Глава 12: Домен
20 июля 2025 г., 19:21
Души — будь то души проклятий, людей или всего, что между ними, — они одинаковы.
С самых первых мгновений своего так называемого «рождения» Махито уже знал, что такое души.
Они были на кончиках его пальцев и языка. Шептали ему в уши и манили — хватай. Тянись внутрь оболочки, что их защищает, и выкручивай по своей воле. Бросай, растягивай, раздавливай — делай с ней всё, что пожелаешь. Экспериментируй до упаду и смотри, как оболочка меняется, искажается. Становится тем изуродованным созданием, каким Махито её сделал — стонущим, неузнающим самого себя, впадающим в отчаяние… а порой и вовсе неспособным это осознать.
— Это его природа, — так говорят. В его природе — искажать и лепить души в нечто любопытное, ни проклятие, ни человек, а где-то посередине, в этом ужасном «между».
Люди сделали его таким. Люди создали его таким. Так что всё правильно, говорят.
А Махито? Махито не особенно стремится спорить. Всё это, как когда Дзёго бесится и сжигает людей рядом, или как у Ханами — стоит тому немного разволноваться, как природа вокруг сходит с ума.
Это врождённое — видеть эти чёрные осколки и касанием хватать их.
Но это, что бы это ни было, — неправильное.
Махито знает всё, что нужно знать о душах. По крайней мере — о человеческом их понимании, а значит, заведомо неправильном.
Люди любят такое — взять крупицу правды о природе или устройстве мира, переплести с выдумками и выдать за знание. Оно ложное, но зато хорошо укладывается в их узкое мировоззрение.
Они думают, что знают, что такое душа. Некоторые даже пишут о ней книги.
Он их читал. И смеялся.
Душа — в конце концов, просто уродливый, бесформенный камень. Настолько легко раздавливается или перековывается, что смешно и представить, будто может быть иначе.
Проклятия и люди — одинаковые в этом. Их души одинаково унылы и скучны.
Так почему люди ставят себя выше? Почему им дозволено жить при свете, а проклятия должны скрываться под землёй? Прятаться, будто они — что-то постыдное? Почему их убивают маги просто за то, что они существуют? За то, что хотят быть лучше?
Ведь они действительно лучше, не так ли?
Ведь их души сделаны из того же самого. Их жизни значат столько же — то есть, ничего.
Так что отличает проклятие от человека?
Может, то, что они рождены из человеческих отрицательных эмоций? Может, то, что они отражают человеку его уродливую суть — и это «нельзя»?
Но ведь именно люди создали их. Так не должны ли они нести ответственность?
Это лишь справедливо. Ведь они — из одного и того же.
Но вот это, что бы это ни было, — другое.
Душа этого проклятия — или чего-то там — пронизывает всё его тело. Наполняет оболочку до краёв и изливается наружу, словно ей невыносимо быть заключённой. А в центре этого человеческоподобного тела — тёмная, клубящаяся масса.
Она не похожа на камень. Не похожа на ювелирное изделие, за которое можно схватиться и перековать.
В центре этого проклятия — нечто, что ближе всего к тому, что Махито мог бы назвать душой.
Но на самом деле — нет. Это не душа.
Это нечто бесплотное. Это как водопад, стремительно несущийся вниз, или как вечерний прилив — мощный и безмерный.
Оно свивается вокруг самого себя. Свивается, заворачивается, закручивается — будто пытается удержать себя внутри.
Сначала Махито даже не почувствовал проклятие. Не так, как обычно чувствует Дзёго или Ханами.
Он подумал, может, это проклятый кокон, как Дагон. Ещё слабый, ещё формирующийся в нечто могущественное.
Но нет. Теперь он видит ясно.
Это проклятие — оно по силе сопоставимо с Дзёго или Ханами. Просто прячется лучше. Его ядро — сплошная масса чего-то. Возможно, это можно назвать душой. Но эта душа — отвратительна.
Она не имеет формы. Она не имеет границ.
Это — нечто беспредельное и бесформенное.
Так что же? Что формирует тело — душа, или наоборот?
Конечно, форма души определяет тело. Измени душу — изменишь и оболочку, что её обрамляет.
Вот, например, душа Дзёго, если приглядеться, поблёскивает алым. Душа Ханами — с зазубринами, как больные ветви — если Махито немного наклонит голову.
А это? Что может создать нечто беспредельное и бесформенное?
Махито смотрит на проклятие перед собой.
В нём — человеческие черты. С отметинами на одной стороне лица. Не ожоги, нет, но Махито не знает, что это ещё может быть. Он прежде не встречал таких узоров, чтобы узнать их.
Кроме белоснежных волос проклятия и странной одежды, оно выглядело… обыденно. Почти нормально. Почти по-человечески.
А если бы Махито закрыл глаза и полагался только на свои чувства — на запах, на ощущения от энергии, исходящей от него…
Оно бы казалось человеческим во всех смыслах.
Но дело было совсем не в этом.
Оно не было нормальным.
Существо перед ним не было нормальным. Его душа была… неправильной.
И потому он раскрыл рот и задал вопрос:
— Почему твоя душа выглядит вот так?
Даже сам вопрос казался неправильным, потому что разум Махито вопил, что всё это обман зрения, что душа выглядит не так, что стоит просто протереть глаза — и всё станет на свои места, и…
Но его инстинкты говорили иное.
Его врождённая суть, как они это называют. Она подсказывала — что бы это ни было, это всё же душа.
Губы проклятия растянулись в улыбке.
Хорошая улыбка. Такая, что выглядела естественно, по-человечески; та, которую сам Махито так и не смог освоить за всё своё «время жизни».
Она была человеческой в самых верных смыслах. И у Махито даже появилось желание ответить — выдать некое подобие человеческой реакции, подыграть… чем бы это ни было.
Но это тоже было неправильно.
Это была встреча между проклятием и… чем-то.
— Это приходит со смертью, — сказал проклятый. — Трижды.
Махито не имел ни малейшего представления, что это должно значить.
«Смерть» для проклятий — такая же, как и для людей. Случается раз в жизни, потому что другого шанса не дают — и ты исчезаешь навсегда. Конечно, нечто вроде «тебя» может быть воскрешено позже, но это уже не ты. «Ты» будет другим, и душа — тоже. Неважно, насколько ты силён — если только ты не великий Сукуна, разделённый на куски, — мёртвый значит мёртвый.
Из мёртвых не возвращаются. Ни разу. Ни дважды. Уж тем более — не трижды.
Он даже на мгновение захотел назвать это существо лжецом.
Но, по какой-то причине, не смог.
Потому что, может быть — просто может быть…
Как вообще выглядят души после смерти?
Махито не знал. Мёртвый — значит мёртвый, а если душа формирует тело…
Когда тело умирает, душа, по идее, уже ушла.
Мёртвый — значит мёртвый. Души исчезают после смерти.
Их либо размалывает в пыль, либо они распадаются на осколки, рассыпающиеся по ветру или уносимые… куда бы они ни исчезали.
Но что, если душа не уходит после смерти? Что тогда становится с этими осколками, с этими фрагментами?
Душа формирует тело.
Душа может управлять формой тела. Может изменить его до неузнаваемости. Превратить человека в нечто между человеком и проклятием. Она может делать с телом всё, если только достаточно сильно захотеть — она влияет на так много аспектов… и всё же…
Она не может покинуть тело. Не может вырваться из оболочки, которую называет своим домом.
Умереть трижды…
Махито кажется, он начал догадываться, что произошло.
Но даже с этим пониманием существо перед ним не стало менее пугающим.
Возможно, даже наоборот — теперь, когда он знал, почему душа этого существа такая, — оно пугало ещё сильнее.
Это был след того, кто трижды бросил вызов самой природе.
Это было нечто, чья душа пережила смерть трижды и стало от этого неузнаваемым.
Если душа формирует тело, а тело всё ещё выглядит обыденно — значит, что-то другое было изуродовано до предела. Что же?
Что изменила душа в этом проклятии перед ним?
Махито не мог разглядеть ничего необычного, и, возможно, именно поэтому его так сильно трясло.
Они провели ещё несколько мгновений, наблюдая друг за другом. Без слов. Махито старался заглянуть под кожу существа, пытаясь понять, что за уродливая сущность скрыта внутри, а оно изучало его с холодной, систематической точностью. Взгляд скользил по нему от головы до пят, двигаясь плавно, будто в сотый раз. Ни одного лишнего взгляда, ни одной перемены в маске безразличия.
Махито чувствовал себя… отмеченным. Помеченным, словно мишень. Это то, что Дзёго называл опытом. Умением наблюдать за врагом и оценивать его силу.
Дзёго говорит, что со временем это придёт. Что это врождённое, и однажды он сам научится.
Но Махито думает, что «однажды» — это слишком поздно. Он не может заглянуть под кожу этого проклятия — так же, как не может разглядеть дно мутного озера.
Выражение его лица — нейтральное, пустое. Не как у Дзёго или Ханами, в чьих словах всегда читается намерение. Не как у Дагона, чей язык тела всегда кричит. Нет — это как гладкая поверхность камня. Тёмная и мутная душа, к которым Махито так привык, что забывает: он ведь не может по-настоящему видеть, что она скрывает, кроме «душевного вещества».
Это второй раз за последнее время, когда Махито чувствует пропасть между зрелым проклятием и новорождённым.
Первый раз — когда он встретился с Сукуной. Тот смотрел на него с высоты своего трона и лишь одним пальцем нанёс смертельную рану.
Но то было иначе. Сукуна смотрел на него, как на досадную помеху, не более.
А это существо?
Оно смотрит на него так, будто хочет залезть под кожу и разобрать по кусочкам.
Если Сукуна напал из раздражения и ярости, то это существо — словно могло бы напасть просто так. Без причины. Без единого изменения в лице. Словно это — норма: уничтожить себе подобного без всякой мысли.
— Ты — проклятие, — произнёс Махито. — И ты вторгся на мою территорию.
Иначе говоря: зачем ты пришёл? И с чего ты решил начать драку?
Проклятие смотрело на него некоторое время, прежде чем кивнуть.
— Так и есть, — просто ответило оно. Словно это был вызов. Но не сделало ни малейшего движения — ни к атаке, ни к отступлению. Словно ожидало, что Махито скажет что-то ещё. Или не скажет вовсе.
Он снова взглянул на него — белые волосы, странная одежда. Взглянул — по-настоящему взглянул — и…
— Ты тот, с кем дрался Ханами, — наконец понял Махито. Мысль пришла медленно, но он мог сослаться на то, что всё его внимание поглотила душа этого существа — мягко говоря, странная.
Проклятие приподняло бровь. Это движение — по-человечески обыденное.
И в этом была вся его пугающая суть. Оно казалось настолько обычным, что Махито едва сдерживал зуд в пальцах — он хотел дотянуться до его души. Хотел понять, что же именно исказила она. Что скрывается под гладкой поверхностью камня? Махито хотел знать. Он хотел схватить душу и наощупь распознать её суть.
Но в то же время — он хотел отвернуться. Отвлечь взгляд и сблевать. Потому что это должно было быть душой… но всё не так. Это извращение, которое бросило вызов законам природы и стало отвратительнее от этого. Свернувшаяся масса, не знающая, куда себя деть, как вновь обрести прежнюю форму — и от этого лишь ужаснее.
Это проклятие, по идее, должно было бы быть безумным. Или хотя бы тронутым от того, как искривлена его душа. Потому что души не должны быть такими. Душа должна иметь форму. Она должна быть определённой.
Но это не так.
И это неправильно.
— Ты один из нас, — говорит Махито. Хотя внутри всё ещё силён голос сомнения.
Но сомнений в том, что они оба — проклятия, нет. Пусть одно из них и… неправильное.
Проклятие лишь пожимает плечами — будто ему и дела нет.
— Ты проклятие, — повторяет Махито. И на языке у него вертится вопрос. Так зачем ты напал на Ханами? Как ты умер раз, два и три — и остался жив? Почему ты похож на человека, как и я? Почему ты такой обыденный? Что за уродство ты прячешь внутри?
Что скрывается под твоей обыденной внешностью?
— Но ты не в порядке.
Это не вопрос. Это — утверждение.
Махито ждёт. Ждёт, что тот отреагирует. Что скажет хоть что-то, чтобы всё снова стало на свои места — объяснит, оправдает своё существование. Это почти невозможно, но он всё равно надеется.
Вместо этого проклятие лишь улыбается. Горько.
— Да, — говорит оно. Будто это — нормально. — Я знаю.
Оно знает, что с ним не так. Осознаёт это. И это… тоже неправильно.
Что-то не так — с проклятием, чья душа нарушает законы природы, но при этом выглядит так обыденно. Которое знает, что с ним не так, но при этом никак не проявляет в себе чудовища, прячущегося в глубинах.
Махито не слышал об этом проклятии. Не было сведений, что оно нападало на людей.
И это тоже казалось… неправильным. Он должен был бы стать бедствием, кошмаром человечества, именем, от которого трясутся. Но его нет. Он то здесь, то там — и почти не оставляет следов. Даже когда они пытались найти его, чтобы пригласить в союз — ничего.
Все затаили дыхание, ожидая, что новое проклятие особого ранга устроит катастрофу после своего появления в Токийской школе. Но — ничего. Он исчез в воздухе, словно никогда и не существовал.
Махито даже думал, что Годжо Сатору уничтожил его. За его поступки. За его появление. Это было бы печально, но ничего, с чем бы они не справились.
И сейчас он бы предпочёл этот вариант. Вместо того, что стоит перед ним сейчас.
Какие бы у него ни были цели — он скрывал их. До сих пор. А значит, сейчас он появился не просто так.
И если он ещё не атаковал, то, возможно…
— Ты хочешь присоединиться к нам? — осторожно спрашивает Махито. Пытается читать по лицу, но ничего не находит. Оно по-прежнему пусто. Такое нейтральное, что даже зеркало кажется выразительнее.
— Присоединиться? — медленно переспрашивает проклятие. Голос у него — шероховатый. Правильный, но искажённый. Слишком человечный.
Он похож на Махито. Проклятие, рождённое из человеческой злобы и страха. Наверное.
Но неправильное.
Потому что он не такой, как Махито. Не такой, как Дзёго, Ханами или Дагон, которые могут хоть как-то понять друг друга, потому что они — проклятия, вызванные страхом перед природой.
Это проклятие должно быть таким же, как он. Но оно… совершенно не такое.
Оно выглядит как он. Оно звучит как он. Оно даже более человечно, чем он сам.
Но душа его… абсолютно не та.
— Присоединяйся к нам, проклятиям, — говорит Махито. — Чтобы восстановить мир.
И вот наконец по гладкой, безмятежной поверхности воды пробегает первая рябь — трещина по мраморной глыбе. В выражении проклятия появляется нечто странное. Почти незаметное, но в словах Махито будто что-то отозвалось, и на безликом лице мелькнуло еле уловимое «что-то».
Махито думает, что он на верном пути.
— Исправить этот мир? — произносит оно. В его голосе что-то кроется, как вторая кожа. Что-то странное… слишком человеческое…
— Мы, проклятия, превосходим их, — продолжает Махито. У него нет уверенности или убеждённости Дзёго, но это ведь приходит со временем. Или, по крайней мере, так говорят. — А люди — такие несовершенные и в то же время столь многочисленные — властвуют над нами и имеют право жить на поверхности.
Их души одинаковы. Так что, даже если проклятия агрессивны по отношению к людям — что с того? Они ведь сами нас породили. Разве это не естественно?
Проклятие смотрит на него пристально.
— Ханами. Это то самое проклятие? — наконец протягивает оно. — То, что из растений, да?
Махито кивает, ломая голову над тем, что же его выдало.
— То, что сбежало, — продолжает проклятие. — После того как напало на Итадори Юдзи и его друга.
Итадори Юдзи. Махито прокатывает это имя на языке, позволяет ему отозваться в разуме, и в груди поднимается знакомое чувство — перекошенное, искажённое…
— Сосуд Сукуны, — говорит он. Слова звучат будто с тоской, с жаждой. Хочется схватить и разорвать. Хочется заставить расплатиться. За всё.
Проклятие продолжает смотреть на него. В его взгляде что-то есть. Не то, что в Махито, нет, но… что-то.
Махито, впрочем, не силён в чтении чужих выражений. Это тоже придёт с опытом. Когда он вырастет из новорождённого в истинное проклятие.
Этот день не может наступить слишком рано, думает он. И желает, чтобы мог расти быстрее. Стать больше, сильнее, глубже — чтобы разломать эту отполированную, безразличную мраморную глыбу и увидеть, что скрывается внутри. Чтобы понимать, какое выражение сейчас у проклятия напротив — так же, как оно, кажется, без труда считывает его самого.
Что бы это ни было, выражение вскоре меняется на более понятное.
Если бы только его душа не была такой наглядной. Если бы эта клубящаяся масса не перестала вдруг быть тем неоформленным хаосом, которым она была, и не превратилась в вопящее, содрогающееся—
— Думаю, нам больше не о чем говорить, — произносит проклятие.
Махито моргает. Не совсем понимает, о чём речь.
Но в то мгновение, что проходит между вдохом и выдохом, проклятие движется — и…
Махито отшатывается вбок. В воздухе замирает острое оружие, зажатое в руке проклятия — прямо там, где было бы сердце Махито.
— Ты не хочешь убить Итадори Юдзи, — говорит проклятие. — Ты хочешь использовать его.
Звучит спокойно. Но душа… душа — это вопиющий ужас.
Будто узник, рвущийся с цепей, она воет и ревёт, пытаясь вырваться из оболочки, что держит её взаперти.
И в самом её ядре — Махито видит нечто…
— Использовать сосуды, чтобы исправить мир… — говорит проклятие. В голосе появляется странная интонация. Почти будто смех. — Стоило бы хоть немного знать историю.
Оно снова двигается — и острые лозы вцепляются в ноги Махито.
— Не надо.
***
Бой жесток — именно так Махито мог бы его охарактеризовать. Это поединок между новорождённым и полноценным проклятием. Это поединок между новорождённым и проклятием, которое, похоже, сражается в полную силу — и всё же не использует свой домен. Это поединок, в котором Махито тянется к душе противника — и натыкается на пустоту. Хватает воздух там, где, как он думал, было тело. Мысли мечутся, пока проклятие пронзает его грудь чем-то зазубренным и острым. Проклятие смотрит на него сверху вниз своими красными, красными глазами. Стоит на поверхности воды, под ним расходятся круги — будто ещё мгновение назад оно не было неосязаемым. Оно не ранено ни на каплю. Его душа — вопящий, пугающий ужас, скрытый за безмятежной внешностью. Кажется, оно хочет покончить с боем быстро. И всё же… оно будто играет с Махито. Как будто он не стоит того, чтобы ради него раскрывать домен. Как будто уничтожить Махито, другое проклятие особого ранга, оно может одними только своими силами — без всякого домена. Это невероятно оскорбительно. Это невероятно высокомерно. Это — невероятно похоже на Сукуну. Точно так же, как Сукуна сидел на своём троне, смотрел на Махито с отвращением, проводил двумя пальцами сквозь пространство и время — и… Сейчас проклятие смотрит на него теми же красными, красными, красными глазами. Завихрения в зрачках, и выражение лица — насмешливое, хотя Махито и не может понять, над чем или почему оно смеётся. Махито чувствует себя осмеянным. Будто снова стоит перед Сукуной. Сукуной, который не считает его достойным даже взгляда. Который может раздавить его с такой же лёгкостью, как муравья. Сукуна… Проклятие смотрит на него сверху вниз. Его глаза — красные, красные, красные… Один из них не покинет это место живым, осознаёт Махито. Помимо воли, губы Махито размыкаются, и он… — Расширение домена. Махито смотрит ему прямо в глаза, и… Мир искривляется.***
Это оно? Наконец-то ты используешь свой домен? Неужели ты… Проходит миг. Другой. Прежде чем Махито вновь обретает почву под ногами. Яркий свет ослепляет его. Облака раздвигаются — и перед ним полная луна. Под ней — зверь. Его единственный глаз — красный, красный, красный. Он смотрит на него. Десять конечностей вздымаются к небу. Пасть распахивается, зубы выстраиваются рядами. Он рычит. Луна тонет в багровом.
