обводя по контуру, гладят щеку. Форд еще ни разу не видел Билла таким. Тот ни разу не стоял перед ним на коленях. Даже в моменты близости оставаясь сверху, контролируя происходящее. Стоять на коленях перед тем, кто поклоняется тебе неправильно. Но у Билла нет сил подняться – лишь ухватиться пальцами за чужие брюки, подтягивая к себе ближе. Желание уткнуться лбом в колено Сайфер в себе подавляет. Не он должен так делать. Не он должен ластиться к чужим рукам, поднимая голову, стоит только почувствовать прикосновение пальцев. На лице – пара синяков, алеющих слишком ярко на фоне бледной кожи, и ссадины. На шее – широкая алая полоса, которую после придётся скрывать за высокими воротами рубашек, что Сайфер так любил. Он не доверяет Пайнсу, но всё равно пришёл именно к нему за помощью, потому что знает, что здесь ему рады. – Взрыв на фабрике, – хрипло, сипло почти, потому что сил совсем немного – лишь на то, чтобы самому податься вперёд. Так, чтобы пальцы проникли под веко, в самую полость. Билл не видел в этом ничего такого. Собственное уродство, как называли это некоторые, было для него лишь одной из острых граней образа, – Кто-то копает под меня. И в этих словах нет обвинения, ведь Билл знает, что Форд не посмеет. – Я помогу тебе, Муза. Пальцы, почти проскальзывают в полость глазницы, просто потому, что сейчас можно. Даже сейчас, на коленях перед ним, Сайфер в любой момент мог потянуть за поводок. Но не хотел. Он лишь склоняет голову на бок, к той руке, что касается опустевшей глазницы. И смотрит из-под полуприкрытых ресниц здорового глаза. Смотрит остро, как и всегда. – Помоги, Форди. Движение чужой головы как приглашение, которое нельзя не принять. Пальцы ныряют глубже, оглаживают полость изнутри – та горячая и на удивление мягкая. – Я найду каждого, кто посмел. И вытрясу из них всю информацию перед тем, как скинуть их в озеро с камнем на шее, – другая рука зарывается в волосы на затылке, перебирая пряди, оттягивая слегка, будто проверяя границы дозволенного, – они заплатят за каждую твою царапину. Пальцы разводятся внутри, раскрывая глазницу сильнее, и это завораживает. Заставляет думать не о том. Но кто сейчас может ему помешать? Так дуреют акулы от запаха крови в воде, или учуявший след хищник. От предвкушения подрагивают кончики пальцев. – Но ты же не будешь против отблагодарить меня заранее? Собачья верность пополам с собачьим же бешенством. Таким, как Стэнфорд Пайнс, нельзя расслаблять ошейник. То, что происходит сейчас неправильно по многим причинам. Первая заключается в том, что Билл Сайфер никогда не должен стоять на коленях. Он чувствует чужую хватку на волосах и идеальная укладка портится, пряди спадают на нос, превращая химбарона в нашкодившего парнишку. Сайфер смотрит на Форда и точно знает, что всё о чём он говорит правда, что псина, которую он держал на поводке, перегрызёт глотку любому, кто посмел навредить её хозяину. Хозяину, что сейчас не отстраняется, стоит почувствовать на не особо чувствительной полости глазницы смазку. Та стекает по нижней стенке, пачкает щеки и это странно. Вторая же причина в том, что именно задумал Форд. Билл не глупец. Он отлично понимает как именно придётся благодарить Стэнфорда за помощь, но это не отвращает. Наоборот, безумие происходящего зажигает в нём то, что выходило наружу так редко. То, что скрывалось за маской вежливой улыбки, что Билл носил постоянно. Он поддаётся вперёд, сам “насаживается” на пальцы, чувствуя, как по коже бегут знакомые мурашки. Такие же у него были в моменты, когда он вспарывал живот какому-нибудь бедолаге. Когда кровь заливала белоснежные пальцы и идеально выглаженный костюм. Рука Стэнфорда на ощупь безошибочно находит необходимую баночку в нише стола – они с Биллом часто развлекались прямо в кабинете. Чужие зубы все ещё нечеловечески острые, и соваться в рот даже ослабленному Сайферу небезопасно. Этого не скажешь о глазнице, и Стэнфорд густо зачерпывает смазку, растирает в пальцах, чтобы согреть, и проталкивает их вглубь, оглаживая стенки. Свободная рука удерживает затылок, не давая отстраниться. Неправильность происходящего заводит, как и то, как влажно начинает поблескивать внутренняя часть века. – После обработаю твои ссадины. – Поторопись, шестопал, – Сайфер облизывает губы, на них – всё ещё собственная кровь, но теперь она горчит безумием. Острый взгляд не сходит с чужого лица и Билл сильнее сжимает чужие брюки, словно не желая, чтобы Форд отстранялся хоть на секунду. Неправильность заводит того, кто обычно не показывал эмоций, – А то я могу отключиться в любой момент. Это была правда. Собственное тело было недостаточно выносливым для подобных “вечерних мероприятий”, кровь всё ещё стекала из ран на боках и шее, пачкая паркет в кабинете. Но тем не менее, ненормальное возбуждение держит его в сознании. Веко приподнимается в такт движения пальцев и Биллу нравится идея того, что будет вместо этих пальцев. То, как Билл подается навстречу, будто бы это и правда секс, а не извращенное его подобие, заводит с полоборота. Пайнсу не осознать, что даже здесь ему требовалось разрешение, пускай и невербальное, чтобы окончательно себя отпустить. Ладонь оставляет отпечаток смазкой на щеке и подбородке, задевает губы, мешая её с алыми разводами крови: – Не буду растягивать удовольствие, в таком случае. Глазница пустеет, и Форд дает себе лишь мгновение, чтобы оценить вид. Этого достаточно, чтобы навсегда запечатлеть в памяти образ Музы, слабой и подчиненной, зависящей от его, Форда, милости. Он понимает, что это, возможно, первый и последний раз, когда ему это позволено. Бешеную псину больше не спустят с поводка. Щелчок расстегнутой бляшки ремня – для этого приходится убрать руку с чужого затылка, и даже такая потеря контроля кажется чем-то невыносимым сейчас. Форд пару раз проходится по стволу, распределяя смазку, а после – приподнимает веко двумя пальцами, другой рукой притягивая Билла за затылок. Головка проскальзывает в полость глазницы, растягивает вокруг себя веки, и это невозможно хорошо. Мышцы не давят на член, но ощущения влажного жара достаточно для стимуляции. Как и осознания того, что он сейчас делает. Это неправильно, это нездорово, это заводит до искр перед глазами. То, насколько Форд выглядит сейчас довольным забавляет Билла. Стоило немного ослабить ошейник на чужой шее и вот псина кусает руки своего хозяина, но всё ещё лишь царапает клыками, боясь вгрызться по-настоящему. Возможно Биллу стоит вырезать этот ошейник на чужой коже. Он не отстраняется и тогда, когда в глазницу упирается головка. И это должно быть омерзительно, это должно отвращать, но это заводит Сайфера больше чем-то что-либо из того, что они делали в этом кабинете. Это безумно. И от того так хорошо. Пайнс поворачивает чужую голову чуть в бок, и толкает дальше, входя в черепную коробку на всю возможную глубину, так, чтобы упереться в заднюю стенку. С губ срывается стон, как всегда громкий, бёдра подрагивают, и надолго, судя по всему, Стэнфорда не хватит. – Выглядишь хорошо, Муза. Билл почти не ощущает движения в полости - та была лишь слегка чувствительна и врач советовал иногда смазывать её кремом. (Хотя насколько стоило доверять тем врачам, к которым обращался Сайфер, вопрос хороший.) Но от самой сути происходящего Биллу становится жарко. Он впивается пальцами в чужие брюки, смотрит на Форда снизу вверх, насколько это удобно, и улыбается. От этого нижнее веко приподнимается, прижимается к члену и это тоже хорошо. Как и понимание того, что Билл теперь иногда будет отпускать поводок, раз уж Форд может развлекать его так. Но не с глазницей, конечно же. Билл поддаётся вперёд, чувствует, как по нижней грани стекает не просто смазка – предэкулят. – И это меня называют безумцем, – тихий смех, острым звоном стекла от стен, – Притом, что сейчас безумец явно ты, Форди. Ни у кого бы на такое не встало. Что уж там, многие и вовсе корчились от отвращения, когда Билл поднимал веко. Оно же мягко приподнимается при каждом движении и Сайфер невольно думает о том, что это, должно быть, красиво. Это чистое безумие, разделенное на двоих, оно горчит пороком, как и вся их связь. Но теперь без неё им не выжить, как наркоманам без очередной дозы. Тем ироничней для Форда – ещё одна зависимость в его список. Мужчина смотрит сверху вниз из-под полуприкрытых век, и видит на чужом уставшем лице, что куда бледнее, чем обычно, довольство. Это должно злить или настораживать, но какая-то часть Стэнфорда млеет от осознания, что Сайферу это тоже приносит некоторое удовольствие. Потому что даже сейчас мнение его Музы куда важнее его собственного. – Меня считают не безумцем, а самоубийцей, – тихий стон вместе с коротким движением бёдер, до влажного звука вытекающей смазки, – потому что я подпустил тебя слишком близко. Форд сам задает темп удерживая чужую голову двумя руками, коротко вбивается, почти не вынимая член из полости. Мышцы лица смещают тонкую кожу век, прижимают ближе, так, что воздух выбивается из лёгких. – Рад, что тебе нравится, мой Творец. Живот сводит почти болезненной судорогой, мужчина крепче сжимает чужие волосы, удерживая на месте, будто бы Билл и правда будет вырываться. Будто бы Форд не видит, насколько его Музе нравится вкус безумия. Насколько оно же нравится Форду. – Всю жизнь бы смотрел на тебя такого. Темп ломается, и Стэнфорд запрокидывает голову, коротко и почти жалобно выстанывая чужое имя. Головка упирается в верхнее веко, натягивая его, как это делало глазное яблоко, и это становится последней каплей, толкающей за грань. Крупные белесые капли стекают из-под века и с верхней стенки, скапливаясь у слёзного протока, и Форд тянется ладонью, чтобы придавить кожу, заставляя семя и смазку скатываться, подобно слезе, и только после отстраняется. И может, он и правда отбитый, потому что это выглядит красиво. – Не отключайся, Муза, сейчас будем тебя латать. По телу бегут мурашки, оседают на кончиках пальцев и Билла потряхивает от того насколько всё это прекрасно. Безумие, столь приятное и желанное. То, что заставляет невольно задуматься о том, что с Фордом он останется не только ради связей и власти над городом. Билл подставляет голову под чужие прикосновения, не смеет отстраниться ни на секунду, словно боясь упустить хоть секунду происходящего. Он смотрит на Форда и в глазах – ненормальный восторг, который обычно Сайфер не показывал. Кожу глазницы опаляет чужой спермой, она стекает по щеке белесой слезой и мужчина довольно жмурится, словно стараясь удержать эти “слёзы” подольше. Чтобы Форд полюбовался такой Музой, пока она позволяет. Ведь больше ошейник расслаблять так сильно не будут. Ни за что. – Давай на кресло, на полу холодно, – хрипло, тихо, утыкаясь лицом всё же в коленку, пачкая спермой чужие брюки. Небольшая месть, даже если он сам позволил. Веко опускается вниз, закрывает пустоту глазницы собой и Билл почти ощущает, как странный коктейль из смазки и спермы стекает на нижнюю грань глазницы, – Хочу спать. Эти идиоты вымотали мне все нервы. Ему плевать, что он выглядит беспомощным. Плевать, что он на полу и на лице у него сперма. Поводок натягивается снова и Билл тянется к чужим рукам, цепляется за них, чтобы подняться на ноги. Тянется ближе, утыкаясь лбом в чужое плечо, для этого приходится наклониться – он всё ещё был выше на голову. Даже почти смешно, что на Форда он всегда смотрел сверху вниз. – Разберёмся с ними с утра. Ночь я хочу провести спокойно. Чужие слова звучат набатом приказа, затягивают удавку на шее, так, что перехватывает дыхание, и мужчина тут же мягко тянет Билла на свои колени, спешно застегнув ширинку. Игры кончились, когда хозяин снова дал команду "к ноге". Аптечка всегда под рукой, как средство первой необходимости – Форда не раз пытались убить даже в самых защищенных уголках города. – Быстро обработаю раны и сможешь поспать, Муза. До утра еще долго. Одной рукой работать неудобно, но другой он придерживает Билла. Это глупо – так себя вести с тем, с кем тебя связывает только зависимость, Стэнфорду стоило просто отдать Сайфера на попечение кого-то из подчиненных, уложить в гостевую комнату. Это было бы правильной оплатой за дозы, в условиях их отношений. Но он сам расстегивает чужую рубашку, добираясь до крупных кровящих ссадин и порванной кожи, протирает смоченной в спирте ватой, нежно, будто Билл и правда может такое оценить. На собственных брюках и рубашке теперь – последствия собственного безумия, но на это плевать. Руки затекают бинтовать в таком положении, но и на это плевать тоже. – Я отправлю своих ребят по свежим следам, пока ты будешь отдыхать. Не волнуйся по этому поводу. Пайнс осторожно прощупывает чужие ребра и конечности на предмет переломов, и только после этого чуть расслабляется, уверенный, что серьёзных повреждений больше нет. – Жить будешь. На коленях у Форда по-неправильному уютно. Это напоминает о чём-то старом и давно забытом, похороненном под кровью, омывающей руки. Билл жмётся к чужому боку, обвивает тонкими руками. И позволяет себе расслабиться, недовольно морщась от каждого прикосновения ватки, что неприятно щиплет кожу. У Билла всегда она была бледная, слишком тонкая – мать всегда ворчала, что её Билли скоро и вовсе исчезнет. Под чужие прикосновения хочется ластиться, но он позволяет себе лишь прикоснуться губами к чужой шее, прихватывая кожу в том месте, где бьётся жилка. Он бы с такой же радостью вгрызся в чужую глотку, отрывая от неё кусок. Зубы всё ещё ненормально острые. Или вырезал на этой шее пару узоров, чтобы те всегда напоминали _кому именно_ принадлежит Стэнфорд Пайнс, даже если сам пока этого не осознает. И только после этого свободная рука тянется к карману, вытаскивая платок, и мужчина промакивает чужие "слезы", пальцы осторожно толкаются под веко, насухо вытирая. Предложить платок плачущему это галантно, верно ведь? Стэнфорд замирает, внимательно разглядывая уставшее и очень человеческое лицо Билла. Совсем неправильно щемит сердце, и под кожей – желание защитить того, кто стал таким хрупким в его руках. – Я принесу тебе их головы, повязанные шелковой лентой. Билл подставляет голову под чужие касания, чувствуя, как платок протирает веко и больше к щекам не липнет чужая сперма, стягивая кожу. Теперь лицо чистое и всё такое же ненормально бледное. Сайфер поджимает длинные ноги к груди, стараясь не задеть бинты, упирается в них подбородком. Но с чужих коленей никуда не собирается, чувствуя себя слишком уютно. – Спасибо, Форди, они мне пригодятся, – улыбка на губах у Сайфера не вежливая, она уставшая и тонкая, почти незаметная. Он лениво жмурит глаза, раздумывая о том, что в таком случае мозговую жидкость можно будет пустить на новые “дозы”, – Хороший мальчик. Сейчас это не звучит, как издевательство, не звучит высокомерно. Это звучит, как настоящая похвала. Тяжесть чужого тела сейчас ощущается необычно – Билл забирался на его колени только во время секса или прилюдии к нему, но сейчас в этом нет ничего пошлого. Форд аккуратно убирает аптечку на стол, боясь потревожить чужой покой, удобнее перехватывает чужие ноги, подтягивая ближе к себе. И он определённо не против, хотя все это слишком сильно похоже на нежность. Пайнс к такому не приучен, он – цепной пёс, привыкший получать от жизни только удары, что даже с семьей строг и суров, в отличие от своего брата-близнеца. А сейчас сердце щемит чувствами, о которых он и не думал раньше. Видимо, виски всё-таки ударило в голову, раз теперь мужчина думает о таких глупостях. Тихий выдох от лёгкого укуса в шею, и короткое поглаживание плеча в ответ. Стэнфорд откидывается назад, на спинку кресла, и прикрывает глаза. Билл на его руках совсем легкий, будто сделан из тонкой бумаги, словно оригами – сожми сильнее, и промнется, оставляя заломы на идеально белой коже. Похвала зажигает что-то внутри, заставляя почти что махать хвостом, словно дворовая псина, которой кинули подачку, но Форд давит в себе это чувство, взращенное наркотиками, тяжелой зависимостью от них и от Билла, и лишь сильнее жмурит глаза. Но Пайнс не удерживает себя от того, чтобы коротко прижаться губами к светлым волосам, позволяет себе эту маленькую слабость. – Всё для моей Музы. Отдыхай, Билл. В конечном счёте, отнести Сайфера в спальню для гостей он всегда успеет, так что пусть этой ночью они оба побудут слабыми.