Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Это приходит во вспышке ослепляющей боли. Будто клеймо вжигали прямо в мозг. Обжигающее, точное — как игла, протыкающая череп насквозь. Обито не впервой сталкиваться с перегрузкой воспоминаниями, когда рассеивается клон. Не впервой и головная боль, что приходит следом. Эта привычная пульсация в голове, тошнота, легкий оттенок боли — оттого что слишком много и всё сразу. Но с этим он сталкивается впервые. С этой ослепляющей болью, будто что-то вгрызается в мозг, добираясь до плоти под черепом. Горячей, безжалостной, такой, что хочется выдрать себе кожу с головы, лишь бы стало легче. Это боль, которую не утихомиришь ни просьбами, ни желанием. Такая, которая не становится слабее, даже если ты к ней привыкаешь — потому что невозможно. Это та боль, что за гранью. От которой хочется свернуться в комок и исчезнуть. Это как откусить кусок от солнца и попытаться осмыслить вкус. Как если бы он не просто откусил, а набил рот его осколками — и теперь тысячи вкусов на кончике языка, и сотни тысяч ещё ждут расшифровки. Это такая боль, что может длиться вечность. И, быть может, так и будет. Осколки солнца — в его кишечнике, разуме, крови. И всё горит. В его сознании вгрызаются обломки воспоминаний, раскалённые и точные. Вспышки лиц — тут и там. Обрывки памяти, что его, и те, что не принадлежат ему. Отзвуки другого времени — другого мира. Фрагменты жизни, которой он никогда не жил. И всё это — боль. Всё это — огонь. Всё это — не то, что его разум способен переварить. Но он переваривает. Призрачная боль в груди, вспышка молнии в сердце — и тихое: — Обито… Гром бежит по его венам, пылая, как тогда. Осколки солнца внутри него, и кажется, он подавился одним из них. Гром пульсирует в крови. В сердце. Но у него больше нет сердца. Он тянется к этой искре молнии — к вспышке грома… К жалобному крику тысячи птиц… К тонкой белой нити… Перед ним стоит десятихвостый зверь. На небе — раскалённая алая луна. В воздухе — пыль, а в земле — трещины. Зверь смотрит на него, безмятежный. — Ты, — выплёвывает Обито. Гортанное, чуждое. Будто вырвалось из самых глубин. На вкус — зола и затихающий писк молний. Тварь моргает. Почти невинно. — Прекрати прикидываться, — говорит Обито, голос режет о воздух, как нож. Мир всё ещё полыхает болью и жаром. — Мы оба знаем, что ты больше не просто безмозглый зверь. По крайней мере, уже нет. Обито знает лучше всех, каким Джуби был когда-то. Воплощённым чакры. Орудием, а не разумом. Инструментом, а не личностью. — Оно растёт, — шепчет часть его разума. — Оно растёт… Джуби склоняет голову, челюсть с хрустом размыкается. — Ты сам любил этот образ, — говорит Джуби голосом до боли знакомым. Таким, каким говорят старые друзья. Знакомым, но Обито сейчас не может понять, чей он. — Всё было точно так же, — продолжает Джуби. И в миг между вдохом и выдохом Обито уже стоит напротив… самого себя. — Или тебе больше не нравится? Детский смешок. Голос Джуби становится выше, звонче. На него смотрит маска Тоби. Руки сложены в притворном беспокойстве — слишком знакомом. Будто в кривое зеркало глядишь. В то, что отражает лишь искажённую версию тебя самого. Оно растёт, думает Обито. И ужас поднимается в нём, липкий, ядовитый. Он проникает сквозь жгучую боль, сменяя её чем-то холодным и таким же невыносимым. — Чего ты хочешь? — спрашивает Обито, голос его становится ровнее, тяжелее — под гнётом того, что он только что понял. С чудовищами не договариваются. Но прежде чем Джуби станет слишком разумным, чтобы раскрывать карты — не помешает выяснить, на что оно реагирует. И всё же… Как далеко зашло развитие Джуби? Насколько быстро оно прогрессирует? Тоби пожимает плечами. Движение резкое, слишком грубое. Как будто Джуби ещё не до конца понял, как устроена мимика. — Всё, чего ты хочешь, — отвечает Джуби, голос его сладок, как сироп. Приторно-детский. — Обещаю. В ответ на него — шаринган. Красный, с затейливым, игривым изгибом. Почти невинный. Почти. — Я твой верный подчинённый, Лидер, — говорит Джуби тем самым тоном, каким Тоби когда-то говорил Пейну. Прямо перед тем, как вырвал у него глаза. — Мы оба знаем, насколько верным был Тоби, — отвечает Обито. И чувствует себя так, словно вышел из собственного тела. Будто разговаривает сам с собой. Но не совсем. Между Тоби, Мадарой и всеми остальными именами, что он носил с годами… Тоби был ближе всех к «Обито». В извращённом, перекручённом смысле. Сколько бы Обито ни стремился быть «Мадарой», ему никогда не сравниться с тем человеком. Показательно, что Джуби не отвечает. Вместо этого он покачивается вперёд-назад, с пяток на носки. То самое движение, что Обито часто использовал, когда прикидывался отстранённым во время совещаний. Дейдару это бесило, но образ сохранялся безупречно. Сейчас оно испорчено. Ритм неестественный, механический. Но часть Обито знает — это тоже со временем станет идеальным. — Я больше не буду таким беспечным, — говорит Обито. Он знает лучше всех: если Тоби игнорирует тему, она никогда не будет поднята вновь. — Конечно, Лидер, — говорит Джуби, будто играя с ним. И всё же — голос звучит почти искренне. Почти детски. Почти музыкально. Как строчка из колыбельной. И именно так Тоби затягивает тебя в свою игру. Обито знает это лучше всех. Но в конце концов, он знает и другое: вытащить ответ из Тоби — невозможно. Поэтому он просто спрашивает: — Почему Какаши?

***

Это свербит в его голове — мысли, копошащиеся на поверхности мозга, словно насекомое, которое никак не может умереть и перестать ползать. Их сейчас тысяча, этих насекомых, что роются в его разуме, устраивают там гнёзда и домики, пока он просто… думает. Во время таких ночных патрулей, когда улицы затихают, а проклятия становятся особенно громкими и в изобилии, — делать больше нечего, кроме как думать. Ничто не стоит между ним и этими навязчивыми мыслями. Нет ничего, что могло бы отвлечь, кроме очередного проклятия в списке, но и они не спасают. Слишком слабы. А он — Годжо Сатору. Никаких мыслей не нужно, чтобы их истреблять. Это бессмысленная работа. Что-то, что ты просто делаешь, пока вдруг не понимаешь, что уже рассвело и день снова начался под тихий звон сообщения от Идзити, проверяющего, всё ли в порядке. Это уже формальность. Оба знают, что Сатору не мёртв и не ушёл в отрыв. Но Идзити всё равно пишет. Может, из профессионализма. А может, он просто слишком мягкий. Сатору думает, что и то и другое. Идзити всегда был немного таким. Слишком преданный, можно сказать, несмотря на постоянные жалобы на выходки Сатору. Слишком правильный и слишком обеспокоенный судьбой молодых магов. В общем, он из тех, кто уйдёт на пенсию только в гробу. Это у них общее, Сатору полагает. Помимо того, что оба служат великому обществу дзюдзюцу. Ведь и он не может уйти в отставку. Да и не хочет. Сатору не может представить себе такую жизнь. Ту, что мирная и идиллическая. Где просыпаешься утром и чувствуешь себя отдохнувшим, рядом — тепло, позади — хороший сон. И ты готов начать день с какой-нибудь обычной, человеческой ерундой. Это, наверное, мечта Нанами. Он всегда стремился к подобной нормальности. К той, что странно нормальна и ужасно скучна. К той, о которой почти каждый маг хоть раз в жизни задумывался. Кто-то до сих пор мечтает об этом. Но не Сатору. Он не может представить себе жизни вне этого. Что бы это ни значило. Он сомневается, что хоть один обладатель Шести Глаз когда-либо представлял себе жизнь за пределами мира проклятий. Они в нём рождаются. Их судьба — быть связанными с проклятиями. И их жизнь, неизбежно, будет частью этого мира. Он думает, не так ли жил и Годжо Какаши. Выросший, чтобы стать вершиной дзюдзюцу, только чтобы в какой-то момент осознать: этот груз невозможно нести одному. Он думает об этом человеке — с серебристыми волосами, больше похожими на поблекшую луну, чем на сверкающее белое, что славит клан Годжо. С мягким, приглушённым голосом, не выдающим ничего настоящего, делающим его почти незаметным — хотя он был рождён стать чем угодно, только не этим. Сатору задаётся вопросом, каким же был этот человек. Как он жил. Был ли он таким же спокойным, как звучал его голос, или же за этим скрывалось нечто большее. Был ли он и правда спокоен, или, как и все Годжо, к середине своего пути стал одержимым. Одежда Учихи Обито сидела на нём ужасно, вспоминает Сатору. Годжо Какаши был чуть выше — хотя Сатору не может сказать точно, правда ли это, или всего лишь размытый образ, созданный проклятием, принявшим облик Годжо Какаши. Он думает, что носил тот человек. Наверняка — лучшую ткань, чистейший шёлк. Всё, что можно было купить за деньги. Без единого цвета. Ведь это знак величия Шести Глаз. Ни кровь, ни грязь не в силах оставить след. Возможно, нечто вроде церемониальных одежд — тех самых, которые старейшины так мечтают увидеть на Сатору, но он всегда отказывается. Он думает: покорился ли Годжо Какаши воле старших? Или прорубил себе путь сам? Или, может, и то, и другое. Он думает: был ли Учиха Обито просто очередной зарубкой в списке Годжо Какаши против общества дзюдзюцу — или же это была его первая измена. Он думает, что из этого хуже. Какаши. «Пугало». Хранитель. Тот, кто защищает. В конце концов, Сатору не уверен, оправдал ли Годжо Какаши своё имя. Он защитил одного. И предал мир. Сатору задаётся вопросом: считается ли это защитой, если ради одного ты отрекаешься от всего остального? Он думает о разговоре, что наверняка состоялся между Учихой Обито и Годжо Какаши — после. О том, какие слова были сказаны. Были ли это крики? Или молчание? Жалеет ли он? Кто был этот человек — на самом деле? Произносит ли он имя Учиха Обито в том самом голосе, с ноткой нежности? Или это было тускло и пусто, с каким-то сдержанным — чем-то? Образ Годжо Какаши становится для Сатору всё яснее. И всё же… Он чувствует, что никогда ещё не был так далёк от тени этого человека. Это чем-то похоже на парадокс Шрёдингера, с иронией думает Сатору. Только коробка уже открыта. И кот давно мёртв. Но теперь тебе хочется узнать, какой жизнью жил кот. Каким путём он шел, какие связи успел построить. Ты хочешь проследить его путь до самого истока. Но кот мертва, и ты не можешь задать ему вопрос напрямую. Но есть кто-то, кто знал этого кота лично. Кто знал его историю, кто знал, где всё началось и где всё закончилось. Даже когда мир уже забыл. Но этот кто-то — больше не «кто-то». Его исказили. Он стал чем-то хуже. Чем-то ужасным. Гноем в теле мира. В конце концов, имя Годжо Какаши так и не было записано в летописях. То ли его вычеркнули после смерти, то ли вообще не занесли туда — уже никто не скажет. Но ведь и в этом, наверное, скрыта история. Потому что носители Шести Глаз не проходят незамеченными в мире проклятий. Если только не совершили нечто чудовищное. Но даже тогда — Сатору сомневается, что о таком человеке не осталось бы никаких следов. Камо Норитоси, сколь бы отвратителен он ни был, до сих пор поминается в хрониках — за свои отвратительные «вклады» в общество магов. А Шесть Глаз, создавшие проклятие из сосуда? Это уж точно попало бы в записи. Если бы кто-то знал. Значит, есть история. И Сатору уверен — даже старейшины не знают её. Есть история, которую смыло тёмными, мутными водами мира джудзюцу. История, у которой было начало и был конец — но теперь никто даже не знает, что она существовала. История, которую может рассказать лишь один. Из них двоих — Годжо Какаши был благословлён, а Учиха Обито был проклят. Один должен был прожить жизнь великого человека, а другой — сойти с ума. Один был рождён, чтобы пережить всех. А другой — чтобы умереть под грудой камней. Но в итоге только Учиха Обито остался, чтобы рассказать о Годжо Какаши. Сатору считает это… ироничным. В том смысле, когда ирония не веселит, а только заставляет отвести взгляд. Он думает о запутанной связи между Учихой Обито и Годжо Какаши. О двух, кто, возможно, изначально и не был связан ничем, кроме тонкой нити, связывающей всех, кто принадлежит к миру проклятий. И всё же… Где-то по дороге — где-то после того, как умер мальчик по имени Обито, и до того, как пал мужчина по имени Обито — их судьбы переплелись. Их история началась задолго до рождения Сатору. Но это история без конца. Сатору задаётся вопросом: зачем он вообще об этом думает? Почему ему так хочется узнать историю Годжо Какаши? Почему он хочет поймать тень этого человека и раскрыть всё, что тот в себе скрывал? Он задаётся вопросом — какого цвета небо скрывалось в его глазах? Были ли это бурлящие, мрачные глубины, предвещающие разрушение? Или, быть может, что-то более тихое, убаюкивающее ложным спокойствием? А может — небо было таким, как у него самого. Ясным и светлым, как летний день… В конце концов, Сатору не знает. Потому что мир забыл Годжо Какаши. Он задаётся вопросом — не будет ли всегда так, что каждый ответ лишь порождает новый вопрос? Что каждый шаг вперёд приносит только горечь тупика и бездны, в которой нет ничего, кроме оглушающей тишины? Теперь только Учиха Обито может ответить ему. Но это не совсем так, правда? Есть ещё Джуби. Зверь без происхождения, без имени, кроме разве что сходства с Кьюби. Он тоже знал того человека, что когда-то был. Он тоже, вероятно, стал свидетелем истории между ними двумя — от начала до сегодняшнего дня. Но тогда… Где его начало? И где именно он попал в руки Учиха? И самый важный вопрос… Почему именно Учиха Обито, мальчик без известного рода и без особых заслуг, стал его сосудом? Сосуд, что пожирает другие сосуды; проклятие, что затмевает даже запечатанные проклятия. Обито не был первым выбором. Но он стал тем, кого выбрали. Так почему? В конце концов… Что же произошло в тот момент, когда камни обрушились? Какова истинная природа проклятия, именуемого «Джуби»? И почему у него билось сердце? И — самый важный вопрос из всех… Какие последние слова прозвучали между Годжо Какаши и Учихой Обито?

***

Как скрип старого деревянного дерева, Джуби наклоняет голову. Движение, совсем не подходящее облику, что он носит. — Просто захотелось, — отвечает Тоби. Бессмысленно. — Он ведь был прямо там, Лидер, я просто не смог удержаться, — он делает паузу, наблюдая за его реакцией. — А может, я сделал это ради забавы, ты же знаешь, какой я, — ещё пауза. Ещё взгляд. — А может… Между одним мигом и следующим — чья-то рука на его плече, и человек рядом с ним. — Потому что ты скучал по мне, — говорит Какаши. В его голосе звучит насмешливая нотка, что-то до боли знакомое и тёплое. Джуби отскакивает назад, уклоняясь от удара, — знакомый уворот Какаши, плавное движение, которое только он мог исполнить с такой непринуждённой уверенностью и ленивой походкой. — В итоге ты всё равно не узнаешь, — говорит Обито — или Джуби, но с его лицом. На его губах — приторная улыбка. — Думаешь, что понял, но на самом деле не знаешь ничего. Луна вспыхивает красным. Он смотрит в зеркало. — Подскажу, — говорит тот, кто в отражении, заговорщически. Его глаза изгибаются в нечто зловещее. — Почему именно Какаши? Он улыбается себе. — Годжо Сатору спросил, — пауза. Что-то назревает. — И знаешь, почему он спросил? Зеркало с каждой секундой становится яснее. — Он думает, что они родственники, Обито. Мир трескается. Луна рассыпается вдребезги… Обито снова в Камуи. Где-то в груди — фантомная боль, будто удар грома. Но его сердце — это пустая могила.

***

Это место в ужасном состоянии, думает Кэндзяку с чем-то похожим на отвращение. Старое, полуразрушенное, на грани исчезновения. Он не понимает, почему кто-то захотел бы остаться здесь добровольно. Но с другой стороны, Кэндзяку не знает, как устроено мышление самой новой особого ранга проклятой души, что явилась в их мир. Пора познакомиться, думает Кэндзяку. И знакомство должно быть по-настоящему грандиозным.