lost stars

однажды субин думает о том, чтобы познакомить ёнджуна с мамой. это приходит ему во сне и не отпускает целую неделю — субин уживается с этой мыслью, как уживаются люди с известием о болезни.  если бы субину нужно было описать себя, он бы не смог найти нужных слов и просто говорил бы о хрупкости и глупости — неумении держаться за людей, но умении быть им благодарным за то, что освещают его жизнь. вообще-то субин никогда не хотел быть собой. большим и неуклюжим, неловким в социальных взаимодействиях и глупым во всем, что касается отношений. но потом в его жизни появился ёнджун. возможно тогда процент “быть субином” сместился с нуля на двадцать. а потом на пятьдесят. в любом случае, он запрещал себе называть ёнджуна домом, а раз дома нет — субин все-таки остановился на пятидесяти. гнилая мысль о матери заставила процентовку перевалить за семьдесят. падение было неминуемо и субин не знал, как остановить этот бесконечно вращающийся земной шарик. — хочешь познакомиться с моими родителями? — как-то спросил ёнджун, застав субина врасплох. тогда он почувствовал себя стеклянным, словно ёнджун способен видеть его насквозь: субин только покачал головой, не зная правильного ответа. правильным ответом было “хочу”, но он не мог себе позволить долгие расспросы о семье и поиск удобной правды — взваливать свои проблемы на других субин никогда не умел. тот разговор забылся, а потом мама пришла во сне. на самом деле, ничто не мешало субину рассказать ёнджуну все так, как есть. ёнджун бы понял. принял бы, улыбнулся своей теплой улыбкой и субину бы стало легче, он бы позволил себе эту слабость и привел ёнджуна туда, откуда сбежал. в их маленький дом, где мама осталась наедине со всеми монстрами прошлого. но. всегда было но — маленькое, похожее на занозу, но так плотно засевшее в субине, что он никогда бы не смог это вытащить. после того разговора ёнджун уехал на целые выходные. а теперь вот вернулся. все такой же яркий и сияющий и бесконечно добрый к субину. — я скучал, — ёнджун обнимает его руками, когда смеется, и ласково целует кончик носа, заставляя субина покраснеть. это происходит непроизвольно, просто ёнджун любит быть близко, а субин никогда не сможет к этому привыкнуть. — ты писал мне каждый день. — каждого дня было недостаточно. что-то в открытости ёнджуна ранит сильнее, чем субин был бы готов признать.  возможно, его доброта — та, которой субин никогда не заслуживал — или его готовность выложить свои чувства с прямолинейной простотой, от которой болит душа. субин не знает. никогда не узнает. возвращение ёнджуна напоминает пробуждение после затянувшегося кошмара — мысль о матери все еще разъедает субину сердце, но серое небо перестает наливаться свинцовыми тучами. — ты хотел познакомить меня с родителями, — субин говорит это с осторожностью, словно наступает на стекольную крошку, — ты все еще этого хочешь? ёнджун сияет ярче солнца. если бы субин знал, что его согласие будет вызывать звездные искры в карьих глазах, он бы бесконечно говорил ёнджуну да — и никогда бы больше не посмел огорчать его своей нерешительностью и болью. — мама будет очень рада тебе, — ёнджун награждает субина нежным поцелуем в щеку, по привычке потираясь носом о то место, где у субина во время улыбки появляются ямочки, — она закатит такой ужин, что ты лопнешь. и можно будет остаться на ночь. и я покажу тебе свою детскую комнату. ёнджун действительно воодушевлен этим. субин глотает: а хочешь познакомиться с моей? — потому что ни комнаты, ни ужина, ни ‘она будет тебе рада’ — никто не будет рад страшным монстрам, с которыми его мама живет. но ёнджун говорит: а еще у меня полно альбомов в детскими фотографиями — и субин смеется, обещая, что внимательно изучит каждую из них. возможно, небо перестает наливаться свинцовыми тучами, но оно остается таким же серым, как сам субин. пустым и безжизненным и едва заметные солнечные лучи — длинные руки ёнджуна на опущенных плечах субина — не способны разогнать этот цвет. мысль, с которой субин возвращается домой, оседает горечью в горле: оказывается, иногда, чтобы ничего не испортить, тебе надо чувствовать боль.