Русал...и человек?!

это глава будет по две лицах. *** Глава 2 Я всё ещё не мог поверить в то, что произошло. Мои руки дрожали, и я то и дело поглядывал на Скэриэла, ожидая, что он вот-вот рассыплется в морской пене или окажется галлюцинацией. Он сидел, опираясь на мощный, покрытый сине-черной чешуей хвост, который изгибался на песке, словно драгоценный ковер. Он лениво поглаживал поврежденное место, и его длинные пальцы с чуть too long ногтями аккуратно ощупывали ссадины. «Так и будешь на меня пялиться, как на экспонат в музее?» — он хохотнул, и этот звук был похож на то, как камешки перекатываются волной. Его хвост чуть дрогнул, и чешуйки, влажные от морской воды, блеснули в свете угасающего солнца. Я покраснел и отвел взгляд. «Просто… не верится. Я думал, вы… вы не такие». «А какие мы? — он поднял бровь и игриво подмигнул. Зрачки его темных глаз, казалось, расширились, чтобы впитать последние лучи света. — Думал, я буду петь тебе печальные песни и чесать волосы гребнем? Извини, разочаровал. Я предпочитаю более активный отдых». Он щелкнул языком, издав странный, но мелодичный звук. Я хотел ответить что-то умное и вежливое, но из горла вырвался только сдавленный смешок. Я так боялся сказать что-то не то и спугнуть его. Он был как дикая, невероятная птица, которая неожиданно села тебе на ладонь, и ты замираешь, боясь пошевелиться. Я сидел, поджав ноги, и чувствовал, как холодный песок просачивается сквозь ткань моих брюк. Мы разговорились. Сидели на холодном песке, пока небо над нами из розового превратилось в глубокое фиолетовое, а первые робкие звезды начали проступать сквозь пелену. Он рассказывал про то, как до невозможности скучно считать проплывающих мимо пескарей и слушать, как старейшины часами спорят о течениях. Он передразнивал их скрипучие голоса, строил рожи, и я хохотал до слез, до боли в животе. Его хвост иногда нервно подрагивал, когда он говорил о чем-то особенно скучном, а плавники на конце расправлялись и складывались, как веер. Я рассказал про особняк-тюрьму, про папу, который боится собственной тени, про балет, который я ненавижу и обожаю одновременно, потому что это единственное, что чувствует по-настоящему моё. Рассказал про маму. Про её смех, который был громче шторма. И не знаю почему, но я сказал ему и про «Смотрящего», про этого рыжего дядьку в черных очках, который испортил нам тогда весь день своими правилами про горох. Скэриэл слушал, подперев голову рукой, его темные глаза не отрывались от моего лица. Иногда он кивал, иногда его губы складывались в тонкую ниточку сочувствия. А когда я рассказал про маму, он тихо сказал: «Она пахла морем и ветром. Такие всегда пахнут свободой. Мы их чувствуем за версту». И от этих слов у меня в горле встал ком. Он не сидел на месте. То перекатывался на бок, опираясь на локоть, то вытягивал свой хвост во всю длину, заставляя меня отодвигаться, то подбирал с песка ракушку и швырял её в воду с невероятной точностью. Он был как ртуть — живой, подвижный, сверкающий. И он постоянно шутил. То говорил, что у меня глаза как у испуганной креветки, то предлагал немедленно нырнуть на дно и принести мне «что-нибудь блестящее и бесполезное, как всё, что вы, люди, любите». Вдруг его улыбка исчезла. Он замер, его голова резко повернулась к дальнему концу пляжа. Его ноздри дрогнули, словно он учуял что-то на ветру. «Готье, — его голос потерял всю свою игривость и стал низким, почти сиплым. — К нам идут. Много». Я обернулся. Сердце упало куда-то в ботинки. По набережной, четко вырисовываясь на фоне фонарей, шла группа мужчин в темной одежде. Я узнал их походку, по осанке. Наши. Охранники. Во главе с высоким и худым силуэтом — это был Гедеон. У меня перехватило дыхание. Внутри всё сжалось от ледяного страха. «Мне нужно идти, — прошептал я, поворачиваясь к Скэриэлу. Голос дрожал. — Это… это мои. Спасибо. За всё. Это был… это был лучший день в моей жизни. Я надеюсь, мы…» Я не мог договорить. Глаза неожиданно за stingли. Скэриэл посмотрел на приближающихся людей, потом на меня. В его взгляде мелькнула какая-то дикая, хитрая искорка. И тогда он стремительно рванулся вперед. Его сильные руки обхватили мои плечи, влажные от морской воды волосы коснулись моей щеки. Он резко и громко чмокнул меня в щёку, прямо возле губы. Его губы были прохладными и солеными. «До встречи, креветка!» — он прошептал прямо в ухо, и его голос снова звенел бесшабашным весельем. И прежде чем я успел что-то понять, отреагировать, почувствовать что-то кроме оглушительного стука сердца в висках, он мощно оттолкнулся хвостом от песка. Его тело изогнулось в идеальном прыжке и бесшумно вошло в темную воду, почти не всплеснув. Лишь несколько кругов разошлось по черной глади. Я замер, прижав ладонь к щеке. Кожа горела там, где он коснулся губами. Я был полностью смущен, ошарашен, и внутри всё переворачивалось от странной, непонятной паники. «ГОТЬЕ!» — прорвался сквозь ночь резкий, как удар хлыста, голос брата. Я медленно, как в плохом сне, повернулся к ним. Они уже стояли в нескольких шагах, выстроившись в угрожающую шеренгу. Гедеон вышел вперед. Его лицо на фоне ночного неба было бледным и искаженным гневом. Он не кричал больше. Он смотрел. И этот взгляд был хуже любой ругани. Молча, он резким движением головы указал мне идти к ним. Я послушно побрел, спотыкаясь о камни. Никто не сказал ни слова. Охранники окружили меня плотным кольцом, и мы пошли. Я не оглядывался на море. Я боялся, что если обернусь, они увидят всё у меня на лице. Дорога домой прошла в гробовом молчании. Я сидел на заднем сиденье машины, зажатый между двумя телохранителями, и смотрел в окно на мелькающие огни. Щека всё ещё горела. Особняк встретил нас ледяным безмолвием. Внутри пахло дорогой полировкой и напряжением. В огромной гостиной, в кресле у камина, в котором тлели угли, сидел отец. Он не смотрел на меня. Он смотрел в огонь. Гедеон встал рядом, скрестив руки на груди. Дверь за мной тихо закрылась, щелкнул замок. Звук был оглушительно громким в этой тишине. «Где ты был?» Голос отца был тихим, почти спокойным. И от этого было в тысячу раз страшнее, чем если бы он орал. Я молчал, уставившись на паркет. «Я задал тебе вопрос, Готье». Голос зазвенел, как натянутая струна. «Гулял», — выдавил я. «Гулял, — он медленно повторил, словно пробуя это слово на вкус и находя его отвратительным. — Три с половиной часа. После репетиции. Всех на уши поднял. Весь город в поисках тебя. А ты… гулял». Он наконец поднял на меня глаза. В них не было ни страха, ни волнения. Только холодная, всесокрушающая ярость. «Ты вообще понимаешь, какое ты эгоистичное, легкомысленное создание? Ты думаешь только о себе! О своем «хочу»! Ты видел лицо своей сестры, когда мы не могли тебя найти? Она рыдала, Готье! Рыдала, потому что думала, что с тобой случилось то же, что и с…» Он не договорил. Его челюсть сжалась. «Посмотри на своего брата! — он резко указал на Гедеона. — В его годы он уже знал, что такое ответственность! Он думал головой, а не прыгал по помойкам, как бродячая кошка! Он никогда не подвел бы меня так! Никогда!» Каждое слово било точно в цель. Я чувствовал, как краснею, потом бледнею. Мне хотелось провалиться сквозь землю. И самое ужасное, что он был прав. Я видел перед собой заплаканное лицо Габриэлы и чувствовал себя последним подонком. «Молчишь? — отец встал, и его тень накрыла меня целиком. — Как всегда. Ни одного слова в свое оправдание. Ни капли раскаяния. Иди в свою комнату. И не смей выходить оттуда до моего разрешения. Телефон, планшет — всё на стол. Сейчас же». Я молча, не поднимая глаз, вытащил из кармана телефон и положил его на ближайший столик. Потом, чувствуя на себе тяжелые взгляды отца и брата, побрел к лестнице. Каждая ступенька давалась с трудом. Дверь в мою комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я повернул ключ изнутри, не потому что боялся, что войдут, а потому что хотел хоть какого-то барьера между мной и этим миром. Я прислонился спиной к холодной древесине и медленно сполз на пол. В ушах стоял оглушительный звон. Щека больше не горела. Она онемела, как и всё внутри. Я обхватил голову руками и закрыл глаза, но перед глазами всё равно стояло лицо отца, полное презрения, и насмешливая ухмылка Скэриэла. Этот день, который начинался как побег к свободе, закончился в самой прочной из всех возможных клеток. *** Глубоко в темных водах, в пещере, усыпанной биолюминесцентными водорослями, которые мерцали мягким синим светом, Скэриэл вплывал внутрь, оставляя за собой след из сверкающих пузырьков. Он не мог усидеть на месте и кружил по просторной гроту, его хвост, уже почти заживший, переливал всеми оттенками синего и черного. На его лице играла самая дурацкая и довольная улыбка. На каменном уступе, похожем на кушетку, лежал старший, Эдвард. Его длинные седые волосы плавали вокруг лица, как медуза, а мощный, покрытый шрамами хвост был неподвижен. Он чистил раковину каким-то острым камнем. В углу, на груде мягких водорослей, который они называли кроватью, сидел Джером. Он был младше Эдварда, но старше Скэриэла, и вечно о чем-то беспокоился. Прямо сейчас он с тревогой смотрел на Скэриэла. «Ну что ты как вырванный с корнем?» — проворчал Эдвард, не глядя на него. — «Уалю или на хвост наступил?» Скэриэл с ликующим криком перекувырнулся в воде, задев плавником Джерома. «Лучше! Гораздо лучше! Я сегодня с человеком познакомился!» Джером нахмурился и отплыл подальше. «С человеком? Опять? Скэриэл, я же тебе говорил…» «Ах, отстань со своими страхами! — Скэриэл отмахнулся от него, как от надоедливой мелкой рыбёшки. — Этот не такой! Он… особенный!» Он подплыл к Эдварду и устроился рядом, сверкая глазами. «Представляешь, он меня спас! Отодвинул здоровенный камень! А сам худющей, как морской тростник, весь дрожал, но старался! А глаза у него… большие и серые, как небо перед штормом. И такие честные!» Скэриэл вздохнул театрально и прижал руку к груди. «И такой смешной! Боится своего папу, как маленький осьминожек. А еще он танцует! Представляешь? На цыпочках! Это же так мило!» Он болтал без умолку, описывая каждую деталь, каждую эмоцию на лице Готье. Он даже передразнил его испуганное выражение, когда появились люди, и свой собственный побег, изобразив его как лихой подвиг. Джером слушал, и его лицо становилось всё мраморнее и суровее. «Скэриэл, прекрати нести чушь, — наконец не выдержал он. Его голос был резким. — Ты что, совсем уже без мозгов? Человек! Они все одинаковые! Они или боятся нас и хотят прибить хвост к стене как трофей, или хотят что-то украсть, использовать! Ты забыл, что рассказывал Эдвард? Про сети, про копья? Ты привлекаешь внимание к себе, а значит, и ко всем нам! К нашей пещере!» Скэриэл перестал улыбаться. Его веселье испарилось, как пузырьки на поверхности. «Он не такой, — упрямо повторил он, но уже без прежнего огня. — Он спас меня. Он мог просто уйти». «Мог испугаться, что ты его за собой в воду утащишь! — парировал Джером. — Или позвать этих своих людей, чтобы они прикончили тебя! Он не спас тебя, он просто не успел навредить! Одумайся!» Скэриэл сжал кулаки. «Ты ничего не понимаешь! Ты просто трусишь и сидишь тут в своей раковине, боясь всего на свете!» «Я не трус, я осторожен! — вспылил Джером. — И я не хочу, чтобы из-за твоего глупого любопытства мы все поплатились! Брось его, Скэриэл! Забудь! Пока не стало поздно!» Скэриэл резко развернулся, отчего вода закружилась вихрем. «Ни за что! — выкрикнул он, и его голос прозвучал громко и вызывающе в тихой пещере. — Он мой!» С этими словами он рванул прочь, вглубь пещеры, оставив за собой лишь облако взбудораженного песка и двух хмурых русалов, которые с тревогой смотрели ему вслед. Радость вечера была безнадежно испорчена, и в воде повисло тяжелое, гнетущее предчувствие. *Кстати тот "смотрящий" который Готье говорит, это Кроули из "Благие знамения "*