Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Рёв зверя проходит вибрацией по телу Махито, поднимая в воздух пыль и заставляя горы рушиться. Мир заново переписывается в алом. Яркий свет, что был до этого, угас — теперь остались лишь красные, красные глаза чудовища и мир, окрашенный в багрянец. Луна будто выкрашена в цвета крови. Она висит высоко над ним и над существом, в безоблачном небе. Свет, рассеянный от луны, делает всё размытым, почти потусторонним. Это кровавая луна. Это пустынный, мёртвый мир. И в этом мире обитает монстр. Это проклятие, да — но нечто большее. Это ощущается большим. У него сила проклятия особого ранга, но ни капли их рассудка — их разума. Напротив — оно искажено. Исковеркано, сказал бы Махито. Его душа та же, что и у предыдущего проклятия. Беспорядочный хаос обломков былого и расколотой души. Оно рычит — и мир замирает. Оно рычит — и облака расступаются перед ним. Только перед ним. Оно рычит — и в луне появляются трещины. Внутри будто что-то есть. Махито не знает, что это за существо стоит перед ним. С одним глазом — и телом, затмевающим самые высокие горы. Это не похоже на Сукуну, нет. Потому что Сукуну Махито хотя бы знал. Он знал, что Сукуна — проклятие, как и он сам. Но сейчас? Махито не имеет ни малейшего понятия. Оно выглядит как проклятие. Но не ощущается как проклятие. Оно ощущается как нечто большее. Оно поднимает своё тело вверх, выше, ещё выше — пока полностью не заслоняет собой луну. Глаз всё ещё устремлён на него. Красный, красный, красный. Вращающийся, будто в нём кроется что-то ещё. Точно так же, как в том проклятии. Это и есть ты? — думает Махито. Это твоя истинная форма? Смертная оболочка — не более чем маска. Это, что бы это ни было, и есть подлинная суть. Это оно? Великая тайна? Великая и ужасная правда? Чудовище поднимается до полного роста, заслоняя спиной луну, и вновь издаёт рёв, после чего бросается к Махито с ослепляющей скоростью. Всего лишь миг. А потом — пустота. Острая боль… Чудовище рычит. Луна трескается. Внутри неё — нечто, обёрнутое осколками луны, словно в коконе. Мир рушится. Красный рассеивается. Перед Махито снова канализация. Проклятие смотрит на него сверху вниз. Человеческое — и фальшивое — и вовсе не человеческое… — Что ты увидел? — спрашивает оно. Его голос наконец-то обретает форму. Слова сорвались быстро — поспешно, проклятие будто пригибается, словно хочет вытрясти из Махито ответы. Махито хочется рассмеяться над тем, как оно с ним играет… Оно ведь наверняка знает. Это же его владение. Его душа. — Тебя, — говорит Махито. Что-то влажное застряло у него в горле, пока он смотрит в две человеческие глаза. Теперь они чёрные, и ни следа красного. Но, о, Махито знает теперь — знает, что скрывается за этой оболочкой — это красное, красное, красное: — Ты скрывал это от мира. Его голос слаб. Он ранен — и, похоже, не выберется отсюда живым. Такова цена, когда сражаешься против такого существа, будучи всего лишь новорождённым проклятием. Проклятие смотрит на него. И его выражение больше не вырезано из камня. Оно — удивительно человеческое. Махито не знает, почему оно так смотрит — но… Это выражение страха. Оно делает шаг назад. Потом второй. Прижимает руку к животу, будто ранено оно. Лицо бледнеет, пока оно смотрит на Махито, потом — на свои руки, и вновь спрашивает: — Что ты увидел? — повторяет оно. Голос мог бы показаться нейтральным, если бы Махито не видел, как его лицо слегка, едва-едва искажается. В нечто, что можно назвать почти… срочностью. А кто здесь на самом деле умирает? — думает Махито. Мысль почти смешная. — Я увидел тебя, — отвечает Махито. Его мир дрожит и выворачивается наизнанку. Махито почти хочет поднять голову и взглянуть в небо. Интересно, осталась ли луна красной, продолжает ли она перекрашивать мир в алое. Он думает, что хотел бы успеть это сделать — прежде чем умрёт или что-то в этом роде. Может быть, его вновь пересоздадут, снова как «его», когда ненависть человечества к себе самим снова сгустится в нечто живое. Он задаётся вопросом — кем он станет в следующий раз? Примет ли ту же форму или иную? Будет ли его голос звучать по-прежнему или станет другим? Будут ли его волосы того же оттенка? Будет ли он смотреть на луну и помнить красное… или совсем ничего не вспомнит? Он думает… изменится ли его душа? Проклятие что-то уж слишком долго тянет, думает Махито, прежде чем обернуться. Или, точнее, туда, где оно было. Теперь же… от него не осталось ничего. Только лёгкие ряби на поверхности воздуха. Махито ощущает замешательство. Почему ему позволено жить? Это его последняя мысль — перед тем как он падает без сознания.

***

Не так уж много вещей, которых боится Обито. Страх — это естественно для людей. Но он бесполезен для шиноби. Он ничего не даёт, кроме как в реакции «беги или сражайся», и даже тогда, когда хочешь дать последний бой, он только мешает. Чтобы стоять до конца, нужно отказаться от страха смерти. Нужно принять — ты либо живёшь, либо умираешь, и если умирать придётся сейчас, то так тому и быть. Лишь бы появился шанс выжить. Для этого нужно задушить страх в колыбели и позволить себе быть пересозданным — не чем иным, как решимостью: или ты переделаешь этот мир, или умрёшь, пытаясь. И пути назад уже нет. Страх был естественен для Учихи Обито — мальчика. Учиха Обито — мужчина — был другим. Он давно задушил свой страх, чтобы принять: он станет спасителем этого мира. И всё же вот он — Обито — сейчас, и по его венам снова течёт этот глупый, юношеский ужас, и он снова чувствует ледяной холод, какого не испытывал уже десятилетия. Он инстинктивно сжимает ладонь на животе, будто пытаясь вырвать наружу то, что гложет его изнутри — и задушить это. Он почувствовал это во время боя. Когда то проклятие открыло рот — и… Обито не знает, что произошло между одним мгновением и следующим. Но в то бесконечно короткое мгновение… он почувствовал это. Почувствовал, как проклятие рухнуло на колени и взглянуло на него с выражением… будто бы это было изумление в его глазах. Не так уж много вещей, которых боится Обито. Но одна из них — это… Обито ощущает, как чакра внутри него скручивается, искажается, вопит — рвётся наружу. Этот звук ему знаком. Но от этого он не становится менее ужасным. Напротив. Он напоминает Обито о том самом страшном дне. Когда он коснулся луны и позволил ей треснуть. Когда он стоял выше облаков, выше самого неба. Когда его кожа стала чужой, а чакра — монструозной. Одна из вещей, которых боится Обито, — это Джуби. Во всей своей ужасной, грандиозной славе. После его вытянули из него. И он умер… или что-то вроде того. Когда из него извлекли статую. Но потом он жил. Потому что Наруто захотел этого. А потом он снова умер. Навсегда, как он думал. Даже если бы они проиграли войну — он думал, что больше никогда не увидит эту тварь. Он ошибался. Существо снова с ним. Принесённое в будущее… или куда бы его ни забросило. Конечно же, так и должно было случиться. Зверь рычит изнутри. И этот рык — это жгучая боль. Он рычит, и рычит, и рычит, и хочет вырваться наружу. Похоже, он спал. А теперь — проснулся. И теперь он хочет сжечь весь мир. Обито не может этого допустить. Он думает, что хочет рассмеяться. Столько времени он искал связь с прошлым. А оказалось, всё, что ему нужно было сделать — это заглянуть внутрь себя. Столько времени он молил о подтверждении… или опровержении. Он должен был догадаться, что мир умеет исполнять желания только так, чтобы всё пошло наперекосяк. Он ведь Учиха. Разве могло быть иначе? Обито — в ином времени, в ином месте… и всё равно остаётся угрозой этому миру. Он поднимает руку к своим волосам — белым, неестественным — и смеётся. Он не знает, почему зверь молчал до сих пор. Почему не рычал раньше. Спал ли он? Или это проклятие пробудило его каким-то своим действием? Обито и правда не знает. И, по сути… это уже неважно. То, что пробудило Джуби, уже случилось. Существо проснулось — и важно ли теперь, от чего? Его знание не изменит ничего. Карты розданы. Кости брошены — и выпало десять. Обратно их уже не засунешь. Никто не вернёт их в руки того, кто бросал. Обито не знает, что делать. А что он вообще может? Нет способа убить Джуби как следует. И он недостаточно силён, чтобы запечатать зверя в луне или ещё как-то. Обито застрял. В другом времени. В другом мире. С чудовищем, уничтожающим миры, внутри себя.

***

Это обычный день. Совсем обычный. Ничего особенного — ещё один звонок Юте, ещё одно задание. Очередное проклятие, очередной экзорцизм. И сказать тут особо не о чем. Это, в общем и целом, обычный день. Даже хороший день по меркам Сатору — если не считать, что немного скучновато. Но когда ты бог среди людей… ну, что уж тут не будет скучным время от времени? Обычный день. Спокойный день. А потом — всё рассыпается в мелкие, острые осколки. В одно мгновение Сатору просто идёт по улице, держа телефон в руке, готовый в любой момент начать раздражать кого-нибудь из своих учеников. Или Нанами. Или кого-то ещё из коллег. В следующее мгновение — визг. Как ногти по школьной доске. Всё было нормально — и вдруг… Что-то резко обрывается. И это «что-то» — его хорошее настроение. В ушах звенит тонкий, болезненный шум. Как будто искажённый, измученный рёв. Такой, что Сатору морщится. Этот писк слишком высокий, перекрученный во всех неправильных направлениях. Рот произносит слова, которых не существует и не должно существовать — рёв — как заявление о чём-то, прежде чем тот шум угасает, приобретая странную, тянущую интонацию. Словно зовёт. Ждёт. А потом — исчезает. Так же внезапно, как и появился. — Проклятье особого ранга, — думает Сатору. — Как минимум. Проклятая энергия ощущается знакомой. И всё же… Сатору уверен, что раньше не слышал такого душераздирающего вопля. Уверен. Такое не забывают ни за одну жизнь. Ни за сто. Это тот самый звук, что раздирает тебя изнутри и поселяется в сознании навсегда. Слышишь его однажды — и уносишь с собой в могилу. Сатору поворачивает голову в сторону, откуда пришёл звук. Его взгляд проникает под землю. Ниже. Ниже. Глубже. Эта энергия знакома. А Сатору немногое бывает знакомо — немногие живут достаточно долго, чтобы стать ему знакомыми. Но это? О, это — личное. Сатору прижимает пальцы к повязке на глазах. Ему хочется рассмеяться. — Ах ты, великий предок, — думает он почти насмешливо. — Что ж ты мне оставил? Ответа нет. Предок давно покинул этот мир. Но если бы существовал способ поговорить с мёртвыми, Сатору, пожалуй, воспользовался бы им. Ну… сначала он бы поговорил с кое-ким другим. Но вторым делом — определённо захотел бы услышать, что происходило в голове у его предка. Какая безумная мысль толкнула того на решение бросить мир в пропасть ради того, чтобы один человек — Учиха Обито — мог выжить. Что за безумие это было? Что творилось у него в голове? Сатору думает, что хочет это знать. И в то же время — нет. Это тот тип знаний, что давным-давно похоронен не просто так. Он зовёт к себе, как песня сирены — только для тех, кто достаточно безумен, чтобы услышать. Песня, предназначенная для одного-единственного человека — для него. Потому что он Годжо Сатору. Бог в человеческом обличье. Единственный, кто способен узнать, о чём думал тот самый безнадёжный Годжо в момент, когда опускался клинок, а Учиха Обито стоял лицом к смерти. Этот рёв — не человеческий. Кем бы ни становился Учиха Обито — он уже не человек. Он — чудовище. Он — ужас. Он — всё, что запрещено. Сатору представляет, как эоны назад один из Годжо смотрит на умирающего человека — и обменивает жизни тысяч на жизнь одного. — Что произойдёт, если сильнейший создаст проклятие? — думает он. Мир вот-вот это узнает.

***

— Что случилось с Махито? — Ханами лишь пожимает плечами, беспомощно. — А остатки проклятия… ты их узнаёшь? Наконец, Ханами кивает. — Это то самое проклятие. — Оно всплыло, — замечает Кэндзяку. — И только для того, чтобы сделать… это. Махито лежит перед ними. Кэндзяку не знает, что и думать. Но он знает одно: — Ты тоже слышал тот рёв? Ханами кивает. Что-то неприятное только что вырвалось наружу.

***

Юдзи оступается. Где-то вдали звенит в ушах. А потом — тишина.